Исцеление крови

Свечи из сала баальских жуков медленно оплывали, роняя густые, тяжелые капли на матово-черную броню. Покои библиария Аримана — тезки того самого, проклятого, но рожденного Девятым легионом — тонули в вязком мареве благовоний. Воздух был тяжелым, почти осязаемым. Сам библиарий уснул прямо над древним свитком, измученный непрерывным ментальным эхом приближающегося флота-улья. И ему приснился сон. Но не тот привычный кошмар, пропахший медью, гарью и воплями «Духа Мщения». Ему приснился живой Баал. Не выжженный радиоактивными бурями. Не мертвый. Живой. Он видел Великого Ангела. Сангвиний не сражался и не держал в руках пылающее копье. Он сидел на обломке скалы, поджав огромные белоснежные крылья, а вокруг него жались грязные, испуганные дети пустыни. В руках примарх держал странный струнный инструмент древней Терры — скрипку. Его огромные пальцы двигались с невозможной, почти ювелирной осторожностью, и из-под струн лилась музыка — щемящая, светлая, полная тоски по дому, которого эти дети никогда не знали. Ангел улыбался. Он тихо говорил что-то детям, и в его голосе не было ни величия полубога, ни грома завоевателя. Только бесконечное тепло. Любовь. Та самая, которой не страшно доверить собственную душу. Он отдавал им свет. Весь. До последней капли. Ариман проснулся от собственного крика. Сердце билось о ребра, словно пойманная птица. По вискам стекал холодный пот. Но привычной тяжести в голове не было. Не было вечного давления, будто в череп вбили раскаленный гвоздь. Вместо этого внутри стояла хрупкая, звенящая тишина. Словно из старой, гноящейся раны наконец вытащили ржавый осколок. Он не стал ждать утра. Наплевав на субординацию, библиарий ворвался в покои Первого Капеллана ордена — тяжело дышащий, с безумным блеском в глазах — и потребовал лишь одного: Права говорить на утренней Литании Очищения.

***

Центральный плац Крепости-Монастыря. Тысячи Кровавых Ангелов стояли ровными когортами под давящим свинцовым небом Баала. Воздух был пропитан предчувствием скорой бойни. И безумия. У многих братьев в глазах уже тлел знакомый багровый огонь. Черная Ярость скреблась в ворота их разума, как голодный зверь. На возвышение поднялся Ариман. Без шлема. Бледный. Изможденный. Но спокойный. Первый Капеллан коротко кивнул, давая ему право говорить. — Братья! — голос библиария, усиленный вокс-решетками, прокатился над замершим плацем. — Веками мы выходим сюда, чтобы помнить Его смерть. Мы выучили Его боль, как священное писание. Мы готовы подохнуть, захлебываясь эхом Его последнего крика. Но сегодня... сегодня я увидел истину. По рядам прокатился глухой ропот. Нарушить канон Литании было почти ересью. — Да! Наш Отец погиб! — Ариман шагнул вперед, и его голос ударил по строю, словно гром. — Да, Он познал чудовищную боль предательства и оставил ее эхо в нашей крови! Но неужели вы правда верите, что Он оставил нам только страдание?! Он обвел взглядом замерших гигантов. — Вспомните! Хотя бы на миг выберитесь из той кровавой могилы, в которую нас загнал Хорус! Вспомните, как Он смеялся, встречая нас после побед! Вспомните, как пел гимны Терры вместе со своим легионом! Как учил нас живописи, каллиграфии, скульптуре — лишь бы мы не стали зверями в человеческой коже! Вспомните, как от звуков Его скрипки стихали бури внутри наших душ! Голос Аримана дрогнул. — Он оставил нам Свет, братья... Весь свет, что у Него был, Он перелил в нас. В наши сердца. В нашу кровь. Он потерял жизнь. Потерял Империум. Потерял будущее... Но Он потерял не всё. Библиарий стиснул кулак. — Он не потерял нас. На плацу воцарилась абсолютная тишина. Даже ветер будто замер. И багровый туман в глазах тех, кто уже стоял на краю Черной Ярости, начал медленно рассеиваться. Вместо безумия там впервые за долгие годы появилось что-то другое. Осознание. Память. Жизнь. — И пусть тысяча демонов пожрет мою душу, — прорычал Ариман, вскидывая кулак к небу, — если мы позволим ярости, тиранидам, оркам или проклятому варпу уничтожить то, чем Он дорожил! То, ради чего Он жил! Его Свет станет нашим щитом! А наша сила — Его руками! Мы больше не Рота Смерти! Он расправил плечи, будто сбрасывая невидимую тяжесть десяти тысяч лет. — Мы — живое продолжение Сангвиния. Так соберись, Девятый легион. Соберись, брат! Над плацем повисла оглушительная тишина. Космодесантники смотрели друг на друга, словно видели впервые. По суровым, исполосованным шрамами лицам текли слезы — но не слезы ярости или бессилия. Это были слезы памяти. Слезы по утраченному свету. Братья медленно выпрямляли спины. И на краткий миг чудовищное напряжение, державшее сынов Сангвиния в стальных тисках десять тысяч лет, отпустило их. Высоко над плацем, на балконе крепости, стоял Магистр Данте. Золотая Посмертная Маска Сангвиния скрывала его лицо, но те, кто находился рядом, заметили, как дрогнули плечи древнего воина. Данте медленно опустил голову. И впервые за последние три столетия глубоко, свободно вздохнул. На одно короткое мгновение груз полутора тысяч лет бесконечной войны показался ему почти невесомым.

***

Спустя несколько недель инквизиторские отчеты и архивы аудиозаписей достигли Макрейджа. В своих покоях, среди бесконечных голографических экранов и гор свитков, сидел Робаут Гиллиман — Лорд-Командующий Империума. Он молча перечитывал стенограмму речи какого-то баальского библиария. Снова и снова его взгляд возвращался к одной строчке: «Он потерял не всё. Он не потерял нас.» Гиллиман медленно поднялся из кресла и подошел к огромному панорамному окну. За бронированным стеклом сиял безупречно упорядоченный мир Новой Армиды — холодный, рациональный, почти стерильный. Примарх тяжело оперся ладонями о подоконник и посмотрел куда-то сквозь звезды. Туда, где во тьме далекого космоса лежал Баал. — Брат... — почти беззвучно произнес он. На суровых губах Гиллиманa появилась едва заметная, усталая улыбка. — Ты мертв уже десять тысяч лет... а все еще продолжаешь дарить нам свет. Еще несколько секунд он стоял неподвижно. А затем вернулся к столу, вывел на экран мерцающие таблицы логистики Третьего Сектора и снова погрузился в работу. Война продолжалась. Но теперь в галактике стало чуть меньше тьмы.