Даже шут иногда хочет любви

Прошла неделя, которую Гоголь провёл как на иголках. Хитрая крыса Достоевский, так и не вернул ему его личный дневник. Николай за это время, из за переживаний даже не выздоровел, хотя раньше он не болел дольше, чем три дня. Каждый день блондина проходил одинаково. Он просыпался с мыслями о том, кто мог взять его дневник, пил лекарства, пытался позавтракать, но его аппетит всегда куда-то пропадал. А потом, засыпал с той же мыслью. В таком режиме, он только лишь терял вес и выращивал круги под глазами. Николай предпочёл не выходить из комнаты и питался только раз в день. Ему было плевать на то, что его игнорят, ему было важно узнать, кто стащил его маленький секрет. Такими темпами, он бы и до смерти себя довёл, пока на пороге его комнаты не появился Фёдор с хитрой ухмылкой. — Гоголь, ты не это ищешь? — Достоевский помахал блокнотом Николая. Блондин с ужасом посмотрел на Достоевского. — отдай... — ну уж нет. Не так все просто. У меня есть условие. — какое условие?... Достоевский ухмыльнулся и проговорил с явным наслаждением: — я отдам тебе блокнот, только если ты больше не будешь доставать остальных и будешь сидеть ниже травы тише воды... — Я СОГЛАСЕН! — не задумываясь ответил Гоголь, в надежде, что ему вернут блокнот. Так и произошло. Брюнет вернул ему его вещь. Гоголь сдержал обещание. Уже месяц он был неестественно тихим, и даже пошёл на поправку. Остальные даже перестали его игнорировать. Но им стало как то не хватать вечного шума и того, что их постоянно кто то бесит. Уже через полгода, они все, в мыслях хотели вновь увидеть старого Гоголя и вновь поорать на него. Из-за того, что не было разрядки в спорах с Гоголем, и не на кого было покричать, все в организации уже переругались между собой, а Фёдор пытался придумать что-то. Николай перестал быть козлом отпущения, и всë пошло под откос. Фёдор решил как то вернуть эмоциональность Гоголя, чтобы тот вновь стал "шутом". Коля же, в последнее время чувствовал какую-то лёгкость от того, что ему не надо претворятся. Блондин шёл по коридорам в сторону выхода в сад. В последний месяц, он открыл у себя талант к рисованию, о котором не знал, и теперь, буквально каждый день в свободное время, любил рисовать цветы в саду. Теперь, все коридоры были увешаны картинами цветов. Только вот у него был принцип, рисовать всё в чёрно белых тонах. Не потому, что он не любил рисовать в цветах, просто он понимал, что цветные картины - это выражение эмоций, а он не знал что чувствует, и поэтому, просто рисовал всё в чёрно белом цвете. В очередной день рисования, к нему подошёл Фёдор. Когда Николай заметил его, он хотел было натянуть улыбку, но вовремя опомнился. — Ты что то хотел?... — парень говорил непривычно тихо. — нет ничего... Просто было интересно что ты рисуешь... — Фёдор ответил неестественно эмоционально для себя. — ну, я как обычно... Цветы... Следующие 20 минут прошли молча. Брюнет думал, как ему вернуть прошлого эмоционального Гоголя. По его плану, он влюбит его в себя, и внушит ему, что тому надо показывать все свои эмоции, а потом, просто скажет, что они слишком разные и им лучше разойтись. План был идеальным, по меркам Достоевского. Последующий месяц, Фёдор стал слишком много времени проводить рядом с Гоголем. Он постоянно пытался как то заговорить, или просто наблюдал за блондином. Николай сам начал замечать, что стал сближаться с "Дост-куном", и это почему-то пугало его. Достоевский всегда казался в глазах всех, чем-то недоступным и непонятным, а тут, он буквально готов открыться своему подчинённому. Ну по крайней мере, так думал Гоголь. Очередной выходной, и Николай как всегда пошёл рисовать. Федя был как тень, всё время рядом. И вот мазок. Ещё один. И ещё. Первая цветная картина Гоголя. На картине был ярко жёлтый цветок, с темно зелёными листьями, а с краю, на цветке сидела пестрая красно-рыжая бабочка. Белобрысый сам удивился, когда увидел свою работу. Это не ушло от глаз Федора. — Очень красиво — тихо сказал Достоевский. — Спасибо — неожиданно смущённо сказал Гоголь. — Мне кажется, тебе лучше рисовать в цвете — учту, Дост-кун. Мимо проходящий Сигма, резко затормозил от увиденного. Он привык видеть черно-белые картины по всему коридору, но это... Это было изумительно. Так просто, но так красиво. — Это так... Удивительно... — отмерев, сказал Сигма, и пошёл звать Гончарова, чтобы тот увидел это. Гончаров недовольно шел за Сигмой, который отвлёк его от прослушивания Чайковского. Он ожидал увидеть очередную черно-белую картину, но то, что он увидел, явно превзошло его ожидания. — Это... Как Лунная соната Бетховена... Так же не подлежит объяснениям... — тихо сказал Гончаров. С общим согласием, эту картину повесили на кухню, которая была как раз в жёлтых тонах. Федор все так же продолжал быть почти всегда рядом с Николаем, чтобы воплотить свой план. Но пока, у него это плохо получалось. Как бы странно не звучало, но Гоголь очень не любил разговаривать "по душам", и это напрягало Федора, потому, что ему надо было как можно быстрее осуществить задуманное. Ждать Достоевский не очень любил. Но он понимал, что вызвать у человека, которого сломали ещё в детстве, доверие - это что то очень сложное. Но тут, главное проявить терпение. И так, постепенно, они сближались. Правда, сейчас, они были на этапе того, что Гоголь мог немного рассказывать о себе, но если Федя хоть немного отвлекался на что-то, Коля прекращал рассказывать, и потом ещё долго не поднимал эту тему. И это раздражало Федора, но тот мастерски скрывал свои эмоции, даже не напрягаясь, и делал вид, что все нормально. И Николай верил в это... Он надеялся, что Достоевскому реально интересно то, что он рассказывал. В таком темпе, прошло около месяца, и за это время, ничего особо не изменилось. Но вот, после очередного прерванного рассказа, Фёдор не выдержал, и чуть прикрикнул: — Да сколько можно! Ты когда нибудь уже расскажешь о себе что то полностью!? — но потом вовремя опомнился, и спокойно сказал — Извини...