Пустой вдох

Чон Чонгук никогда не думал о воздухе как о чём-то особенном. В детстве, в те редкие и драгоценные часы, когда отец возвращался с работы в Нижних шахтах — лицо серое, как бетонная крошка, а глаза красные от аммиака, который вечно просачивался через фильтры комбинезона, — воздух был просто тем, что заполняло пространство между стенами их контейнерной ячейки. Он был бесплатным. Он был везде. Он был таким же естественным, как стук собственного сердца или тянущая боль в коленях после долгого дня на ногах. Чонгуку тогда было шесть лет, и самым большим потрясением в его жизни стала не смерть матери, случившаяся тремя годами позже, не первые синие пятна на руках сестры, не тот день, когда отец впервые закричал на него за то, что Чонгук выбежал на улицу без фильтрующей маски, — нет. Самым большим потрясением стал тот момент, когда он осознал, что воздух можно контролировать. Это случилось в первый класс Общей подготовки, куда принимали всех детей Рабочих с семи лет. Учительница, молодая женщина с металлической пластиной на месте правой скулы — последствие работы с негерметичным редуктором, — раздала каждому ученику прозрачный цилиндр с поршнем. Внутри цилиндра была сухая, хрустящая субстанция, похожая на пепел. — Это легкие, — сказала учительница, и её голос зашипел в динамике маски. — Ваши легкие. Сейчас вы их сожмёте. Чонгук нажал на поршень. Пепел выстрелил вверх, оседая на стенках цилиндра. — Вы только что убили одну пятую себя, — равнодушно продолжила она, проходя между партами и поправляя чьи-то неуклюжие пальцы. — На каждое движение, на каждую мысль, на каждый лишний звук ваш организм тратит кислород. Его нельзя накопить. Его нельзя отложить на завтра. Он либо здесь, внутри вас — и тогда вы живёте, либо снаружи — и тогда вы становитесь частью статистики. Она щёлкнула кнопкой на стене, и на потолке зажглась огромная схема Купола — пять концентрических колец, каждое своего цвета, от стального-серебристого в самом центре до грязно-коричневого по краям. Пять колец, и в каждом свой тариф. — Вершина дышит вечно, — учительница провела пальцем по верхнему кольцу. — Инженеры дышат по расписанию. Рабочие дышат по сменам. Биомусор дышит по каплям. — Её палец остановился на последнем, самом тонком коричневом ободке, который даже не выглядел как полноценное кольцо — скорее как грязь на ободе великолепного механизма. — А Нулевые не дышат вообще. Запомните это. Нулевой — это не каста. Нулевой — это отсутствие. Чонгук тогда поднял руку. — Почему мы не можем просто взять воздух снаружи? — спросил он, и его голос прозвучал слишком громко в тишине класса. — Там же много. Учительница посмотрела на него. Взгляд её единственного живого глаза был тяжёлым и сухим, как песок. — Возьми, — сказала она и указала на дверь класса, за которой была зона декомпрессии, а за ней — внешняя стена Купола. — Выходи и дыши. Она замолчала, и в этой паузе Чонгук вдруг услышал, как дышат остальные дети. Шестнадцать человек. Шестнадцать пар лёгких. Шестьдесят четыре кубических сантиметра воздуха в минуту на каждого — таков был тариф для Рабочих в часы бодрствования. Если сложить весь воздух в классе — он занимал ровно столько места, сколько небольшой шкаф. Вся их жизнь, все их надежды, весь их потенциал помещался в одном шкафу. — Снаружи, — сказала учительница, наконец, — воздух отравлен. Он кипит серой и пеплом. Он прожигает лёгкие за шесть секунд. Он делает с человеческим телом то, что кислота делает с металлом. Ты хочешь это попробовать, Чон Чонгук? Он не ответил. Он сидел и смотрел на схему Купола, и в его голове медленно, как капля воды, стекающая по стеклу, формировалась одна мысль: это неправильно. Он не знал тогда, что эта мысль будет стоить ему всего. Прошло пятнадцать лет. Чонгук стоял в очереди перед распределителем кислорода на четырнадцатом уровне Южного сектора, и его лёгкие горели. Горели так, как будто кто-то залил внутрь раскалённое масло. Горели привычно — это была боль, с которой он научился жить, как учатся жить с фантомной конечностью или с постоянным шумом в ушах. Но сегодня горели они сильнее обычного, потому что последние сутки он делил свой воздух с сестрой. Маленькой Чон Юн, которой только что исполнилось шесть лет, и которая весила столько же, сколько средний кислородный баллон третьего класса. Маленькой Юн, чьи пальцы постоянно были синими, потому что её сердце не успевало разносить кислород по капиллярам. Маленькой Юн, которая улыбалась ему сквозь маску и шептала: «Оппа, я почти не задыхаюсь. Правда. Почти». Чонгук не верил ей. Он всегда не верил ей, когда она говорила «почти», потому что знал: для ребёнка с её диагнозом «почти» означает «ещё минута до того, как я начну синеть». Он стоял, опустив голову, и смотрел на свои ботинки — тяжёлые армейские ботинки с протёртой подошвой, которые он нашёл на свалке за Третьим кольцом три года назад и с тех пор не менял, потому что менять было не на что. Носки давно превратились в тряпки, и пальцы ног касались холодного, шершавого пластика подошвы напрямую. Это было неприятно. Но Чонгук давно перестал обращать внимание на «неприятно». В мире, где каждый глоток воздуха оценивается в талоны, «неприятно» — это роскошь. В очереди перед ним было семь человек. Семь теней в серых комбинезонах Рабочих, с такими же впалыми щеками и такими же потухшими глазами. Кто-то кашлял — сухо, надрывно, как будто из груди выдирали клочья ваты. Кто-то переминался с ноги на ногу, и от этого движения воздух вокруг них становился ещё плотнее, ещё тяжелее — в тесном коридоре распределителя пахло потом, ржавчиной и страхом. Тяжёлый, кислый запах биологического разложения, который не убирали даже мощные вентиляторы. Чонгук глубоко вдохнул. Лёгкие ответили хрипом. Где-то в глубине грудной клетки, в том месте, где, как говорили врачи на бесплатных осмотрах, у него начался фиброз — огрубение ткани от постоянной гипоксии, — что-то щёлкнуло и заныло. Он не обратил внимания. Вместо этого он поднял голову и посмотрел вверх — туда, где сквозь грязный пластик Купола можно было разглядеть Верхние уровни. Они мерцали, как новогодняя ёлка, которую Чонгук видел только на старых картинках. Сотни огней, тысячи окон, бесконечные парки с настоящими деревьями — не пластиковыми муляжами, а живыми, дышащими деревьями, которые производили кислород просто так, бесплатно, без талонов и бирж. Там, наверху, люди спали без масок. Там, наверху, дети бегали по траве — настоящей траве, которая пахла не серой и аммиаком, а чем-то зелёным и живым. Там, наверху, воздух был везде. Чонгук ненавидел этот вид. Он ненавидел его так сильно, что научился не поднимать голову. Но сегодня он посмотрел — и почувствовал, как что-то сжалось в горле. Не от нехватки кислорода. От другого. От того, что не имело названия, но съедало его изнутри каждый раз, когда Юн улыбалась ему сквозь маску. — Следующий. Голос из динамика был безличным, металлическим. Автомат. Чонгук шагнул к распределителю — массивной железной коробке, встроенной в стену, с экраном, покрытым сеткой трещин, и сканером сетчатки, который моргал красным глазом. Он приложил палец к считывателю. Биодатчик на запястье пискнул — тоненько, жалобно, как больной щенок. На экране высветилась информация: Чон Чонгук. Каста: Рабочий. Квота на сегодня: 18.3л О2. Израсходовано за сутки: 14.7л. Остаток до полуночи: 3.6л. Семейный бонус (за Чон Юн, 6л, каста Биомусор, статус: критический): 1.2л. Чонгук смотрел на цифры, и его пальцы непроизвольно сжались в кулак. 3.6 литра. Ему — двадцатидвухлетнему мужчине с ростом 179 сантиметров и физической работой по двенадцать часов в сутки. 3.6 литра. Этого хватит на два часа спокойного дыхания. На час умеренной активности. На двадцать минут, если он начнёт бежать. А Юн — его крошечная, хрупкая Юн, которая весила 14 килограммов и не могла самостоятельно подняться по лестнице без маски — получит 1.2 литра. Этого хватит, чтобы она не умерла сегодня. Просто не умерла. Не жила. Не дышала полной грудью. А просто — не умерла. — Заберите воздух, — сказал автомат. — У вас 15 секунд. Чонгук нажал на кнопку выдачи. Короткий, режущий слух свист — и маска, встроенная в стену, наполнилась прозрачным, чуть влажным газом. Чонгук прижал маску к лицу, вдохнул. Это был странный вдох. Не полный. Не глубокий. Потому что 3.6 литра нельзя вдохнуть за один раз — это слишком много для человеческих лёгких, но слишком мало для целого дня. Он вдохнул размеренно, экономно, впуская воздух в ту самую манеру, которой его учили ещё в классе Общей подготовки — короткими порциями, распределяя по альвеолам, как воду по пересохшей земле. Кислород был ледяным. Смесь, которую выдавали Рабочим, всегда была холодной — так дешевле хранить, так дольше не портится, так меньше соблазна наслаждаться. Он зашёл в рот сухим, резким вкусом металла и озона, скатился по горлу в грудь — и там, в лёгких, наконец, что-то расслабилось. Боль не ушла. Она просто перестала быть острой. Превратилась в тупой, фоновый гул, который Чонгук мог игнорировать. Он сделал три вдоха — каждый ровно на три секунды, каждый с паузой между ними в десять секунд, чтобы насыщение было максимальным. Потом оторвал маску от лица. Автомат пискнул: Остаток: 0.0 л. Чонгук кивнул. Никто не смотрел на него. Никто никогда не смотрел на людей у распределителей — это было неприлично, как смотреть, как кто-то ест последний кусок хлеба. Ты просто стоишь и ждёшь своей очереди, и твои лёгкие горят, и ты ненавидишь весь мир, но ты стоишь молча, потому что это единственное, что тебе осталось. Он развернулся и пошёл обратно — через длинный коридор, мимо спящих в барокамерах Биомусора, чьи лица сквозь мутное стекло казались восковыми, неживыми, похожими на маски для лепки. Воздух в этом проходе был тяжёлым, спёртым, насыщенным углекислотой и запахом разлагающейся пластмассы. Чонгук шёл и считал шаги. Раз. Два. Три. Ритмично. Монотонно. Это помогало не думать о том, что остаток — 0.0. Не думать о том, что вечером ему нужно идти на смену в цех по переработке пластика, а у него нет воздуха, чтобы работать двенадцать часов. Не думать о том, что Юн сегодня не получила даже своей жалкой квоты, потому что он — он, её старший брат, её единственная опора — вчера ночью отдал ей свой талон, когда она проснулась в панике, с посиневшими губами, и прошептала: «Оппа, я не могу дышать». — Я не могу дышать. Эти слова преследовали его. Они звучали в голове каждую ночь, когда он закрывал глаза. Они звучали в цехе, когда пресс сжимал пластиковые отходы в кирпичи. Они звучали, когда он смотрел на мерцающие огни Верхних уровней. Он не помнил, когда в последний раз дышал полной грудью. Не экономно. Не с оглядкой на датчик. Не прикидывая, сколько литров осталось до полуночи. Просто — вдохнуть. Глубоко. До звона в ушах. До того, как голова закружится от избытка кислорода — странное, почти запретное удовольствие, которое Вершина называла «эффектом шампанского». Чонгук не знал вкуса шампанского. Он знал только вкус переработанного кислорода — холодного, металлического, с горьким привкусом чужого выдоха. Квартира, которую они снимали с Юн, находилась на самом нижнем этаже жилого блока «Юг-14». «Квартира» — громкое слово для бетонной коробки площадью четыре квадратных метра, с двумя раскладными лежаками, одним обогревателем, который работал только три часа в сутки, и герметичной дверью, которая не закрывалась до конца, потому что кто-то из соседей выломал прокладку, чтобы продать её на чёрном рынке. Воздух здесь был хуже, чем в коридоре. Чонгук задержал дыхание, когда открыл дверь, потом выпустил — медленно, контролируемо, почти музыкально — и только после этого сделал первый осторожный вдох. Лёгкие скрутило. В комнате пахло сыростью, плесенью и чем-то сладковато-приторным — запахом, который он знал слишком хорошо. Запахом кислородного голодания. — Юн, — позвал он тихо, чтобы не тратить лишний воздух на громкие звуки. Из темноты донеслось шуршание. Потом — слабый, дребезжащий голос: — Оппа... ты вернулся. Она сидела на лежаке, подтянув колени к груди, с маской на лице — пластиковой, с трещиной на фильтре, заклеенной изолентой. Маска была слишком большой для её лица, и из-под неё торчали тонкие, почти прозрачные пальцы. Глаза — огромные, чёрные в тусклом свете лампы — смотрели на него с той странной смесью надежды и обречённости, которую Чонгук видел только у детей Биомусора. Детей, которые слишком рано поняли, что их жизнь стоит ровно столько литров кислорода, сколько им выделила система. — Принёс что-нибудь? — спросила она, и в её голосе не было жадности — только тихая, вежливая надежда, как будто она просила не еду или лекарства, а что-то необязательное, второстепенное. Чонгук покачал головой. — Квоту сократили. Это была ложь. Квоту не сокращали — сокращали её уже три раза за последние два года, и сейчас она достигла того минимума, который позволял ребёнку её веса просто не умереть. Но Чонгук не мог сказать правду: что он взял её долю себе. Что он, её брат, её защитник, её единственный взрослый, украл у неё воздух, потому что без этого воздуха он бы не дотащился до распределителя. Он украл у неё жизнь. Он украл у неё несколько часов нормального дыхания. Он украл у неё то, что принадлежало ей по праву рождения — хотя в мире, где воздух продают, у рождения нет никаких прав. — Это ничего, — сказала Юн, и её голос дрогнул. Только чуть-чуть. Только на одну ноту, которую мог бы уловить только тот, кто знал её всю жизнь. — Я привыкла. Чонгук сел на свой лежак, напротив неё. Расстояние между ними было меньше метра, но этот метр казался ему пропастью. Он смотрел на её синие пальцы, на тонкую шею, на впадины под скулами, и чувствовал, как внутри него поднимается что-то тёмное, горячее, неконтролируемое. Ярость. Не на систему. Не на Вершину. Не на инженеров, которые выставили кислородные счётчики в каждом доме. На себя. Потому что он ничего не мог сделать. Он был сильным — тренированным, быстрым, опасным в рукопашном бою. Но его сила ничего не значила в мире, где слабейший получал меньше воздуха, а значит, слабел ещё больше, и этот круг затягивался на шее, как удавка. — Оппа, — снова позвала Юн. — Почему ты не надел маску? Он моргнул. Действительно. Он стоял перед ней без маски, дыша её воздухом. Её — и своей — и той ничтожной доли, что осталась после распределителя. — Забыл, — сказал он и натянул маску на лицо. Фильтр был старым. Он помнил вкус каждого вдоха, который прошёл через этот фильтр за последние три месяца. Юн. Её болезнь. Её улыбка. Её «я привыкла». Он закрыл глаза. В темноте под веками кто-то зажёг огни Верхних уровней. Они мерцали, дразнили, обещали что-то, чего у него никогда не будет. — Послушай, — сказал он, и его голос прозвучал глухо через маску. — Я подал заявку. Юн замерла. Она знала, о чём он говорит. В этом районе, в этом секторе, в этом мире было только одно «заявка», которая что-то значила. «Большая Вентиляция». Ежегодный турнир. Двадцать четыре участника. Одна арена. Один победитель. Повышение касты на два уровня. Двенадцать лет назад в турнире участвовал их отец. Он вернулся другим — не физически, нет. Он вернулся с пустыми глазами и с дрожащими руками. Он не говорил о том, что видел внутри. Он только повторял одну фразу: «Воздух не любят. Воздух ненавидят. Воздух пьют, как кровь». Он умер через год после турнира. Официальная причина — отказ лёгких. Неофициальная — он просто перестал дышать, хотя вокруг было полно воздуха. Его лёгкие работали. Его сердце билось. Но внутри него что-то сломалось, и это что-то забыло, как вдыхать. — Оппа, нет, — прошептала Юн. — Пожалуйста. Не надо. Она не плакала. Она не умела плакать — слёзы требовали слишком много кислорода. Она просто смотрела на него, и в её глазах была такая глубина отчаяния, что Чонгуку захотелось выйти в коридор и кричать, пока лёгкие не лопнут. — Я должен, — сказал он. — Твоя болезнь. Лёгкие. Если мы не поднимем касту хотя бы до Инженеров... — он замолчал. Не договорил. Юн знала. Она всегда знала. Инженеры получают в три раза больше кислорода, чем Рабочие. Для неё это означало жизнь. Не «почти не задыхаюсь». Не «я привыкла». А настоящую, полную, глубокую жизнь — с возможностью бегать, играть, дышать без маски по несколько часов в день. — А если ты умрёшь? — спросила Юн, и в её голосе не было истерики. Только холодная, взрослая логика шестилетнего ребёнка, который слишком много раз видел смерть. — Кто тогда будет заботиться обо мне? Чонгук протянул руку и коснулся её пальцев. Они были холодными — такими холодными, что на секунду ему показалось, что он прикоснулся к металлическому поручню в цехе. — Я не умру, — сказал он. Он не знал, было ли это правдой. Но он знал другое: если он не попытается, Юн умрёт точно. Через полгода. Может, через восемь месяцев. Врачи давали ей максимум год, и этот год таял быстрее, чем кислород в открытой камере. — Оппа, — Юн сжала его пальцы своими — тонкими, хрупкими, почти невесомыми. — Обещай мне кое-что. — Что? — Не становись чудовищем. Чонгук замер. Слова повисли в спёртом воздухе комнаты, как сернистый газ — тяжёлые, ядовитые, невыносимые. — На турнире... — продолжила Юн, и её голос дрогнул сильнее, чем обычно. — Все становятся чудовищами. Папа стал. Он не рассказывал, но я помню. Он... он перестал улыбаться. Совсем. Даже когда думал, что я не вижу. — Я не стану, — сказал Чонгук. — Я делаю это ради тебя. — Вот именно, — ответила Юн, и в её глазах блеснуло что-то, что он не мог прочитать. — «Ради кого-то» — это самая страшная причина. Из-за неё люди убивают. И думают, что это правильно. Чонгук хотел сказать что-то ещё — возразить, утешить, пообещать, — но в этот момент в его запястье пискнул биодатчик. Уровень CO2 в крови: 6.2%. Порог комы: 7%. Вам необходимо получить кислород в течение 45 минут. Он посмотрел на Юн. Она смотрела на свой датчик. — У меня 7.1, — сказала она тихо. — Я уже... я перешла порог два часа назад. Чонгук резко встал. — Почему ты не сказала?! — А что бы ты сделал? — спросила она, и в её голосе не было упрёка. Только усталость. Такая глубокая, такая древняя, что ей, казалось, было не шесть лет, а все шестьдесят. — У тебя нет лишнего воздуха. У меня нет лишнего воздуха. Ни у кого нет. Мы просто... ждём. Она улыбнулась. Та самая улыбка. Сквозь маску. Сквозь синие губы. Сквозь неизбежность, которая давила на них с такой силой, что стены комнаты, казалось, сжимались. — Не жди, — сказал Чонгук. — Я что-нибудь придумаю. Он вышел в коридор, закрыл за собой дверь, прислонился лбом к холодной, шершавой стене и выдохнул. Воздуха не было. Вокруг не было воздуха — только разрежённая, спёртая смесь из выдохов сотен таких же, как он, людей, которые тоже экономили, тоже ждали, тоже не знали, увидят ли рассвет. Чонгук закрыл глаза. В темноте снова зажглись огни Верхних уровней. Но на этот раз он не отвёл взгляд. Он смотрел на них, и в его груди, за фиброзными лёгкими, за колотящимся сердцем, за той яростью, которую он привык называть ненавистью, — росло что-то новое. Решимость. И она была холоднее, чем кислород из распределителя. На следующее утро Чонгук не пошёл на смену. Вместо этого он пошёл в Центр регистрации участников «Большой Вентиляции», который располагался в нейтральной зоне между сектором Рабочих и сектором Инженеров — на пятом уровне, куда воздух подавался уже чуть лучше, а люди ходили с менее впалыми щеками и с менее синими губами. Центр представлял собой длинное, низкое здание из серого пластика, с огромным экраном на фасаде, на котором транслировались кадры прошлых турниров. Чонгук видел эти кадры сотни раз — по телевизору в цехе, когда начальство включало его для поднятия морального духа, или на уличных экранах, когда проходил мимо. Он всегда отворачивался. Но сегодня он смотрел. На экране двое мужчин дрались на узком мосту над пропастью. Воздух вокруг них был густым, влажным, почти жидким — организаторы явно добавили в смесь аэрозоль для лучшей видимости. Один из мужчин — крупный, бритый наголо, с татуировкой Инженера на шее — зажимал другого рукой, перекрывая доступ к маске. Второй хрипел, бился, царапал стальные пальцы, но не мог вырваться. Его лицо — сначала красное, потом багровое, потом синее — медленно, почти ласково, замирало в гримасе ужаса. Камера дала крупный план. Глаза задыхающегося. Расширенные. Белые. Пустые. Потом — титры: «Смертей за всю историю Турнира: 341. Выживших с повышением касты: 17». 17 из 341. Чонгук сглотнул. Горло было сухим. — Вы по делу? — раздался голос справа. Чонгук повернул голову. Рядом с ним стоял охранник — высокий, худой мужчина с автоматической винтовкой на плече и с кислородной маской, закрывающей пол-лица. Глаза у него были водянистыми, бесцветными — как у рыбы, которую вытащили из аквариума. — Заявка, — сказал Чонгук. — Я подавал онлайн. Мне сказали прийти на очную проверку. Охранник кивнул и махнул рукой в сторону двери. — Иди. Третий коридор, кабинет 12. И не вздумай ничего украсть — камеры везде. Чонгук вошёл внутрь. Воздух в Центре был другим. Лучше. Он не обжигал лёгкие холодом, не пах металлом и чужой слюной. Он был тёплым, почти ласковым — с лёгким запахом антисептика и свежего пластика. Чонгук сделал глубокий вдох, и его лёгкие ответили благодарной дрожью, как пересохшая земля — первым дождём. Он ненавидел себя за это наслаждение. Третий коридор, кабинет 12 — маленькая комнатка с одним столом, двумя стульями и огромным экраном на стене. За столом сидела женщина лет сорока, с идеально гладкой кожей и с глазами, которые, казалось, видели сквозь него. Форма Инженера — синий комбинезон с золотыми нашивками — сидела на ней как влитая. — Чон Чонгук, — сказала она, даже не взглянув на бумаги. — 22 года. Каста Рабочий. Мотивация: больная сестра. Мы провели предварительный психологический анализ вашего онлайн-заявления. — Она подняла глаза. — Вы знаете, что 90% участников с мотивацией «семья» погибают в первом же раунде? Чонгук сел на стул. Спинка была неудобной — слишком низкой, заставлявшей сидеть с прямой спиной, как на допросе. — Знаю, — сказал он. — И вы всё равно хотите участвовать? — Да. Женщина наклонила голову. Её взгляд скользнул по его лицу — по скулам, по шраму на подбородке, по татуировке на левой руке, где чёрными цифрами была выбита дозировка кислорода для сестры: «6 л/сут — критический минимум». — У вас есть навыки, — сказала она, и в её голосе прозвучало что-то похожее на одобрение. — Мы проверили ваши данные. Ручной бой — седьмой уровень из десяти. Выносливость — выше среднего для Рабочего. Реакция — девятый уровень. Но есть одна проблема. Она нажала кнопку на столе. Экран на стене засветился. — У вас хроническая гипоксия тканей. Фиброз лёгких на начальной стадии. И, самое главное... — она снова нажала кнопку. — Психологический профиль показывает высокую степень эмоциональной зависимости от объекта заботы. Другими словами, если в критический момент вам придётся выбирать между победой и жизнью сестры — вы выберете сестру. Чонгук молчал. — Это сделает вас предсказуемым, — продолжила женщина. — А на арене «Легкие Земли» предсказуемость убивает быстрее, чем нехватка кислорода. — Я знаю, — снова сказал Чонгук. Женщина откинулась на спинку стула. На её губах появилась тонкая, почти незаметная улыбка. — Хорошо. Вы допущены к отбору. Завтра в 6 утра — прибыть в зону декомпрессии сектора D. Возьмите с собой только то, что помещается в карманы. Еду и воду выдадут на месте. Она протянула ему пластиковую карточку — чёрную, с золотым тиснением и голограммой арены. — Ваш пропуск. Не потеряйте. И... — она замолчала, и в её глазах мелькнуло что-то, чего Чонгук не ожидал увидеть у Инженера. Сожаление. — Удачи. Вам она понадобится. Чонгук взял карточку. Пластик был тёплым — как будто его только что держал в руках кто-то живой. Он спрятал карточку во внутренний карман куртки, рядом с сердцем. Когда он вышел из Центра, небо над Куполом было серым — не от облаков, а от копоти и отработанных газов, которые не успевали перерабатывать фильтры. Где-то далеко, на Верхних уровнях, горели огни. Где-то совсем рядом, в секторе Биомусора, кто-то плакал — тихо, надрывно, безнадёжно. Чонгук вдохнул. Лёгкие заныли. Он посмотрел на карточку в руке, на чёрный пластик, на золотую голограмму, на которой было выгравировано: «Большая Вентиляция. Нулевой сектор. Участник № 14» Он сжал карточку в кулаке и пошёл домой — к Юн, к её синим пальцам, к её «я привыкла», к её улыбке сквозь маску. Он не знал, что завтра его жизнь изменится навсегда. Он не знал, что на арене он встретит человека с глазами двух цветов, который будет смотреть на него так, словно видит не участника №14, не Рабочего с больной сестрой, не ещё одного кандидата на смерть, а кого-то совершенно другого. Он не знал, что воздух, который он так долго экономил, так долго считал, так долго ненавидел и любил, — этот самый воздух станет между ними чем-то большим, чем просто газ для дыхания. Но это будет завтра. А сегодня Чонгук просто шёл домой, и его лёгкие горели, и в кармане лежал чёрный пластик, и где-то в груди — там, где начиналась ярость, — зарождалась надежда. Самая страшная из всех эмоций. Надежда на то, что он сможет дышать свободно.