Побег

Подумать только: на эти рыжие волосы, в которые сейчас беззастенчиво зарываюсь руками, когда-то я могла лишь смотреть издалека. Каким неприкасаемым и недостижимым казался мне тогда Ральф, который теперь льнёт ближе и крадёт мои поцелуи. В тёплом свете пары свечей вязнет шорох снимаемых одежд. Он быстро приноровился расшнуровывать корсет — теперь справляется с ним удивительно шустро, освобождая меня от этой тесной клетки и тяжёлой ткани. Платье я небрежно оставляю бесформенной кучей на полу — самая бесполезная и лишняя сейчас вещь. Мне нравится, как он смотрит на меня. Почти кожей чувствую его скользящий по моему телу взгляд — я осталась в лёгкой нательной сорочке. Она похожа на ту, что была на мне, когда я поймала Ральфа за наблюдением за мной в щель приоткрытой двери. Теперь же он рассматривает меня не таясь, и мне нравится это мягкое наслаждение в его взгляде, любование и юная пылкость. Всё ещё не могу в нём уловить ни намёка на похоть. Каков же твой грех, лисёнок? Кажется, единственное, в чём он грешит — это любит меня. — Ты прекрасна, — говорит он, и я знаю, что об этом своём грехе он не жалеет. Интересно, скажет ли он так же, когда узнает, кто я? Будет ли смотреть таким взглядом, когда узнает, что я вовсе не создание Божье? Или, быть может, он уже это знает?.. Мне непривычно. Непривычно, что кто-то любит меня — а в этом я не сомневаюсь, ибо Ральф не тот человек, кто ляжет в постель без осознания своих крепких чувств. Мне надо радоваться такой удаче: любовь этого священника, моей будущей жертвы, очень поможет мне, когда настанет время совершить задуманное. Почему же меня это не радует?.. Я не могу устоять перед этой любовью, не могу. Постоянная мысль, что мне нужно будет его убить, медленно распарывает мою и без того больную душу. Я не смогу. Ральф оторопело ловит меня, когда я в два шага налетаю на него, впечатываясь в его тело. Он едва не оступается от моего напора, а я прижимаюсь к его губам с каким-то горьким, диким отчаянием — мы едва не стукаемся зубами. Ральф не знает, чем я терзаюсь, а я решительно не хочу об этом думать. Не сейчас, только не сейчас. Хочу освободиться от этого хотя бы на мгновение — и в это мгновение забываюсь в Ральфе. Это мой побег от реальности, и он бежит вместе со мной. В свете свечей по стене моих покоев скользят наши тени. Куда-то в сторону, к моему ненужному платью, отправляется и всё остальное — и ласковые юношеские руки спускают с моих плеч бретели сорочки, и она падает вниз, растекаясь у моих ног подобно воску от тех самых свеч. Тени на стене сплетаются воедино — Ральф исступлённо покрывает поцелуями мою шею, всё ещё боясь ненароком оставить на ней метки, а я не стесняюсь и вдоволь сама помечаю его: пестреют засосы на плечах, ключицах, у основания шеи, но выше не поднимаюсь, чтобы их не было видно из-под воротника рясы, которую он наденет утром. Провожу по пятнам языком — он жалобно стонет на выдохе, и всё во мне довольно урчит от его наслаждения и уязвимости, от этого дрожащего звука. Мой. Мой, и он хочет моим быть. Он надёжно держит меня в бережных, но крепких объятиях, не давая упасть, когда я одной ногой оплетаю его за бёдра лишь с одной целью — притереться ближе. Губами ловлю его сорвавшийся стон, когда мягко прижимаюсь к его животу своим, задевая член и улыбаясь от мгновенной реакции. Ральф ахает, когда, скользнув рукой между нашими телами, касаюсь головки. Он хватает ртом воздух, мычит что-то, закусывая губу, а я очарованно смотрю на его метания и плавным, мягким движением обхватываю ладонью, снова вытягивая этот беззащитный звук и наслаждаясь его восприимчивостью. Приникаю к его губам, утягивая в долгий, жадный с моей стороны поцелуй и провожу по всей длине от самого основания. Довольно чувствую, как он чуть сильнее стискивает меня в своих руках. Хочу утянуть его за собой к кровати, но мой взгляд цепляется за кресло за его спиной. Мгновенно пришедшая в голову мысль мне по душе. Мягко подталкиваю Ральфа, вынуждая пятиться назад. — Что ты... — он не успевает спросить, как натыкается ногами на кресло позади себя, а я с азартной улыбкой толкаю его в грудь. Последнее, что он видит перед тем, как потерять равновесие, — хищный блеск моих глаз. С коротким испуганным вздохом он падает в кресло и оттуда с растущим любопытством наблюдает за моим бесшумным приближением. Босиком делаю пару шагов, останавливаясь вплотную, а потом медленно вклиниваюсь ногой промеж его колен. Он смотрит на меня снизу вверх со смесью смущения и интереса, а потом всё же повинуется моему желанию и немного разводит ноги, позволяя мне шагнуть ещё ближе. Ральф не отводит от меня своих больших глаз, будто под чарами, хотя я не использовала никаких заклинаний. Пленённо наблюдает, как я склоняюсь к нему, одной рукой опираясь на спинку кресла у рыжей головы, а пальцами другой касаюсь его подбородка. — Как очарователен, — говорю негромко скорее себе, чем ему, но он тоже слышит. Вижу, как краснеют кончики его ушей, и не могу сдержать умилительный смешок. Укрепляюсь в своём желании довести его милое смущение до апогея. Целую его, но не даюсь, когда он хочет потянуть меня к себе на колени. Останавливаю его руки и заглядываю хитро в глаза. — Наберись терпения. Он не спорит, доверчиво вверяя мне контроль, и я удовлетворённо провожу большим пальцем по его нижней губе. — Умница, — тяну тихо, хотя не знаю, зачем это озвучиваю. Ральф замирает на пару мгновений и сглатывает, и я замечаю, что ему понравилось. Оставляю поцелуй на его губах, напоследок коснувшись его языка своим, и опускаюсь ниже: по шее, по ключицам, по уже стоящим там меткам. Вижу, как чем ниже стремлюсь — тем крепче Ральф сжимает подлокотник. Обласкиваю влажными поцелуями грудь и перехожу на мышцы живота, что мгновенно напрягаются от моего касания. Ральф выжидающе затихает, а я прислушиваюсь к его едва уловимому дыханию — отслеживаю каждый осторожный вдох по движению его живота. Вскоре совсем опускаюсь на колени между его ног, оставляю несколько поцелуев ниже пупка, а потом переключаюсь на внутреннюю сторону бедра. Усмехаюсь ехидно, зная, что Ральф взвинчен до предела, но не хочу сразу давать ему то, чего он со смущённым любопытством ожидает. Провожу языком по коже, чувствуя бегущие по ней мурашки, и слышу дрожащий выдох наверху, когда оставляю засос на внутренней стороне. Поднимаю взгляд на Ральфа: он наблюдает за мной с желанием и долей мучения, одной рукой стиснув подлокотник, а пальцы другой прижав к губам. Он смущён до той степени, что щёки и уши мало чем отличаются по оттенку от растрёпанных волос. Однако он упрямо смотрит мне в глаза, и я принимаю его вызов, даже если он мне его не бросал. Мне просто очень нравится испытывать его. Так, проверяя его упрямство на прочность, касаюсь губами у самого основания — он вздрагивает, но взгляд не отводит. Добавляю язык и слышу вздох. «Сейчас ты доиграешься, лисёнок», — после этой мысли я, не давая времени привыкнуть, беру его в рот почти наполовину, с нажимом широко проводя языком по головке, и упрямство Ральфа с треском рушится. Судорожное «ах!..» вязнет в жарком воздухе. Он ахает от неожиданности и внезапных ощущений и прячет взгляд под зажмуренными веками, запрокидывая голову. Всё его тело сводит от секундного напряжения. Я, в свою очередь, не даю ему опомниться и прохожусь языком по длине дальше. Беру глубже, расслабив горло, и слышу этот прелестный звук сверху: — М!.. То ли стон, то ли всхлип, который Ральф заглушает, прижав ко рту сжатую до побелевших костяшек ладонь. Меня распирает восторженный азарт — хочу услышать больше, хочу, чтобы скулил от наслаждения, которое целиком зависит от меня. Вытяну из него всё до последнего стона, доведу до умопомрачения, заставлю гореть в этой чудесной агонии. Не замечаю, как сама теряюсь в своём ритме. То почти выпускаю его изо рта, то погружаю глубже; обласкиваю только головку, обхватывая губами, и в это же время ладонью прохожусь по остальной длине. Воздух в комнате будто сгущается от желания и жара, и в нём тонут влажные звуки даримого удовольствия и перекрывающие их рваные, сбивчивые стоны. У меня всё внутри болезненно, триумфально сводит, когда с искусанных губ срывается это чудесное: — Миледи... Нахожу его руку на подлокотнике и притягиваю к себе, чтобы он коснулся моих волос. Поначалу он осторожно и даже немного робко накрывает дрогнувшей ладонью мой затылок, однако с сорвавшимся всхлипом затем зарывается в пряди, когда я беру член глубже в рот. Он слепнет от избытка ощущений и машинально чуть подаётся бёдрами навстречу. Он почти на пике, ещё немного — и сорвётся в пропасть, к которой я так старательно его подводила. — Постой... — шепчет Ральф едва разборчиво. Я делаю вид, что не слышу, и вбираю глубже, плотнее обхватывая его губами почти у основания. Он крупно вздрагивает, шумно втягивает воздух сквозь сжатые зубы, откинув голову на спинку кресла, и выстанывает беззащитное, страдальческое «миледи...». — Ах... Подожди, подожди... Это он произносит уже отчётливее, и я слышу в его беспомощном голосе оттенок тревоги. Я знаю, о чём он тревожится. Боится не сдержаться, сорваться, не успеть отстраниться — считает, должно быть, что оскорбит меня этим. Так страшится унизить меня, что хватается дрожащими пальцами за мои плечи. Чувствую слабое давление, хватку его ладоней: Ральф хочет остановить меня, поднять с колен. Зовёт меня, однако я игнорирую, пряча азартный блеск своих глаз под прикрытыми веками. Он всё ещё почти всей длиной во влажном, жарком плену моего рта, и я не намерена его отпускать. Если я чего-то хочу — довожу до конца, особенно когда меня так мило умоляют не делать этого. — Прошу, прекрати... — его шёпот на грани — услада для моих ушей, и не описать этого удивительного удовольствия, которое сгущается внутри от его бесполезных попыток остановить и оградить меня. О, как ты очарователен в своей обходительности, в своей прекрасной невинности, которую не теряешь, даже когда меж твоих колен женщина, готовая, в принципе, исполнить любое твоё пожелание. Поверь, мой милый, святой Ральф: все мужчины, что были до тебя, хотели этого настолько, что готовы были ничтожно меня принуждать. Однако ты, даже на грани оргазма, продолжаешь ставить меня выше любых своих желаний. Тебе важна я, а не единичное удовольствие. И от осознания этого меня распирает изнутри странное, глубокое и непривычное чувство. И возбуждение. Я и не знала, что бережное отношение ко мне способно заводить меня куда сильнее любых других уловок тех, кто, бахвалясь, зовут себя «дамскими угодниками». Я скольжу ближе к концу, но всё ещё не выпускаю его изо рта, только чтобы взглянуть вверх. Вижу, как Ральф, распалённый, растрёпанный, жмурится от каждого моего действия и тяжело дышит. А я пленённо рассматриваю это новое, чуть жалобное выражение его лица, на которое всё ещё не могу наглядеться. Он сгорает в своём удовольствии, и я вижу это по красным щекам и кончикам ушей, по изогнутым сведённым бровям и закушенной нижней губе. Мой прекрасный лисёнок. Он будто чувствует мой взгляд и, приоткрыв замутнённые глаза, устремляет на меня широкие зрачки. И видит в выражении моих — таких же широких — ответ: я не прекращу, как ни проси. Впрочем, просить ты можешь — повиноваться я не стану, но с удовольствием послушаю твой чудесный дрожащий голос. Ты невероятно звучишь в своей сладкой агонии. Всё ещё смотря в его потемневшие радужки, я с влажным звуком широко прохожусь языком по головке. О, какой он чувствительный, какой восприимчивый. Ральф со стоном вжимается затылком в спинку кресла, но я успеваю заметить, как закатываются от удовольствия его глаза, перед тем как скрыться под зажмуренными веками. Он всё ещё держится за мои плечи, но больше не пытается потянуть наверх, чтобы поднять меня на ноги — Ральф сдался мне и моим намерениям. Хочу победно улыбнуться, но вместо этого высоко скольжу ладонями по мужским бёдрам, хватаясь за них и фиксируя на случай, если всё-таки вздумает дёрнуться, и беру его глубже, вновь погружая в свой горячий рот. Чуть втягиваю щёки, внутри провожу языком по длине, обволкаивая влагой и жаром. Чувствую, как напрягаются мышцы под моими руками, и слышу полустон-полувсхлип — Ральф вновь прижимает тыльную сторону ладони к своим покусанным губам. Его дыхание срывается, он мечется, переполняемый ощущениями, а я слышу это лихорадочное «миледи, миледи, миледи...» и забываю всё на свете. В эти мгновения я свободна от М, свободна от проклятия и от всего мира — и потому счастлива. Я помню лишь об одном человеке, что занимает сейчас все мои мысли. Ральф, задыхаясь, рвано хватает ртом воздух. Его тело напрягается каждой мышцей. Вижу, как, боясь сжать мои волосы и ненароком сделать мне больно — хотя я была бы не против, — он цепляется одной рукой за подлокотник кресла, едва не впиваясь в него ногтями. Чувствую накрывающий его оргазм и пульсацию члена во рту, напоследок обхватывая его плотнее, подстёгивая, подталкивая к самому краю. Ральф стонет беспомощно в прижатую к губам ладонь — которую, кажется, укусил, — и изливается внутрь, ибо иного выбора я ему не оставила. Семя, смешавшись со слюной, стекает по стенке горла, и я не спешу отстраняться, отмечая, что, насколько могу помнить, впервые делаю это не без удовольствия. Ральф обмяк в кресле, запрокинув голову и тяжело дыша. Осторожно выпускаю его изо рта, впервые искренне заботясь о том, чтобы ненароком не сделать больно зубами. Раньше мне было всё равно. Раньше, быть может, я искренне хотела сделать каждому любовнику напоследок побольнее. Ральф, видимо, первый мужчина, с кем мне хочется быть ласковой — потому что сам он ласков со мной. Смотрю на него, ослабшего и прекрасно разбитого, снизу вверх. Не знаю, что мною движет, когда покрываю лёгкими поцелуями его торс от пупка и выше. Это странное, непривычное чувство проникает в меня всё глубже и глубже, а я слишком им заинтересована, чтобы выдрать его с корнем как можно быстрее. Да и, наверное, этот момент я уже упустила — теперь от этого чувства, что побуждает меня просто так целовать этого удивительного человека, не избавиться без следа. Меня сводит от желания дарить ему ласку и ластиться к нему самой. В какой-то момент даже прислоняюсь щекой к его вздымающемуся от дыхания животу. Никогда себя не вела так. — Прости, — вдруг слышу сверху и поднимаю голову. Ральф прячет всплыхнувшее пуще прежнего лицо в ладонях и повторяет глухо и тихо: — Прости, прости!.. — За что? — удивляюсь я, потому что действительно не понимаю, в чём дело. — За... это, — сдавленно говорит Ральф, не в силах даже произнести это вслух. Он кажется загнанным и пристыженным, желающим провалиться сквозь землю. Или слиться с этим креслом и исчезнуть. Я чуть наклоняю голову, будто назло пристально вглядываясь в его пунцовое лицо. Как умилительно. Ральф же тем временем сбивчиво тараторит: — Я не должен был... Прости, я не удержался... Он застывает в недоумении, когда слышит мой смех. Почему-то мне так кристально весело, а на душе так легко, что я смеюсь до боли в щеках. Не язвительно, не с иронией — никакого злого умысла у меня нет. Просто он невероятен по своей натуре. Он выглядит так очаровательно, когда непонимающе всматривается в смеющуюся меня. — Ты считаешь, это твоя вина? — с улыбкой задаю я вопрос, а он разглядывает моё лицо как нечто диковинное. Будто увидел какую-то новую меня, какую раньше не встречал. Я опираюсь на его бедро, заглядывая снизу вверх в зелёные глаза. — Это ведь я не остановилась. Я вынудила тебя. Твоей вины в этом нет. — Я не стал продолжать тебя останавливать. А должен был. Прости, если это было... неприятно... «Боюсь, продолжи ты меня останавливать, я бы тебя укусила», — думаю я весело, наблюдая с добрым любопытством за его стыдливыми потугами принести извинения, которые мне даже не нужны. Потому что я очень довольна. — Тебе понравилось? — спрашиваю его прямо. Он вздрагивает. Я знаю, что понравилось — о, очень понравилось, и теперь ему стыдно за это, потому что он считает, что ему не должно это нравиться. И разочарован в себе от того, что, как ни крути, ему понравилось. — Я... М-м... — Отвечай, — настаиваю мягко, но не даю возможности отвертеться. Поднимаюсь медленно с колен, опираясь о подлокотник и его бедро, на внутренней стороне которого идеально виднеется мною оставленный засос. Приближаюсь к красному от смущения и сошедшей страсти лицу и пальцами касаюсь его подбородка, не позволяя отвернуться. Ральф сглатывает тяжело, медленно проскользив взглядом по моему обнажённому телу и остановившись на глазах. Шепчет: — Да. — Мне тоже. А потому не переживай понапрасну. Хотя... — касаюсь смешливо кончика его покрасневшего уха и улыбаюсь: — Впрочем, ты очень мил, когда волнуешься. Ральф хмурится забавно, негодующе сверкнув глазами. Но он не злится на меня за то, что я над ним потешаюсь. Вместо этого кладёт одну руку на мою талию, другую — на мой затылок, а потом привлекает меня к себе для поцелуя. Признаться, я немного удивлена и очень им довольна — нередко мужчины брезговали целовать после завершения, считая, что это ниже их хвалёного достоинства. Отчего-то их смущало касаться того рта, где оно побывало, и мне всегда это казалось смешным и жалким. Ральф же, судя по всему, об этом ни на секунду не задумался: эта мысль, держу пари, даже не пришла в его умную рыжую голову. Он целует меня пылко и нежно, немного с напором, чуть прихватив зубами мою нижнюю губу — ребяческая месть за то, что я над ним подтрунивала. Хмыкаю ему в рот и зарываюсь пальцами в растрёпанные рыжие пряди на затылке. Ральф увлекает меня к себе на колени, и я легко ему поддаюсь, не отрываясь от его губ. Ральф будто открыл что-то новое во мне — никогда ещё я не была так увлечена мужчиной. Никогда мне не хотелось так тянуться к чьим-то рукам — и никогда я не чувствовала себя так хорошо в чужих ладонях. Целую его с каким-то упоением, которое Ральф прекрасно чувствует и разделяет. Он позволяет мне проникнуть в его рот и касается своим языком навстречу моему. Сжимаю волосы на его затылке, втянутая в эту долгую, чудесную ласку, и слишком поздно обращаю внимание на его руку, которая ненавязчиво скользнула по моему бедру к внутренней стороне. Вздрагиваю, когда осторожные шустрые пальцы пробегаются по нежным складкам и уже изученным движением ложатся на клитор. — М!..— я не успеваю ни отстраниться, ни ничего сказать: другая его рука удивительно уверенно накрывает мой затылок и удерживает, не давая разорвать глубокий влажный поцелуй. Вижу в его приоткрытых глазах довольный блеск. Усмехаюсь. Вот хитрец. От движения его пальцев стону ему в рот и отдаюсь его рукам. Пожалуй, никогда ещё не делала этого с такой охотой. В моём теле нет ни одной крупицы потаённого страха, что он навредит мне. Моё тело ему доверяет. Знает, что он не сделает плохо. Мой бережный лисёнок. Аккуратные касания кружат на моём клиторе, пока его язык пылко проникает в мой рот, и я закатываю глаза от удовольствия под закрытыми веками. Немного отвожу в сторону ногу, сильнее открываясь для его руки. Во мне растёт желание податься бёдрами навстречу его пальцам. Вздыхаю шумно и сбивчиво, когда одним он проникает внутрь, а затем погружает и второй в жаркий обхват стенок двумя фалангами, чуть их сгибая — этому я его учила, а Ральф прекрасно запоминает всё, что я ему говорю. Однако его пальцы замирают во мне, а сам он отрывается от моих губ и произносит: — Моя очередь. А у меня в наслаждении бегут мурашки от его чуть севшего голоса. Слишком остро чувствую пустоту на разгорячённой коже, когда он убирает руку. Чуть разворачивает меня и поднимается с кресла, удивительно легко подхватывая меня под бёдра. Я держусь за веснушчатые плечи и плотно оплетаю его ногами за пояс. Всё внутри сводит от предвкушения. Пока Ральф несёт меня к моей постели, чтобы там я, вскоре доведённая до пика его языком и пальцами, металась по прохладным простыням, я думаю только о том, что до утра не выпущу его из этой чёртовой комнаты. Какой старательный любовник всё это время скрывался под рясой священника. Как хорошо, что мне удалось пробраться под неё. Как хорошо, что он позволил всему случиться. Меркнет и исчезает абсолютно всё, что остаётся за закрытой дверью. Мне совершенно всё равно — пусть за ней хоть небеса разверзнутся. Не поздоровится любому, кто посмеет помешать мне наслаждаться этим рыжим юношей, что аккуратно укладывает меня спиной на заправленную, ещё не разворошенную кровать, а сам опускается на колени на пол и подтягивает мои бёдра к самому краю, разводя в стороны колени. Как прекрасно смотрятся мои ноги, закинутые на его плечи — будто им там самое место, — и как прекрасно смотрится Ральф между ними. У меня всё вспыхивает перед глазами, и кружится свод балдахина над головой, и я сама пропадаю из этого проклятого мира, доводимая до края чутким языком. Цепляюсь за простынь, зарываюсь пальцами в рыжие волосы, и как же мне нравится звать его по имени, теряя голову и отпуская все свои переживания — их место там, за дверью. Стоило немного обучить этого юношу — и он уже со всем справляется сам без моих подсказок. Я знаю, что ему нравится быть самостоятельным — особенно когда хочет доставить мне удовольствие. У него хорошо получается, и я содрогаюсь от оргазма у него в руках, хватаясь за его ладони на моих разведённых бёдрах. Он удерживает меня и не отстраняется, продлевая моё наслаждение до тех пор, пока я не обмякаю на простыни. Как в тумане чувствую его поцелуи на животе, смотрю на него расфокусированными широкими зрачками — и в порыве мне думается, что нет на свете существа красивее Ральфа Суффолка. Хочу. Казалось, мой интерес к нему угаснет сразу же после первого раза: стоит только мне добиться желаемого — это перестаёт иметь для меня ценность. Однако попробовав Ральфа однажды, хочу его вновь, и вновь, и вновь — священника, любовника, любого Ральфа. — Иди сюда, — зову я его, приподнимаясь на локтях, и провожу ступнёй вытянутой ноги по его торсу, когда он встаёт с колен. С улыбкой он ловит её и, наклонившись, целует ласково лодыжку. А после я увлекаю его к себе под балдахин, и наш мир ещё больше сужается до размеров постели. Не хочу думать ни о своей задаче, ни о нашей с ним судьбе, ни о змеиных глазах М, поручение которого давно тяжёлым камнем тянет меня ко дну и топит. Это мой идеальный способ сбежать от всего хотя бы ненадолго, хотя бы на одну ночь среди бесчисленных мерзких и тревожных ночей. Я теряюсь во вздохах, влажных соприкосновениях бёдер, толчках и глубоких движениях, когда Ральф раз за разом входит в меня. От наплыва ощущений кусаю его в плечо и всегда тянусь навстречу, притираюсь ближе, плотнее, впускаю в себя глубже и сжимаюсь вокруг него, вынуждая стонать мне на ухо, пока он изливается внутрь — вновь потому, что я не позволила по-другому. Мне нравится знать, что он во мне, и я не хочу сразу выпускать его из своего тела — а Ральф не спешит, вжимаясь бёдрами в мои, и мы оба задыхаемся в этом обоюдном всепоглощающем жаре. Приятно быть ведьмой и безвредно контролировать отсутствие любых последствий. Ещё приятнее — держать этого юношу у себя под боком. Спать в его объятиях в разворошенной постели тепло и уютно, а ещё удобно, когда посреди ночи захочется вновь насладиться его близостью — раньше мне о таком и не мечталось. Мы отдаёмся друг другу в темноте, не зажигая ни одной свечи, и только лунный свет из окна изредка проникает через лёгкую ткань балдахина, и я чувствую себя бессовестно свободной и лёгкой, обвивая Ральфа ногами и притягивая ближе. Никогда ещё у меня не болели от поцелуев губы — никогда ещё я столько не целовалась, впуская в своё тело мужчину. А когда проснусь утром в его руках раньше него в ворохе одеяла, посмотрю на это юношеское спящее лицо и подумаю: «Кажется, я попалась.» Попалась в самый что ни на есть капкан, и имя ему — Ральф Суффолк, на фоне которого меркнут любые мужчины. Мне нужен только он — и это моё самое большое проклятие.