Не мечом, так сердцем

Не в кою-то пору, не в нынешню, А во давнюю годинушку, Что старее, чай, столетнего Дубравного коренья, - Жил-был царь, всея земли держатель. Был он нравом крут, да лицом пригож, Богатства имел несметные, Да и род его был достойный весь. Всё ладом шло, по-хорошему: Мужики пахали, купцы торгами, Промыслы вершили, попы молебны О здравии царском правили. Но напасть пришла незваная, Из-за тёмных гор, из-за синих вод, Где туман лежит вековечный, Где сам Ворон в обход летает. Повадилось там чудище лютое, Трёхглавое, змеиное, В земли русские летать. Как нахлынет - тьма крылами закрывает, Вихрь подымет - лес клонится, А уж как заревёт - звери в норах мрут. И наибольшая у него забава - Красавиц похищать. То девку-чернавку со дому уволокёт, То боярышню из высокого терема, То купеческую дочь, что под венец снаряжена. Стонет земля, плачут матери, Царь в палатах хмур сидит - ни потешен, ни радошен. А в том граде, у околицы, Где кузнечный жар полыхает, Где молот бьёт спозаранку, Жил-был кузнец, мастер славный. Дочь у него росла, Варварою звана. Не была она царевна-лебедь, Не была тонкошеяя-белолица, - Полнотела да румяна, Светлоруса коса до пояса, Очи - словно небеса в полдень, Синие, ясные, с добротою. Сердцем тиха, нравом робка, Боится громкого слова, Боится лихого взгляда, А пуще того - неправды людской. Глядит Варя, как отцы-матери Дочек прячут по чуланам, Как невесты в платках горючих Обручальные кольца царапают. Сердце девичье надрывается, Хоть сама боится пуще прочих. Тут царь-батюшка, мыслью маяся, Клич кличет на торговой площади: «Эй, вы, добры молодцы, Воины да богатыри! Кто того Змея одолеет, Кто порушит напасть проклятую, Тому - полцарства в придачу, Да казна моя, да дочь моя в жёны!» Площадь гудит, народ собрался. Молодцы стоят, в землю глядючи, Кто за саблю хватается - да рука трясётся, Кто на коня садится - конь под ним валится. Нет охотника на погибель идти. Молчат ратники, мечутся бояре, Толку нет - одна боязнь великая. Тут, из самого заднего ряду, Где бабы с коробами стояли, Где хворые да немощные, Выходит Варвара. Тихонько так, словно крадучись, Голосок подала робкий: «Государь... дозволь... я попробую...» Как тут шум поднялся по площади! Кто за живот схватился от смеху, Кто руками всплеснул - «Одурела!», А иные с гневом закричали: «Срам-то какой! Стыд-то какой! Неужто мужики перевелись, Что девка за нас заступается? Али мы бабьими подолами Ворога станем пугать?» Звонкий хохот ударил в небо, Покраснела Варя, словно маков цвет, Слеза скатилась на рукавчик, Поклонилась царю молчаливо И ушла в ворота, не оглядываясь. Бредёт она к дому, ноги ватные, На душе - кошки скребут. А уж за спиной шепотки змеятся: «Гляньте, дура! Куда ж ей, толстой, Против чудища трёхглавого? Разве што чугунком с печи швырнуть! Сидела бы дома, пряла кудельку, А не лезла в мужицкое дело». - «И то верно, - вторит третья баба, - Только нас посрамит». Варя двери закрыла на засовы, Встала у горна, где отец кует. Молчит, только губы кусает. А отец, кряжистый да седоусый, Молот опустил, вздохнунул тяжело: «Слышал, дочка. Не кручинься. Зря ты на люди-то вышла. Ихний смех - что вода с гуся. А твоя правда - она в сердце. Коли робеешь, не дело затеяла. Страх - он силу вяжет». А Варя глядит в окошко, Туда, где за околицей чернь-туман встаёт, Где чудище тех красавиц В своё логово тащит тёмное. И чует она: хоть робка, хоть слаба, А не может дома сидеть, Зная, как там девушки маются. Встала, кулачки сжала маленькие, Зубом прикусила губку дрожащую. И сказала себе потихоньку: «Нет, не ради полцарства, Не ради похвалы молодецкой. Ради тех, кто плачет во тьме, Ради правды, что выше страха. Пойду. Хоть сама и трусиха. Пойду, одначе». И пошла она в кузницу к батюшке, Да не прятаться за заслонку - Кова ть себе долю ратную. А что из этого вышло - О том в другой главе поведано будет, Коли слушатель не разленится Да уши свои не заткнёт.