Сменить бы пластинку

Ночь. Убежище. Тишина, которая не лечит. Всё началось со звука. Скребущий, мокрый звук — будто кто-то волочил тяжёлое тело по бетону. Ноа замер на улице. Темнота была такой плотной, что она давила на глаза, заставляя моргать впустую. Где-то капала вода. Пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё — сладковато-гнилостным, от чего желудок сворачивался в узел. — Лестер? — позвал Ноа. Голос прозвучал глухо, как под водой. Никто не ответил. Ноа двинулся вперёд. Ноги скользили по холодному, липкому асфальту. Он знал это место. Улица у заброшенного дома. Та самая , где Лестера из машины выдернуло отродье, и чуть не убило.. Только сейчас всё было иначе. Слишком тихо. Ни одного шороха. — Лестер! — громче, уже с ноткой паники. И тогда он услышал дыхание. Тяжёлое, рваное, с булькающим присвистом. Где-то впереди, метрах в десяти. И ещё — знакомый запах. Куртка Лестера. Порох. Сухари. И поверх всего этого — железный, острый запах крови. Ноа побежал. Ноги скользили по чему-то влажному, но он не смотрел вниз. Не хотел знать. Просто рванул вперёд, в темноту, и через несколько шагов споткнулся обо что-то мягкое, тёплое. Он упал на колени и нашарил рукой — куртка. Знакомая, с вытертыми рукавами, та самая, которая пахла сухарями и дымом. Вся мокрая. Липкая. — Лестер? Свет — откуда ни возьмись — залил пространство тусклой, жёлтой лампой. Ноа увидел его. Лестер лежал на боку, прижавшись спиной к земле. Его глаза были открыты, но смотрели в никуда. Правая сторона лица... её почти не было. Разорванная плоть, обнажённая кость, чёрная засохшая корка вместо щеки. Шея вся синяя, ее сильно сжимали. Рука — та, что пыталась защититься — висела под неестественным углом, пальцы скрючены, ногти содраны. А из груди, из того места, где должно было быть сердце, торчало нечто — серое, живое, пульсирующее. Тварь, которая всё ещё копошилась внутри, чавкая и перебирая хитиновыми конечностями. — Лестер! — закричал Ноа. Он рванул к нему, но наткнулся на что-то невидимое — стену. Прозрачную, гладкую, как стекло. Он бил по ней кулаками, левой рукой, правой, разбивая костяшки в кровь, но стена не поддавалась. — Ноа... — голос Лестера был чужим, скрежещущим, будто говорил не человек, а треснувший динамик. — Ноа, помоги... — Я здесь! Я здесь, слышишь?! Сейчас, сейчас я... Ноа колотил по стене с такой силой, что запястья хрустнули. Кровь заливала прозрачную поверхность, но она не трескалась, не ломалась. А Лестер смотрел на него единственным оставшимся глазом — здоровым, живым, человеческим — и в этом взгляде было всё: страх, боль, и странное спокойствие того, кто уже знает, что его не спасут. — Не смотри, — выдохнул Лестер. — Отвернись, Ноа. Пожалуйста. — Нет! Нет, я вытащу тебя, я... — Дурак, — Лестер улыбнулся. Кривой, страшной улыбкой разорванного рта. — Я же сказал... я всегда... сам выхожу... Он закашлялся. Изо рта хлынула чёрная жижа. Тварь в груди зашевелилась быстрее, вырываясь наружу. Лестер дёрнулся, выгнулся дугой и закричал. Заорал так, что у Ноа заложило уши. А потом крик оборвался. И наступила тишина. Ноа стоял по ту сторону стены, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел на тело. На то, что осталось от человека, который всего час назад смеялся, крошил сухари и называл его «занудой». Тварь вылезла полностью. Она походила на паука — чёрного, склизкого, с длинными сочленёнными лапами — и она повернула голову в сторону Ноа. У неё не было глаз. Но Ноа знал, что она его видит. — Забери меня тоже, — прошептал он, прижимаясь к стене. — Забери, тварь. Пожалуйста. Но она только склонила голову и скрылась в темноте. А Ноа остался стоять на коленях в луже крови, один, и не мог даже дотронуться до того, кого не спас. Было ощущение удушья, эта ситуация, его душила не давала вдохнуть.

***

Пробуждение

Он проснулся с криком. Не громким — сорванным, задушенным, таким, что соседние спящие даже не шелохнулись. Это был звук человека, которого душат собственным голосом. Горло саднило, во рту была горечь, а сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Ноа резко сел. Лоб был мокрым, волосы прилипли к вискам. Руки тряслись так сильно, что он не мог сжать их в кулаки — пальцы противно дрожали, выписывая мелкую, судорожную пляску. Он шумно втянул воздух — и не узнал запаха. Всё пахло потом, страхом, той самой сладковатой гнилью из сна. — Тш-ш-ш. Голос пришёл из темноты, мягкий, чуть сонный, но на удивление твёрдый. И в ту же секунду тяжёлая ладонь легла на плечо, сжала — достаточно крепко, чтобы Ноа почувствовал реальность, но не больно. — Тихо. Это я. Это сон. Ты в безопасности. Ноа дёрнулся. Первое движение — отшвырнуть, отбиться, потому что его только что душили во сне, и он не хотел, чтобы кто-то его касался. Но рука не убралась. Она только сжалась чуть сильнее, удерживая на месте. — Отвали, — хрипло выдавил Ноа. Голос прозвучал как чужой — низкий, сломанный, будто он накричался в голос. — Не трогай... не надо... — Не отвалю. — Лестер — это был Лестер, живой, тёплый, с запахом пороха и сухарей (никакой гнили, слава богу) — не убрал руку. Наоборот, пододвинулся ближе. — Дыши, Ноа. Слышишь? Это я. С тобой всё в порядке. Ноа замер. Грудь ходила ходуном, каждый вдох давался с хрипом, как будто в лёгких застряло стекло. Он не мог смотреть на Лестера. Не мог повернуть голову, потому что боялся увидеть разорванное лицо, пустой глаз, чёрную корку вместо щеки. — Отойди, — прошептал он, уже тише. — Я... я тебя ударю. — Ударишь? — В голосе Лестера промелькнуло что-то вродье усмешки, но мягкой, без издёвки. — Ты сейчас даже ложку не удержишь. Руки трясутся. — Заткнись. — А вот не заткнусь. Ты меня разбудил своим криком. Теперь страдай. Лестер убрал руку с плеча — Ноа на секунду почувствовал пустоту, холод, и это было хуже, чем чужое прикосновение — но затем тёплая ладонь легла на затылок. Осторожно, почти невесомо, она притянула голову Ноа вперёд, так что его лоб упёрся во что-то твёрдое и живое. Плечо Лестера. Грубая ткань куртки, под ней — горячее тело, и ровное, спокойное движение — вздох, выдох, вздох, выдох. — Слушай меня, — сказал Лестер прямо над ухом. — Всё хорошо. Я жую. Свои сухари и крошу как всегда. — Ты не жуёшь, — глухо отозвался Ноа. — Я бы слышал. — Тогда начну. Специально для тебя. И Лестер демонстративно хрустнул — прямо у его уха, громко и нахально. Обычный, дурацкий, совершенно неподобающий моменту звук. Ноа не засмеялся. Нет. Его всё ещё трясло, и перед глазами стояла картинка — тварь, вылезающая из груди, Лестер с пустой глазницей. Но этот хруст... этот идиотский хруст вернул его сюда, в реальность. В убежище. Где пахло сыростью, а не кровью. Где рядом сидел живой, дурашливый, неряшливый Лестер, который умудрялся доставать его даже в такой момент. — Ты невыносим, — выдохнул Ноа в куртку. — Это я уже слышал. Давай, дыши. Со мной. Вдох. Ноа послушался. Вдох. Выдох. Медленно. Так медленно, как только мог. Тело всё ещё дрожало, но уже не так мелко. Пот на лбу высыхал. Где-то в груди отпускало — не до конца, но хотя бы перестало душить. — Кто тебе снился? — спросил Лестер тихо. Ноа молчал. Долго. Пальцы вцепились в рукав куртки — откуда вообще взялась эта куртка? Он не помнил, когда успел за неё ухватиться. — Ты, — наконец сказал Ноа. — Ты там... — он замолчал. Не мог. Слова застревали в горле, как те комья страха. — Что я? — Не важно. — Ноа. — Я сказал — не важно. Но Ноа всё равно заговорил. Сорванным голосом, короткими рублеными фразами, как будто выплёвывал их по одному. — Там был на той улице. И эта тварь. Та, которая... Ну тебя схватила. Я не мог до тебя добраться. Стекло. Невидимое. Я разбил кулаки, но оно не ломалось. А ты лежал и... у тебя лица не было. Почти не было. И ты смотрел на меня. Одним глазом. И улыбался. И сказал — «отвернись». — Голос Ноа дрогнул, превратившись в шёпот. — А я не мог. Я просто стоял и смотрел, как ты умираешь. И ничего не делал. Он замолчал. Рука на затылке Лестера чуть сжалась. — Ну и дурак, — сказал Лестер, и в его голосе не было привычной шутливости. Только твёрдая, ровная уверенность. — Во-первых, я живучий. Во-вторых, Лэйн меня спасла. А если бы не спасла — я бы сам вылез. Я танцор. Гибкий. — Ты не танцор. Ты... — Кто? — Ты тот, кто вечно раздражает, — Ноа поднял голову. В темноте он наконец решился посмотреть на Лестера. Тот был прямо перед ним. Живой. Целый. С двумя глазами, чуть щурящимися в темноте, с лёгкой усмешкой на губах. — Идиот. Ещё какой. — Ага, — Лестер кивнул. — Идиот, который сейчас обнимает тебя, и ты не отпихиваешься. Ноа только сейчас понял, что его пальцы всё ещё сжимают рукав куртки, а голова почти лежит на плече Лестера. Он дёрнулся, чтобы отстраниться, но Лестер не отпустил. — Не надо, — сказал Лестер просто. — Трясёшься ещё. Посиди так. Никто не видит. — Мне плевать, кто видит. — Ну и отлично. Тогда сиди. И не дрожи. Я живой. Я здесь. Ноа замер. Дышать стало легче. Не потому, что Лестер что-то сделал. А потому, что он просто был. Тёплый, громкий, пахнущий сухарями и немного — совсем чуть-чуть — сладким, как те дамочки с яхт, о которых он когда-то рассказывал. — Ты плакал? — вдруг спросил Лестер. — Нет. — А кажется, что да. — Тебе кажется. Лестер не стал спорить. Он просто поднял руку и провёл пальцами по щеке Ноа — там, где холодная дорожка ещё не высохла. Ноа замер. Каждое прикосновение отзывалось внутри чем-то странным. Он должен был отдёрнуться. Должен был огрызнуться, сказать что-то резкое, колючее, чтобы восстановить дистанцию. Вместо этого он закрыл глаза. — Убери руку, — сказал он, но голос прозвучал не требовательно. Почти жалобно. — Не уберу. — Лестер. — Ноа. — Ты... — Я знаю. Они помолчали. В темноте кто-то заворочался, но не проснулся. Где-то капала вода — теперь это был просто звук, а не предвестник кошмара. — Ложись, — сказал Лестер, убирая руку. Ноа тут же почувствовал холод в том месте, где её только что не было. — Я посторожу. — Я не усну. — А ты попробуй. Лестер вдруг наклонился. Ноа почувствовал тепло его дыхания на виске, и затем — короткое, почти невесомое прикосновение губ. Поцелуй. Слишком быстрый, чтобы его можно было осознать. Слишком неожиданный, чтобы оттолкнуть. — Что... — начал Ноа, но Лестер уже отодвинулся. — Ничего. Просто чтобы ты знал: я живой. И я здесь. И никакие твари меня не заберут, потому что я слишком надоедливый, чтобы умирать. Ноа хотел сказать, что это глупость. Что поцелуи не спасают от кошмаров. Что он не ребёнок, которого нужно успокаивать. Вместо этого он лёг обратно на свою подстилку, натянул на плечи чью-то куртку — кажется, ту самую, в которой только что уткнулся лицом — и закрыл глаза. Лестер не ушёл. Он сидел рядом, привалившись к стене, и Ноа слышал его дыхание. Ровное, спокойное, живое. И чувствовал запах. Порох. Сухари. И немного сладкого. — Ты идиот, — сказал Ноа в темноту. — Я в курсе. — И я не плакал. — Конечно. — И если ты кому-нибудь расскажешь... — Никто не узнает, математик. Обещаю. Ноа замолчал. А потом, когда Лестер уже решил, что он уснул, услышал шёпот: — Спасибо. — За что? — За то, что ты есть. Лестер не ответил. Он просто улыбнулся в темноте и поудобнее устроился на посту. Сны в эту ночь больше не приходили. Ни к одному из них.