взломать твой код

you like to go slow

but we could go faster

tell me the password

slide city, slide city

you know what that means

i'm coming up on you quickly

justin bieber – YUKON

Первым делом Минхо даёт понять, что Джисон остаётся у него ровно до тех пор, пока не восстановится и не найдёт себе более-менее постоянное жильё. Правила проживания просты: не трогать чужие вещи, не разбрасывать одежду, не курить в квартире, не оставлять мокрое полотенце на кровати и не приближаться к кухонной технике без разрешения. Последнее появилось уже на второй день, после того как Джисон едва не спалил тостер, пытаясь разогреть в нём кусок пиццы. Он согласился со всем с удивительной покладистостью, внимательно слушая Минхо и сосредоточенно кивая. А затем нарушил примерно половину из общего списка в течение пары часов с момента своего появления в квартире. Минхо просыпается от боли в затёкшей шее, но, открыв глаза, ещё какое-то время лежит неподвижно. Из спальни не доносится ни звука. За окном темно, а электронные часы на тумбе показывают без пятнадцати шесть. Первые два часа диван ещё можно назвать удобным. После этого наполнитель подушек собирается где-то посередине, металлическая перекладина впивается в поясницу, а ноги приходится либо поджимать, либо свешивать с края. В первую ночь Минхо несколько раз просыпался с твёрдым намерением выставить Джисона на улицу, но каждый раз находил убедительную причину отложить это до следующего дня. Сначала у него поднялась температура. Потом снова начала кровить рана. После выяснилось, что Джисон не способен сам поменять повязку, не скручиваясь от боли. Сегодня же он, похоже, решил проверить пределы гостеприимства Минхо, поднявшись ещё до рассвета и устроив погром на кухне. Минхо раздражённо вздыхает, выбираясь из-под пледа и, разминая затёкшее плечо, плетётся на звук. Джисон стоит к Минхо вполоборота. Чужая футболка сидит на нём гораздо плотнее, чем на самом Минхо, тёмные волосы торчат в разные стороны. Опираясь о столешницу, он пытается открыть упаковку стерильных салфеток. Рядом лежит раскрытая аптечка, содержимое которой беспорядочно разбросано по столу. — Ты ведь в курсе, что сейчас ночь? — вместо приветствия спрашивает Ли с явным раздражением в голосе. — Для кого как, — отзывается он, не оборачиваясь. Голос у него хриплый и непривычно тихий. Даже в полумраке заметно, насколько бледным выглядит его лицо, а между сведённых бровей залегает глубокая складка. — Болит, — говорит Ли, наблюдая за тем, как тот мимолётно морщится от боли, чуть сильнее наваливаясь на столешницу. — Нет, — говорит тот, выпрямляясь. — Это не вопрос, придурок, — недовольно цокает языком старший и делает шаг в его сторону. — Сядь. — А это ещё зачем? — протестует он, но Минхо забирает у него из рук салфетки и чуть надавливает на чужое плечо, заставляя того опуститься на стул рядом. Минхо включает стоящий на обеденном столе светильник. Мягкий жёлтый свет падает на лицо Хана, подчёркивая нездоровую бледность и тёмные круги под глазами. Губы пересохли, а на висках проступает испарина. Ли прикладывает тыльную сторону ладони к его лбу. — Что ты делаешь? — Джисон от неожиданности слегка отшатывается. — Проверяю, не вернулась ли температура. — Можно было спросить. — Ты бы соврал. Возразить на это оказывается нечем. Джисон только недовольно поджимает губы. — Боже, — недовольно выдыхает Минхо, буквально обжигаясь о влажную горячую кожу. — Покажи повязку. — Сейчас? — Нет, на следующей неделе. Конечно, сейчас. Джисон устало запрокидывает голову, однако всё-таки приподнимает край футболки. На повязке проступило тёмное пятно. Минхо тихо ругается себе под нос. — Снова кровит. — Я заметил, — фыркает младший. Минхо молча сгребает со стола содержимое аптечки. Приказав младшему снова поднять футболку, он осторожно снимает старую повязку и осматривает рану со знанием дела. Он уже даже почти научился не обращать внимание на то, как поджимается чужой живот при каждом случайном прикосновении кожа к коже. Джисон молчит, внимательно наблюдая за тем, как чужие руки методично обрабатывают края раны. Ли старается не замечать, насколько сосредоточенным выглядит сейчас Хан, неотрывно следящий за каждым его движением. — Будет щипать, — говорит он, смачивает ватный диск антисептиком. Младший не успевает сообразить ничего остроумного: едва влажная вата касается повреждённой кожи, он резко втягивает воздух, пальцами вцепляясь в край стула. Мышцы живота непроизвольно сокращаются под рукой Минхо, однако Джисон не отстраняется, сильнее стиснув зубы. — Болит сильнее, чем вчера? — поднимая на младшего строгий взгляд, спрашивает Ли. — Немного, — неохотно признаётся тот. — Настолько немного, что ты проснулся ни свет, ни заря, хотя обычно до тебя и до полудня не добудишься? Тот не отвечает, на что Минхо недовольно цокает языком. Он на мгновение убирает руку, позволяя Джисону перевести дыхание, а затем снова обрабатывает рану небольшими осторожными касаниями, стараясь не задевать воспалённые края без необходимости. — Почему ты не разбудил меня? — спрашивает Ли. — Ты спал. — О, так ты заметил, — сухо отзывается Минхо, прикладывая чистый бинт. Джисон едва заметно усмехается, но почти сразу снова опускает взгляд. Некоторое время он молча наблюдает, как Минхо отрывает полоску пластыря. — Я не знал, можно ли тебя будить, — вдруг произносит он. Пальцы Минхо на мгновение замирают. — Что? — Ты и так спишь на диване из-за меня. Я подумал, что справлюсь сам. Джисон говорит об этом спокойно, будто объясняет нечто совершенно очевидное. Плечи приподнимаются, а взгляд остаётся прикованным к рукам Минхо, словно Хан заранее готовится услышать, что действительно не имел права тревожить его посреди ночи. — Ну так знай, — говорит Ли, возвращаясь к перевязке. — Ты не справился. Выходит гораздо резче, чем он на то рассчитывал, однако Джисон лишь коротко кивает — так, будто именно такого ответа и ожидал. Это почему-то задевает сильнее, чем очередная колкость, вдруг заставляя Минхо отчётливо осознать: младший действительно не знал, имеет ли право разбудить его, даже когда боль стала настолько сильной, что не давала ему уснуть почти до самого рассвета. Ведь все условия его нахождения здесь были обозначены заранее, и главное из них гласило: не мешай. Раздражение, ещё недавно вполне привычное и понятное, притупляется, уступая место чему-то такому, чему Ли не спешит подбирать название и только недовольно поджимает губы. — В следующий раз всё-таки разбуди меня, — вдруг слетает с его губ. Джисон на некоторое время подвисает, ослабляя хватку — край футболки опускается, и ткань цепляется за край пластыря. Ли перехватывает её и осторожно расправляет, стараясь не задеть рану. Они оказываются слишком близко. Всего на долю секунды. Этого достаточно, чтобы Минхо вдруг слишком отчётливо ощутил жар чужого тела и лёгкое дыхание, едва касающееся его виска. Собственная память на мгновение предаёт его, подбрасывая воспоминание о другой ночи: морозный воздух, сигаретный дым, пальцы Джисона на воротнике его куртки, тепло чужих губ на его собственных. Минхо резко отпускает футболку и выпрямляется. — Готово. — Спасибо, — тихо говорит Джисон.

✧ ✦ ✧

В тот же вечер, выдав своему непрошеному постояльцу обезболивающее и отправив того отдыхать, Минхо принялся мыть оставшуюся после ужина посуду. Да, эта участь настигает даже самых профессиональных грабителей — посуда сама себя не вымоет. И когда он уже расставляет чистые тарелки по местам, оставленный на столе телефон начинает пронзительно вибрировать. Он бросает взгляд на экран и сразу чувствует, как внутри всё неприятно сжимается. Он отворачивается, игнорируя звонок. Телефон через некоторое время замолкает, но почти сразу настойчивая трель возобновляется. С тяжёлым вздохом он всё-таки хватает мобильник со стола и зажимает его между ухом и плечом, продолжая насухо вытирать стаканы. — Что? В ответ несколько секунд слышится только тяжёлое дыхание и какой-то шум на заднем плане. Затем раздаётся голос матери — хриплый, растянутый. — И тебе привет. — Уже поздно. Зачем ты звонишь? — даже не пытаясь казаться заинтересованным, спрашивает Ли. — Родной матери уже и позвонить нельзя? — запинаясь, отвечает она. — Ты никогда не звонишь просто так. — Нам нужны деньги. — Я приносил их две недели назад, — напоминает Минхо. На линии воцаряется тишина, затем что-то с грохотом падает, а следом раздаётся голос отца — резкий, агрессивный. — Ты думаешь, на эти копейки можно прожить? — говорит он, очевидно выхватывая телефон из рук жены. — Если не тратить их на алкоголь, то можно, — язвит Ли. Минхо готов поклясться, что знает, как меняется его лицо. Как губы поджимаются в тонкую линию, а взгляд темнеет. В детстве эта тишина всегда пугала его куда больше крика. Она означала, что отец выбирает, куда именно ударить, чтобы получилось больнее. — Живёшь один в хорошей квартире, машину купил, одежду дорогую носишь, а мать с отцом должны считать каждую монету? — произносит он, плюясь в трубку. Минхо резко втягивает воздух. — Я оплачиваю вам квартиру, — напоминает он. — И каждый месяц привожу деньги. Почему этого недостаточно? — Потому что ты привозишь ровно столько, сколько считаешь достаточным, чтобы казаться хорошим. Минхо сжимает край столешницы до побелевших костяшек. Он знает этот разговор наизусть. Может заранее предугадать каждую следующую фразу. Сначала они требуют. Потом обвиняют. Затем напоминают, сколько всего якобы для него сделали. Иногда у матери всё-таки случаются моменты просветления, когда она звонит ему трезвой, сбивчиво просит прощения и обещает, что теперь всё будет иначе. Что она перестанет пить, уйдёт от отца и наконец позволит Минхо помочь ей. В такие минуты он почти верит, но, благо, вовремя вспоминает — уже проходили. — Сколько? — спрашивает Минхо, уже ненавидя себя за этот вопрос. Он называет сумму. — На что? — Какая тебе разница? — Большая, учитывая, что это мои деньги. — Твои деньги, — передразнивает отец. — А кто тебя вырастил? Кто кормил и одевал столько лет? Думаешь, мы всё это делали бесплатно? Минхо опускает взгляд на мокрое полотенце, зажатое в руке. Память подкидывает ему старые, почти выцветшие от времени воспоминания: покрывшиеся плесенью продукты, школьная форма на несколько размеров больше, чтобы не пришлось менять её каждый год, и деньги на обед, которые отец периодически забирал, обещая вернуть вечером. Он никогда не возвращал. — Я уже оплачиваю вам квартиру, — произносит он, стараясь сохранить ровный голос. — Коммунальные счета тоже закрыты. — Значит, решил следить за нами? — рычит тот в трубку. — Решил узнать, куда уходят деньги, которые я зарабатываю. — Будто ты их честным трудом заработал. Дыхание предательски сбивается, и Минхо уже не слышит ничего, кроме пульсирующей в ушах крови. Отец не раз бросал это ему в лицо, называя вором и преступником, словно сам имел право судить. — Какая к чёрту разница? Вы ничего мне не дали, — почти кричит Минхо, выплёвывая слова. — Всё, что у меня есть, я забрал сам. Он сбрасывает ещё до того, как отец успевает среагировать на дерзость. Злость клокочет в горле. Пальцы сильнее смыкаются вокруг тонкого стакан. Оно жалобно хрустит, но он замечает это слишком поздно. В следующую секунду оно с сухим треском лопается прямо в ладони. Осколки со звоном рассыпаются по столешнице и полу. Острая боль пронзает руку, однако Минхо лишь на мгновение задерживает дыхание и разжимает пальцы. По коже начинают стекать тонкие струйки крови, собираясь на кончиках пальцев и тяжёлыми каплями падая на белоснежную поверхность. Телефон ложится на стол рядом с окровавленными осколками. Только теперь Ли опускает взгляд на ладонь и замечает, насколько сильно она дрожит. Он вздрагивает, когда половицы издают знакомый скрип. — Минхо? Голос Джисона заставляет его обернуться. Хан стоит в дверном проёме, одной рукой опираясь о косяк, а другой одёргивая задравшуюся футболку. Сонливость с его лица исчезает, стоит ему заметить кровь, алыми струйками стекающую по чужим пальцам. — Не подходи, — предупреждает Ли, качая головой. — Здесь везде стекло. Разумеется, Джисон его не слушает. Он опускает взгляд на усеянный осколками пол и осторожно переступает через наиболее крупные из них. Даже сейчас, бледный, растрёпанный и едва способный нормально разогнуться из-за тугой повязки на рёбрах, он умудряется выглядеть так, будто именно Минхо здесь нужна помощь, а вовсе не ему. — Я сказал, не подходи, — угрожающе повторяет Ли. — Я услышал. — Тогда какого чёрта ты продолжаешь идти? — Потому что ты стоишь посреди битого стекла и истекаешь кровью. — Я не истекаю кровью, — парирует тот, стараясь не испачкать недавно вымытый пол. — Конечно. А это просто новый дизайн кухни. Ли раздражённо цокает языком, однако спорить не успевает. Джисон уже тянется к его запястью, но в последний момент замирает, словно оставляя ему возможность отстраниться. Минхо не двигается. Тогда Хан осторожно обхватывает его руку чуть выше повреждённой ладони и тянет на себя. Минхо, кажется, невольно вздрагивает от того, насколько бережным оказывается его прикосновение. Совсем не похожее на самого Джисона. — Разожми пальцы, — просит он. — Я сам справлюсь. — Безусловно. Минхо нехотя раскрывает ладонь. Несколько порезов пересекают кожу у основания пальцев, ещё один тянется вдоль большого. — Нужно промыть. Не выпуская чужого запястья, Джисон осторожно отводит Минхо в сторону, туда, где пол не выстлан осколками. Затем тянется к крану, но едва заметно вздрагивает, когда движение отзывается болью в боку. Минхо замечает. — Сядь. — У тебя кровь. — Ты сам еле стоишь. — А ты только что раздавил стакан голой рукой. Джисон направляет его ладонь под прохладную струю. Ли почти сразу дёргается от резкого жжения, но младший удерживает его за запястье, не позволяя убрать руку. Джисон не реагирует на сыплющиеся протесты, продолжая сосредоточено промывать порезы и осторожно убирать с кожи мелкие стеклянные крошки. Пальцы дрожат — то ли от слабости, то ли от напряжения. — Принесу аптечку. — Я и сам могу, — протестует Ли, делая шаг в сторону. — И разукрасить весь пол? Минхо недовольно поджимает губы, но всё-таки уступает. Джисон приносит антисептик, чистые салфетки и бинт. Совсем недавно Минхо делал то же самое для него, и теперь в их поменявшихся ролях есть что-то настолько нелепое, что почти заставляет последнего усмехнуться. — И долго ты там стоял? — вдруг спрашивает Минхо, запрокинув тяжелую от пульсирующей боли голову. — Где? — не отрываясь от работы, спрашивает тот. — Не притворяйся. Джисон поднимает голову. — Достаточно, — говорит на выдохе. — Достаточно для чего? — выгибает бровь Ли. — Чтобы понять, что разговор был не из приятных. — Поразительная наблюдательность. Минхо ждёт продолжения, но его не следует. Джисон аккуратно оборачивает бинт вокруг ладони, проводит его между большим и указательным пальцами, затем снова возвращается к запястью. Вид у него сосредоточенный и непривычно серьёзный. — Это были мои родители, — произносит Ли прежде, чем успевает решить, обязан ли он делиться своими проблемами с Ханом. Джисон ненадолго замирает, но не поднимает головы. — Я понял. — Им нужны деньги. — Это я тоже понял. — Им всегда нужны деньги. Хан закрепляет бинт и проводит пальцем по краю, проверяя, не слишком ли туго он затянут. — Они пьют, — продолжает Минхо, глядя куда-то поверх его плеча. — Оба. Столько, сколько я себя помню. Слова выходят глухо и непривычно тяжело. В другой ситуации он уже пожалел бы о сказанном и нашёл способ оборвать разговор, но Джисон по-прежнему не смотрит на него с жалостью. — Отец становится агрессивным, когда пьёт. То есть всегда, — продолжает Минхо. — Мать тоже почти никогда не просыхает, но усердно делает вид, что ничего не происходит. Потом звонит трезвой, обещает уйти от него. Но потом всё равно возвращается. — И ты всё равно даёшь им деньги, — заключает Джисон, выпуская чужую ладонь из своих холодных пальцев. И это совсем не звучит как обвинение. — Да. — Почему? Минхо коротко усмехается. — Думаешь, я сам не задавал себе этот вопрос? Джисон медленно кивает. Ли переводит взгляд на забинтованную ладонь. — У меня только мать, — тихо говорит он. — Отец ушёл, когда я был ребёнком. Кажется, просто решил, что семья мешает ему жить, и в один день просто не вернулся домой. Минхо резко вскидывает голову. Их взгляды встречаются. Должно быть, Джисон был последним человеком, от которого Минхо ожидал что-то подобное. — Мама работала почти постоянно, — продолжает тот. — Часто брала ночные смены. Говорила, что всё нормально, хотя возвращалась домой и засыпала прямо за столом. Когда мне исполнилось четырнадцать, я начал помогать. Всё, что зарабатывал, отдавал ей. — Она тоже требовала деньги? Джисон резко качает головой. — Нет. Наоборот. Она хотела, чтобы я учился, хорошо ел и проводил время с друзьями. На его лице появляется слабая улыбка, но почти сразу исчезает. — А потом она заболела. Минхо молчит, неотрывно глядя на младшего. — Сначала казалось, что ничего серьёзного. Она быстро уставала, но отказывалась идти к врачу. Говорила, что это из-за работы. Когда всё-таки согласилась на обследование, оказалось, что нужна операция. Потом лечение. Лекарства. Джисон проводит большим пальцем по собственной ладони. — Страховка покрывала не всё. Я продал всё, что мог. Но денег всё равно не хватило, поэтому… Минхо пробивает дрожь осознания. Случайный набор обстоятельств вдруг приобретает смысл. Внезапные исчезновения, опоздания, синяки и ссадины, а теперь ещё и отсутствие собственного жилья. — Поэтому ты влез в долги. Джисон не реагирует, продолжая смотреть в тёмные глаза напротив. — У кого ты занял? — Не у тех людей, которые присылают вежливые напоминания о просроченном платеже, — невесело усмехается тот. Минхо хмурится. — Насколько всё плохо? — Достаточно, чтобы они перестали ограничиваться звонками. Злость снова начинает кипеть где-то в груди, и Минхо до боли стискивает челюсти. — Ты должен был рассказать всё Чану. Или мне. Не имеет значения. — И что бы это изменило? — Мы хотя бы знали, что происходит! — Минхо повышает голос. Джисон едва заметно вздрагивает, но быстро берёт себя в руки. — Это не ваша проблема, — тихо отвечает он. — Ты член команды. Всё, что способно повлиять на работу, становится нашей проблемой. Младший поджимает губы и опускает взгляд в пол, становясь похожим на нашкодившего ребёнка, которого отчитывали за очередную шалость. Это на мгновение отрезвляет Минхо, и он глубоко дышит, пытаясь привести сердечный ритм в порядок. — Сколько? Джисон медлит с ответом, рассеянно проводя большим пальцем по тыльной стороне ладони. — Около восьмидесяти миллионов вон, — наконец говорит он. — «Около»? — выгибает бровь Минхо. — Проценты растут, знаешь ли. — Хан, — требует Ли, хлопая здоровой рукой по столешнице. — Восемьдесят шесть, — капитулирует тот, поднимая руки кверху. — Пиздец, — только и вырывается у Минхо. — Я не собирался брать столько! — говорит в свою защиту тот. — Разумеется. Они ведь наверняка случайно забыли упомянуть проценты. — Я знал про проценты. Ответ заставляет Минхо резко выпрямиться. — Тогда какого чёрта ты подписался на это? — У меня не было времени искать другие варианты. — Всегда есть другие варианты. — Нет, — Джисон поднимает на него тяжёлый взгляд. — В тот раз их не было. Минхо замолкает — уж слишком твёрдо звучат эти слова. Злость никуда не исчезает, но теперь он думает не только о том, что Хан врал им, но и о том, как умело некоторые люди могут пользоваться чужим отчаянием. — Сколько ты взял изначально? — делает глубокий вдох старший. — Пятьдесят миллионов. — А вернул? — Около тридцати. — Они не собираются позволять тебе расплатиться, — холодно заключает Ли. — Им выгоднее, чтобы ты платил вечно. — Это я уже понял, — отрезает он. Минхо смотрит на него и будто впервые замечает, насколько Хан вымотан. Не из-за раны или бессонной ночи, а гораздо, гораздо глубже. — Когда следующий платёж? — спрашивает Ли после паузы. — Через неделю. — Сколько? — Десять миллионов. — У тебя их нет, — не спрашивает, но констатирует Минхо. — Нет. — И что ты собирался делать? — Придумал бы что-нибудь. — Например? В ответ раздаётся лишь молчание. Минхо невесело усмехается. — Взял бы ещё один заказ на стороне? Попытался бы ограбить кого-нибудь в одиночку? Или просто позволил бы им снова сломать тебе пару рёбер, чтобы выиграть неделю? Минхо абсолютно беспощаден в своём намерении заставить Джисона наконец взглянуть в лицо последствиям собственных решений. И, судя по чужой реакции, каждый новый вопрос бьёт точно в цель. — Я не знаю, — неожиданно резко отвечает младший. — Хорошо? Не знаю. У меня не было плана. — Ничего удивительного, — фыркает Ли. Тяжёлая тишина повисает между ними. Джисон не отвечает. Только отворачивается, уставившись куда-то вглубь квартиры, и сжимает губы так плотно, будто боится, что вот-вот сорвётся и выскажет Минхо всё, что о нём думает. Ли всё ещё злится, но медленно выдыхает и делает несколько шагов в сторону ванной. — На сегодня хватит, — командует он, кивая в сторону спальни. — Иди спать. Младший, должно быть, не найдя нужных слов, разворачивается и делает несколько медленных шагов. — Джисон, — вдруг неожиданно для самого себя окликает его Минхо. Младший оборачивается, останавливаясь в дверном проёме. — Что? Ли несколько долгих мгновений молча смотрит на него. Затем, всё ещё не произнеся ни слова, разворачивается и проходит мимо ванной дальше по коридору. Джисон остаётся на месте, растерянно провожая того взглядом, но идти следом не решается. В спальне Минхо опускается на колени перед створкой шкафа и отодвигает в сторону стопку аккуратно уложенных друг на друга коробок. За тонкой деревянной панелью скрывается небольшой сейф, встроенный в стену. Замок отзывается тихими щелчками, когда Ли набирает комбинацию здоровой рукой. Внутри — его доля с последних заказов, неприкосновенный запас на случай, если однажды ему придётся исчезнуть из Сеула за одну ночь. Минхо смотрит на пачки банкнот несколько долгих секунд. Ещё утром он не позволил бы себе даже подумать о том, чтобы открыть этот сейф ради Джисона. Сейчас же решение кажется пугающе простым. Он перекладывает деньги в небольшую чёрную сумку и возвращается на кухню. Джисон по-прежнему стоит возле спальни. — Что это? — спрашивает тот, переводя взгляд на сумку в чужой руке. Минхо бросает свою ношу на пол и расстёгивает молнию. Несколько сотен перетянутых лентами пачек. Лицо Хана бледнеет. — Нет. Минхо поднимает на него взгляд. — Я ещё ничего не сказал. — И не нужно. — Этого хватит, чтобы закрыть остаток долга, — игнорируя протесты, говорит Минхо, подталкивая сумку к чужим ногам. — Это твои деньги, — трясёт головой тот. — Очень наблюдательно, — без тени усмешки на лице отвечает Ли. — Минхо. В голосе Джисона появляется настоящее отчаяние. Он смотрит то на открытую сумку, то на Ли, будто пытаясь понять, не является ли происходящее какой-то шуткой. — Ты копил их не для того, чтобы однажды отдать человеку, которого знаешь несколько недель. Минхо вздыхает, словно родитель, уставший объяснять упрямому подростку прописные истины. — Я не сказал, что отдаю их тебе бесплатно. Вернёшь, когда сможешь. Без процентов. — Ты не знаешь, сколько времени мне потребуется, — щурится тот, старательно пытаясь переубедить Минхо в уже принятом решении. — Неважно. Я знаю, что заработаю ещё. И уж точно не умру без них. В отличие от тебя. Минхо подхватывает сумку с пола и буквально впихивает её Джисону, заставляя того ухватиться за одну из ручек. Несколько долгих секунд они смотрят друг другу в глаза. На дне одних — строгая решительность, в других же плещутся растерянность, благодарность и что-то отдалённо напоминающее страх. — Я всё верну, — наконец говорит Хан. — Всё до последней воны. — Разумеется. Минхо разжимает пальцы. Рука младшего едва заметно опускается под неожиданной тяжестью, и выражение его лица меняется так резко, что Ли приходится на мгновение отвести взгляд. — Почему ты это делаешь? — спрашивает Джисон. — Потому что мне надоело смотреть, как ты пытаешься умереть самым неэффективным способом из всех возможных, — фыркает тот, складывая руки на груди. — Это не ответ, — хмурится Хан. — Я уже говорил. Ты — часть команды, — добавляет он уже серьёзнее. — И твои проблемы — теперь проблемы команды. И они оба прекрасно понимают, что это объяснение достаточно убедительно, чтобы не задавать лишних вопросов, но недостаточно правдиво, чтобы действительно в него поверить. Формально всё предельно просто: теперь Джисон должен ему почти шестьдесят миллионов. Никакой благотворительности, никаких бессмысленных жертв и тем более никакой заботы. Только преданность своему делу. По крайней мере, именно так Минхо собирается объяснить своё решение самому себе.