Приди Ко Мне, Бартцабель!

Бартцабель спрыгнул с вентиляционного короба бесшумно, как кошка. Приземлился на балконные перила, вцепившись когтями в ржавый металл, и замер. Сквозь грязное стекло он видел Яна. Тот сидел на продавленном диване, прижимая гитару к груди. Свет от одинокой лампочки падал на его лицо, делая тени глубокими, почти черными. Он не играл. Просто держал инструмент, гладил большим пальцем гриф, и в этой ласке было столько нежности, что у Бартцабеля перехватило дыхание. И демон понял. Понял отчетливо, до дрожи, до звона в висках. Он хочет не просто, чтобы его тронули. Он хочет *эту* нежность. Он представляет, как Ян берет его лицо в ладони. Как проводит подушечками пальцев по скулам, очерчивает линию челюсти, спускается ниже, к шее. Медленно. Изучающе. Как музыкант изучает новый инструмент, пробуя каждую ноту, каждый оттенок звука. Как эти пальцы, привыкшие к струнам, касаются его губ. Чуть шершавые, с мозолями. И замирают, ожидая разрешения. Бартцабель чувствует это так остро, что его собственные когти впиваются в ладони. Он почти слышит, как стучит сердце — своё, демоническое, которое никогда раньше не билось так отчаянно. *Я хочу, чтобы ты смотрел на меня так, как смотришь на неё,* — думает он, глядя на гитару. *Чтобы твои руки помнили мое тепло. Чтобы ты искал мои прикосновения, как ищешь нужный аккорд — наощупь, вслепую, но точно зная, что найдёшь.* Он делает шаг вперед, к стеклу. Еще один. Почти касается лбом холодной поверхности. — Ян, — шепчет он одними губами, не надеясь, что тот услышит. — Ты даже не представляешь, что я готов отдать за то, чтобы ты ко мне прикоснулся.Бартцабель даже головой тряхнул, отгоняя наваждение. *С ума сошёл. Тысячу лет жил — и вот дожил.* Но мысль уже пустила корни, впилась в сознание острыми коготками, и вырвать её было невозможно. Он представил. Он *реально* представил. Как эти длинные, чуткие пальцы — пальцы музыканта, знающего каждую струну, каждый лад — касаются не грифа, а его. Не гитары. Его. Как они скользят по перепончатому краю крыла — осторожно, пробуя на ощупь, изучая. Как Ян вдруг понимает, что эта странная, чужеродная плоть отзывается на прикосновения не хуже струн. Что по ней можно провести — и услышать тихий, почти неслышный звук, похожий на вздох. Что если надавить чуть сильнее, провести ногтем вдоль тонкой прожилки — демон вздрогнет. Выгнется. Забудет, как дышать. В горле у Бартцабеля пересохло. Он сглотнул — и с удивлением понял, что этот ком, вставший поперёк горла, ему *незнаком*. Он не помнил, когда в последний раз испытывал что-то подобное. Смущение? Робость? Желание? — Да что ж такое… — прошептал он хрипло, проводя когтистой ладонью по лицу. — Я же демон. Я должен пугать, соблазнять, заключать сделки. А я сижу на крыше, как влюблённый подросток, и мечтаю, чтобы меня, *меня*, перебирали, как струны. Он горько усмехнулся, но в груди разливалось странное тепло. *А ведь я бы отдал всё. Все контракты. Все души. Вечность. Либо бы он хоть раз провёл рукой по моим крыльям, глядя на меня с таким же трепетом, с каким смотрит на свою гитару.*Бартцабель не улетел далеко. Он завис прямо над крышей соседнего дома, приземлившись на ржавый вентиляционный короб, и закрыл глаза. Ему не нужно было смотреть, чтобы видеть. Он *чувствовал*. Там, за стеной, в маленькой прокуренной комнате, Ян наконец отложил крест. Его дыхание выравнивалось, страх уступал место чему-то другому — любопытству, злости, может быть, даже тоске. И его рука… его рука потянулась к гитаре. Бартцабель вздрогнул всем своим демоническим естеством. Он представил, как длинные пальцы Яна касаются грифа. Как они привычно, почти машинально, перебирают струны, пробуя аккорд. Как гитара ложится на колено, становясь продолжением его тела. Как тонкая струна врезается в подушечку пальца, оставляя красноватый след. И демон *захотел*. Не просто контракт. Не просто душу. Не просто музыку. Он захотел эту гитару. Старую, обшарпанную, с царапинами от медиаторов и стёртым лаком на деке. Он захотел эти руки — живые, тёплые, с мозолями на кончиках пальцев. Он захотел смотреть, как они перебирают струны, слушать, как рождается звук, и чувствовать, как от этого звука замирает его собственное сердце. Демоническое. Холодное. Которое, оказывается, тоже умеет биться чаще. Чёрт, — выдохнул Бартцабель, открывая глаза и глядя на звёзды. — Я пропал.