Джо

Утро началось с того, что я не смогла вспомнить, какой сегодня день недели. Не число — число я знала примерно, август, двадцать какое-то. А именно сам день: вторник или, может быть, среда. Это перестало иметь значение ещё в июле, когда из моей жизни окончательно исчезло любое подобие расписания. Раньше были курсы по вторникам и четвергам, был Берг с его вечными дедлайнами — была хоть какая-то твёрдая сетка, на которую можно было опираться, чтобы не потеряться в пространстве. Теперь дни превратились в безликую, однородную массу, перетекающую один в другой без швов. Я долго лежала и неподвижно смотрела в потолок. Остин уже ушёл. Я смутно, сквозь сон, помнила глухой стук входной двери, когда ещё не успела проснуться до конца. Встала я не сразу. Просто в какой-то момент тело само, без участия мыслей, приняло решение: пора. Я медленно прошла в ванную, включила воду и умылась. Из зеркала на меня смотрело привычное за последние месяцы лицо. Короткие, аккуратно уложенные волосы. Правильные черты. Это отражение казалось одновременно и моим, и совершенно чужим — чем-то промежуточным, застывшим на полпути. День прошёл так, как проходили все дни. В августе Нью-Йорк всегда вымирал. Город плавился от липкой, удушливой жары, и все, у кого была такая возможность, сбегали подальше от раскалённого асфальта. Но Остин не любил отпуска. Мы ни разу их не обсуждали — я просто знала, что он никуда не поедет. Ему нужно было оставаться здесь, внутри своей идеально отлаженной системы, которая не останавливалась даже летом. Остин не выносил хаоса чужих мест; ему нужно было контролировать пространство вокруг себя, а в этой квартире и в его библиотеке контроль был абсолютным. И я оставалась здесь вместе с ним. Запертая в чужом августе. Я убрала в комнате. Протёрла полки — его книги стояли ровно, мои были задвинуты в самый конец, почти за край. Я протёрла и те и другие одинаково. Потом сидела в кабинете. За окном внизу кто-то смеялся. Я смотрела в окно и думала ни о чём, пока не поняла, что смотрю уже долго и ни о чём не думала. Это тоже стало привычным. Около четырёх я пошла на кухню. Я не открывала окно. Остин не любил впускать улицу в дом: раскалённый, грязный воздух лета. Достав курицу из холодильника, разложила на столе доску и нож. Пока я резала лук поймала себя на мысли, что из моих движений полностью исчезла прежняя неуклюжесть. Я больше не роняла приборы, не суетилась и не проливала соус на столешницу. Мои кулинарные способности за эти месяцы выросли до какого-то хирургического, автоматического совершенства, но в этом не было куража или радости. Я просто переняла его ритм. Готовила спокойно, размеренно, почти не задумываясь — тело само знало правильный угол наклона ножа, идеальную толщину нарезки и нужные пропорции специй. Я двигалась по кухне беззвучно и безошибочно, словно отлаженный механизм, который просто не имел права на сбой. Слёзы тогда шли сами — от лука, и я не вытирала их. Резала мерно, ровно, как учили: не пальцами вперёд, кончики подогнуть. Я всё делала правильно. К половине седьмого ужин был практически готов. Курица томилась в духовке, соус доходил на плите, наполняя кухню вкусным ароматом. Оставалось только нарезать хлеб и переложить его в корзинку. Я открыла верхний шкаф, чтобы достать корзинку. Она стояла справа. Но взгляд сам собой зацепился за левую полку — ту, самую дальнюю, куда я убрала её несколько недель назад, когда поняла, что лучше убрать с глаз долой. Кружка с летучим котом. Я не помнила, как протянула руку и взяла её. Просто вдруг обнаружила, что держу её в ладонях. Глазурь немного облупилась у основания с одной стороны, там, где я всегда придерживала её большим пальцем. Что-то в горле перехватило — тихо, без предупреждения. Я не поняла сначала. А потом осознала, что плачу уже не от лука. Горячие слёзы катились по щекам, пока я стояла посреди его кухни и смотрела на этого дурацкого кота. Я не вытирала их. Просто стояла, чувствуя, как внутри на долю секунды оживает прежняя Джо. И именно в этот момент в прихожей раздался звук ключа. Резкий, одним коротким движением. Сердце мгновенно оборвалось и упало куда-то вниз. В панике я даже не подумала о том, чтобы убрать кружку обратно в шкаф — я просто судорожно опустила её на столешницу прямо перед собой, рядом с разделочной доской, и слепо схватилась за нож. Глаза заволакивало влагой, пальцы мелко дрожали, а в голове стучала одна мысль: успеть, переключиться, сделать вид, что всё в порядке. Я принялась быстро, лихорадочно резать хлеб. Он прошёл в прихожую, снял пиджак. Потом зашёл на кухню — я слышала его тяжёлые, размеренные шаги — и остановился прямо за моей спиной. Его присутствие мгновенно заполнило всё пространство, вытесняя воздух. Я замерла, спиной чувствуя его холодный, оценивающий взгляд на своих руках. — Нож держишь неправильно, — негромко сказал он. Я не ответила, замерев над доской. Из-за той минутной слабости у шкафа я действительно перехватила рукоять слишком близко к лезвию, нарушив его инструкцию. — Продолжай, — тихо скомандовал он. Я сглотнула вставший в горле ком и продолжила резать. Ошибка была исправлена, система снова работала без сбоев. Остин прошёл чуть вперёд вдоль столешницы, осматривая кухню. Остановился у плиты, заглянул в кастрюлю с соусом. — Температура слишком высокая, — произнёс он. — Пригорит. Я послушно шагнула в сторону и убавила огонь. Я не смотрела на него. Просто боковым зрением улавливала это смазанное движение руки сверху вниз, к столешнице. На секунду это движение будто прекратилось, зависло в воздухе над самым столом. Повисла странная, плотная пауза. А затем раздался звук. Не громкий — короткий, сухой. Как что-то тяжёлое ударяется о плитку. Я резко обернулась. Кружка лежала у его ног. Летучий кот раскололся пополам — ровно, по идеальной диагонали. Глазурь в мелких трещинах. Остин уже отвернулся к холодильнику, даже не взглянув вниз, будто уничтоженная вещь была просто соринкой, случайно оказавшейся на его пути. — Убери, — сказал он. Голоса гудели в голове: «Этот кот — твой духовный портрет» «Если ты сейчас не пойдёшь со мной...» «Подожди. Подожди» «Нож держишь неправильно» Рука двинулась сама. Остин повернулся. Короткое движение. Горизонтальное, быстрое. Лезвие обо что-то споткнулось, а потом пошло легко. Я не услышала крик. Звук был другой — влажный, короткий, как будто он поперхнулся. Руки сразу пошли к горлу. Он сильно качнулся вперёд, ударился плечом о дверцу холодильника и стал заваливаться боком, сползая по ней вниз. В этот момент его голова неестественно запрокинулась, и я увидела его профиль. Лицо. Растерянное. Первый раз за всё время оно было просто растерянным, потрясенным, лишенной всякой былой уверенности. Потом он окончательно осел. Пальцы скользили по металлу, хватали воздух. Потом — пол. Я стояла с ножом. И смотрела. Кровь расходилась быстро. Слишком быстро. Я оказалась на коленях рядом, даже не помню, как опустилась. Прижала руки к его шее. Кровь шла между пальцами — тёплая, тёмная, её было много. Я давила сильнее, до боли. Пыталась удержать. Что-то удержать, не знаю. — Подожди, — сказала я. Голос был чужой, скрипучий. — Подожди. Он смотрел на меня. А потом перестал. Взгляд просто ушёл куда-то мимо. А я всё равно держала. Давила. В голове что-то замкнуло, я начала ладонями собирать кровь с плитки. Пыталась поднести обратно к ране, вернуть её назад, запихать внутрь. Руки были красными по запястья, слезы капали на пол, растворяясь в красной луже. Я собирала её с пола и прикладывала к шее, снова и снова. В какой-то момент до меня дошло. Он не дышит. Я убрала руки. Посмотрела на них и застыла. Сколько я сидела на полу — не знаю. Вытяжка над плитой гудела. Соус пригорал — я слышала запах, далёкий, как из другой комнаты. Холодильник работал — ровный, привычный звук. Я смотрела на осколки кружки. Кот лежал в двух частях. Между ними — небольшая лужа. Я убрала руки. Посмотрела на них. Встала. Наступила босой ногой прямо на осколок. Хрустнуло. Боли не было. Кровь на полу смешалась с моей. Шаг. На паркете остался красный след. Пятка, пальцы. Ещё шаг. Я открыла окно настежь, уже можно. Десятый этаж. Вытяжка над плитой гудела. Холодильник работал. Соус пригорал. Я сделала шаг.