Пустой вдох

Ссора началась с пустяка. Чонгук не заметил, как это произошло — как слова, сказанные вполоборота, вдруг стали колючими, как осколки стекла в сернокислотном тумане. Они возвращались с очередного заседания — длинного, изматывающего, где люди снова спорили о том, кто будет контролировать распределение воды, кто будет судить бывших Инженеров Вершины, кто будет следить за тем, чтобы новые лидеры не стали такими же, как старые. Чонгук устал так, что не чувствовал пальцев на ногах — только тупую, гудящую тяжесть, которая начиналась где-то в затылке и медленно спускалась к пяткам, заставляя каждый шаг даваться с трудом. Тэхен шёл рядом, и его лицо было напряжённым — не тем спокойным, отстранённым выражением, которое он надевал, как маску, когда хотел спрятаться от мира, а тем, которое появлялось, когда он пытался что-то сказать, но не решался. — Ты сегодня не ел, — сказал он, когда они свернули в пустой коридор, ведущий к их комнате — той самой, где они спали на диване уже несколько ночей подряд, потому что нормальные кровати казались слишком большими, слишком пустыми, слишком правильными для таких, как они. — Ел, — ответил Чонгук, хотя это было неправдой. Он отдал свою порцию Юн, потому что она смотрела на хлеб голодными глазами, а он не мог видеть этот взгляд — напоминание о всех тех годах, когда у них не было даже корки. — Не ври мне, — сказал Тэхен, и в его голосе появилась та самая сталь, которая появлялась, когда он говорил о важном. — Ты отдал хлеб Юн. Я видел. Чонгук остановился и повернулся к нему. В тусклом свете дежурных ламп лицо Тэхена казалось вырезанным из старой кости — жёлтым, твёрдым, почти прозрачным на скулах. Глаза — оба, тёмный и мутно-голубой — смотрели с укором, но не тем, который осуждает, а тем, который переживает. — Она ребёнок, — сказал Чонгук, и его голос прозвучал устало, даже для него самого. — Она нуждается в еде больше, чем я. — Ты тоже нуждаешься, — возразил Тэхен, делая шаг вперёд. — Ты не спал три ночи. Ты работаешь по восемнадцать часов. Ты таскаешь меня на себе, хотя у самого лёгкие больны, а ребра, наверное, треснули ещё на арене, но ты молчишь, потому что не хочешь меня беспокоить. Я не ребёнок, Чонгук. Я вижу. — Тогда зачем спрашиваешь? — Чонгук почувствовал, как внутри него поднимается раздражение — не на Тэхена, а на себя, на свою слабость, на то, что он не может быть сильным всегда, на то, что этот человек видит его насквозь, как стеклянную стену, за которой нет ничего, кроме боли и усталости. — Потому что я хочу, чтобы ты перестал притворяться, — сказал Тэхен, и его голос дрогнул — только чуть-чуть, только на одну ноту, которую мог уловить только тот, кто знал его по-настоящему. — Ты не железный. Ты не машина. Ты имеешь право уставать, имеешь право бояться, имеешь право просить о помощи. Но ты молчишь. И это убивает меня. Медленно. Каждый день. Каждый час. Чонгук смотрел на него, и внутри него — там, где только что было раздражение — разрасталось что-то другое. Тёплое. Липкое. Непрошенное. Он не умел просить о помощи. Он не умел показывать слабость. В мире, где воздух продают, слабость — это смерть. Но мир изменился. А он — нет. — Я не знаю, как по-другому, — сказал он, и его голос был тихим — тише, чем он хотел. — Я всю жизнь только и делал, что держался. За Юн. За маму. За себя. Если я сейчас расслаблюсь — я рассыплюсь. На куски. И не смогу собрать. Тэхен шагнул к нему, взял его лицо в ладони — грубо, почти требовательно, — и заставил смотреть в глаза. — Тогда рассыпься, — сказал он. — Я соберу. Каждый кусок. Каждый осколок. Даже если мне придётся ползать по полу и собирать тебя пинцетом. Понял? Ты не один. Я здесь. Я рядом. И я никуда не уйду. Чонгук закрыл глаза и выдохнул — долго, со свистом, как будто выпускал из лёгких всё то, что копилось годами. А потом, не открывая глаз, потянулся к Тэхену и поцеловал. Это был не нежный поцелуй. Не медленный. Не благоговейный. Он был голодным — как у человека, который слишком долго не ел, и, наконец, увидел перед собой еду. Чонгук вцепился в куртку Тэхена, притянул его ближе, вжал в стену, и Тэхен не сопротивлялся — наоборот, он ответил с той же голодной, отчаянной страстью, как будто они оба умирали от жажды и нашли, наконец, источник воды. — Не здесь, — прошептал Тэхен между поцелуями, отрываясь на секунду, чтобы перевести дыхание. — Идём. Я знаю одно место. Он взял Чонгука за руку и повёл — не в их комнату, не на диван, а вверх по лестнице, мимо этажей, мимо кабинетов, мимо охраны, которая провожала их удивлёнными взглядами, но не останавливала. — Куда мы? — спросил Чонгук, не пытаясь высвободить руку. — Увидишь, — ответил Тэхен, даже не обернувшись. Они поднялись на самый верх здания Вершины — туда, где, наверное, раньше были апартаменты элиты. Широкие коридоры, высокие потолки, мягкие ковры, которые глушили шаги, превращая их в почти неслышное шуршание. Воздух здесь был таким же свободным, как внизу, но пах иначе — деревом, кожей, чем-то старым и дорогим, что когда-то принадлежало тем, кто правил этим миром. Тэхен остановился перед двустворчатой дверью из тёмного дерева, толкнул её, и они вошли внутрь. Это была смотровая площадка — огромное, круглое помещение с панорамными окнами от пола до потолка, выходящими на все стороны Купола. Стекло было чистым, не закопчённым, не грязным — прозрачным, как вода в горном озере, которого Чонгук никогда не видел. За окнами простирался Купол — его огромные, изогнутые стены, уходящие в темноту, его уровни, сектора, огни, которые всё ещё горели, несмотря на бунт, потому что кто-то должен был их включить, а кто-то — выключить, и никто пока не решил, кто это будет. Но самое красивое было не в Куполе. Самое красивое было над ним. Небо. Настоящее небо, которое они никогда не видели — только на старых картинках, только в снах, только в тех редких, полузабытых воспоминаниях детства, когда мать шептала что-то о звёздах, о луне, о ветре, который пахнет травой и дождём. Теперь они видели его своими глазами — бесконечное, чёрное, усыпанное тысячами крошечных, холодных огней, которые не были лампами, не были прожекторами, не были экранами. Они были звёздами. Настоящими звёздами. И луна — огромная, бледно-жёлтая, с тёмными пятнами на поверхности, которые, наверное, были кратерами, — висела над ними, как фонарь, как обещание, как знак того, что мир за Куполом существует и ждёт. — Когда я был маленьким, — сказал Тэхен, не отпуская руки Чонгука, — я часто представлял себе небо. Я думал, что оно похоже на потолок в вентиляционной шахте — низкий, чёрный, с капающей водой. Но я ошибался. Оно бесконечное. Как и свобода. Чонгук стоял, сжимая его ладонь, и смотрел на звёзды. В груди — там, где всю жизнь была только ярость — сейчас было что-то другое. Тишина. Спокойствие. И любовь — такая огромная, такая всепоглощающая, что она не помещалась в нём, выплёскивалась через край, заставляя сердце биться быстрее, а дыхание — сбиваться. — Тэхен, — сказал он, поворачиваясь к нему. — Что? Чонгук не ответил. Вместо этого он притянул Тэхена к себе и поцеловал — медленно, глубоко, как будто хотел запомнить вкус этого момента навсегда. Тэхен ответил — так же медленно, так же глубоко, его руки скользнули под куртку Чонгука, касаясь голой кожи, горячей, живой, настоящей. Они целовались, стоя посреди смотровой площадки, под звёздами, под луной, под бесконечным небом, которое принадлежало теперь всем. И в этом поцелуе не было ни спешки, ни страха, ни сомнений — только желание, долгое, томительное, которое они оба сдерживали слишком долго. Чонгук расстегнул куртку Тэхена — пальцы дрожали, пуговицы не слушались, но он справился, стащил ткань с плеч, и она упала на пол мягким, шуршащим комом. Под курткой была тонкая, почти прозрачная майка, сквозь которую просвечивали шрамы — белые, розовые, старые и свежие, — и Чонгук провёл по ним пальцами, как по карте, как по летописи, как по книге, которую он хотел читать вечно. Тэхен вздохнул — не от боли, а от нежности, от этого прикосновения, от того, что его больше не боялись трогать, не боялись ранить, не боялись увидеть то, что он прятал годами. — Ты красивый, — сказал Чонгук, и его голос был хриплым, почти неузнаваемым. — Самый красивый человек, которого я когда-либо видел. — У меня шрамы на полтела, — ответил Тэхен, и его губы дрогнули в улыбке — в смущённой, почти детской. — И каждый шрам — это часть тебя, — сказал Чонгук, целуя его в плечо, в ключицу, в грудь, туда, где под кожей билось сердце. — Каждый шрам — это то, что ты пережил. Каждый шрам — это победа. Он опустился на колени, сжимая в ладонях бёдра Тэхена, и посмотрел на него снизу вверх. Тэхен стоял, опираясь спиной о стеклянную стену, и его лицо было освещено луной — бледное, почти прозрачное, с полузакрытыми глазами и слегка приоткрытыми губами. — Чонгук, — прошептал он, и в этом шёпоте было всё — и страх, и надежда, и разрешение. Чонгук потянул ткань штанов вниз, освобождая его, и Тэхен вздрогнул — не от холода, не от боли, а от прикосновения холодного воздуха к разгорячённой коже, от неожиданности, от того, что это происходило на самом деле, не в его самых смелых мечтах, а здесь, под звёздами, на стеклянной смотровой площадке здания Вершины. — Если ты не хочешь, — начал Чонгук, но Тэхен перебил его, запустив пальцы в его волосы и прижав ближе. — Хочу, — сказал он, и в его голосе не было сомнений. — Хочу. Давно. Очень. Чонгук наклонился и поцеловал его внутреннюю сторону бедра — нежно, почти невесомо, чувствуя, как под его губами бьётся пульс, как Тэхен задерживает дыхание, как его пальцы сжимаются на затылке Чонгука, не давая отстраниться. Потом — выше, ещё выше, и Тэхен выгнулся, прикусил губу, чтобы не закричать, но крик всё равно вырвался — тихий, сдавленный, похожий на стон раненого зверя, который наконец-то нашёл покой. Чонгук работал ртом и языком медленно, почти лениво, пробуя на вкус, запоминая каждую реакцию, каждый вздох, каждый трепет ресниц. Тэхен пах озоном и ветром, как всегда, но сейчас к этому примешивался запах возбуждения — острый, пряный, пьянящий. Он пах свободой. И Чонгук пил эту свободу, как воду в пустыне, как воздух после вакуума, как жизнь после смерти. — Чонгук, — простонал Тэхен, откидывая голову назад, ударяясь затылком о стекло. — Чонгук, я сейчас... — Не сейчас, — ответил Чонгук, отрываясь на секунду, чтобы посмотреть на него. В лунном свете лицо Тэхена было прекрасным — раскрасневшимся, влажным от пота и слёз, которые он не замечал. — Не сейчас. Я хочу, чтобы ты запомнил это. Он снова наклонился и продолжил — быстрее, ритмичнее, настойчивее, чувствуя, как Тэхен дрожит под его руками, как его бёдра сжимаются, как дыхание сбивается, становясь прерывистым, почти паническим. И когда Тэхен кончил — с тихим, протяжным стоном, который разбился о стеклянные стены и рассыпался на тысячу осколков, — Чонгук проглотил всё, не отрываясь, чувствуя, как содрогается тело Тэхена в последних спазмах наслаждения. Он поднялся, облизал губы и посмотрел на Тэхена. Тот стоял, прислонившись к стене, обессиленный, с закрытыми глазами, и его грудь поднималась и опускалась в такт с тяжёлым, прерывистым дыханием. — Ты как? — спросил Чонгук, касаясь пальцами его щеки. Тэхен открыл глаза — оба, тёмный и мутно-голубой, — и в них не было усталости. Было удивление. И благодарность. И что-то ещё, чему Чонгук не мог подобрать названия. — Я... — начал Тэхен, но не закончил. Вместо этого он схватил Чонгука за плечи, развернул и прижал к стеклу — так же, как только что сам стоял, — и опустился на колени. — Тэхен, не надо, — сказал Чонгук, пытаясь отстраниться, но Тэхен был сильнее — не физически, а волею, желанием, потребностью отплатить той же монетой. — Надо, — ответил Тэхен, расстёгивая его штаны. — Я хочу. Давно. Не спорь. Он не стал ждать ответа. Наклонился и взял в рот — неумело, сбивчиво, с непривычки задевая зубами, но Чонгук даже не почувствовал боли, потому что всё его тело превратилось в один сплошной, пульсирующий нерв, который реагировал на каждое движение языка Тэхена, на каждое прикосновение губ, на каждый вздох, обжигающий кожу. — Тэхен, — выдохнул Чонгук, запрокидывая голову, ударяясь затылком о холодное стекло. — Тэхен, осторожнее... Но Тэхен не слушал. Он втягивал глубже, работал языком, иногда отрываясь, чтобы перевести дыхание, но тут же возвращаясь, будто боялся, что если остановится — Чонгук исчезнет, растворится в лунном свете, улетит к звёздам, и он останется один. Чонгук кончил быстро — быстрее, чем хотел, быстрее, чем ожидал, — и Тэхен не отстранился, принял всё, проглотил и только потом откинулся на пятки, тяжело дыша, с мокрыми губами и блестящими глазами. Они сидели на полу смотровой площадки — под звёздами, под луной, под бесконечным небом, — и смотрели друг на друга. Чонгук протянул руку, вытер с губ Тэхена остатки, потом поцеловал — нежно, медленно, благоговейно, как будто они только что не сделали друг другу минет, а поменялись душами. — Ты плачешь? — спросил Чонгук, касаясь пальцами влажной щеки Тэхена. — Нет, — ответил Тэхен, хотя слёзы текли по его лицу, смешиваясь с потом и слюной. — Это звёзды. Они слишком яркие. Глаза режет. Чонгук обнял его, прижал к себе, укутал в свою куртку, потому что Тэхена трясло — не от холода, от переизбытка чувств, которые не помещались в нём, как воздух в лёгких астматика. — Дурак, — сказал Чонгук, целуя его в макушку. — Ты плачешь от счастья. Это нормально. — Я не умею плакать, — возразил Тэхен, утыкаясь носом в его шею. — Меня отучили. Сказали, что слёзы — это слабость. А слабые не выживают. — Теперь выживают, — ответил Чонгук, поглаживая его по спине, по шрамам, по рёбрам. — Теперь можно плакать. Теперь можно всё. Они сидели в тишине, слушая, как бьются их сердца — в унисон, в такт, как два барабана, которые наконец-то нашли один ритм. Чонгук чувствовал, как тепло тела Тэхена проникает сквозь его собственную кожу, как дыхание смешивается, становясь одним, как пальцы Тэхена вырисовывают на его груди какие-то невидимые узоры — круги, линии, спирали, которые, наверное, что-то значили, но Чонгук не мог разгадать этот язык. — Чонгук, — сказал Тэхен, не поднимая головы. — М-м? — Я хочу большего. Чонгук замер. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее — так быстро, что он почувствовал его в горле, в висках, в кончиках пальцев. — Чего? — спросил он, хотя знал ответ. — Тебя, — сказал Тэхен, поднимая голову и глядя ему прямо в глаза. В его взгляде не было стеснения, не было страха — только желание, такое же огромное, как небо за окном, и доверие, такое же бездонное, как та темнота, в которой Чонгук провёл всю жизнь. — Всего тебя. Так, как ты этого хочешь. Так, как мы оба этого хотим. Чонгук смотрел на него — на его раскрасневшееся лицо, на влажные ресницы, на припухшие губы, на шею, покрытую красными пятнами — следами его поцелуев, — и чувствовал, как внутри него разгорается огонь. Не тот, который сжигал его изнутри при виде несправедливости, а другой — тёплый, живой, требующий выхода. — Ты уверен? — спросил он, проводя пальцами по щеке Тэхена, по скуле, по краю губы. — Это будет больно. У нас нет... у нас нет ничего. Ни смазки, ни... — У нас есть слюна, — перебил Тэхен. — И есть терпение. И есть ты. Этого достаточно. Чонгук поцеловал его — долго, глубоко, неторопливо, как будто у них была вечность. Язык скользнул в рот Тэхена, встречаясь с его языком, и Чонгук почувствовал вкус — свой собственный, горьковатый, солоноватый, смешанный с чем-то сладким, что, наверное, было просто Тэхеном, его особенным, неповторимым вкусом, который невозможно было с чем-то спутать. — Ложись, — сказал Чонгук, отрываясь от его губ. — На спину. Я буду сверху. Тэхен послушно опустился на пол, на мягкий, пушистый ковёр, который покрывал смотровую площадку. Звёзды светили ему в лицо, луна освещала его тело — бледное, худое, покрытое шрамами, — и Чонгук смотрел на него, не в силах отвести взгляд. — Ты боишься? — спросил он, нависая над Тэхеном, опираясь на локти, чтобы не давить всем весом. — Немного, — честно ответил Тэхен, и его голос дрогнул — только чуть-чуть, только на одну ноту. — Но я хочу этого. Хочу тебя. Так, как не хотел ничего в жизни. Чонгук поцеловал его в лоб, в щёки, в нос, в подбородок — короткими, быстрыми поцелуями, как будто хотел запечатлеть на его коже всё, что чувствовал. Потом спустился ниже — к шее, к ключицам, к груди, — целуя каждый шрам, каждый бугорок, каждое пятнышко. Тэхен выгибался под ним, тихо постанывая, запуская пальцы в его волосы, то прижимая ближе, то отталкивая — от переизбытка ощущений, которые не могли найти выхода. Чонгук добрался до его живота, поцеловал впадину под рёбрами, потом ещё ниже, до того места, где уже было влажно от возбуждения. Он лизнул — раз, другой, третий, — и Тэхен всхлипнул, выгнувшись дугой, вцепившись в ковёр пальцами. — Чонгук, пожалуйста, — прошептал он, и в этом шёпоте было всё: и мольба, и приказ, и обещание. Чонгук поднялся, навис над ним, чувствуя, как его собственное тело горит, как кровь приливает к низу живота, как каждый нерв напряжён до предела. — Я буду медленно, — сказал он, глядя Тэхену в глаза. — Если будет больно — скажи. Мы остановимся. — Не остановимся, — ответил Тэхен, и его губы растянулись в улыбке — не той, которая появлялась в неподходящие моменты, а другой, счастливой, почти сияющей. — Я не чувствую боли, помнишь? — Врёшь, — сказал Чонгук, но в его голосе не было злости — только нежность. — Немного, — согласился Тэхен, притягивая его за шею и целуя. — Но ты сделаешь так, чтобы её не было. Чонгук отстранился, собрал слюну в горле и сплюнул на пальцы — неэстетично, грубо, но других вариантов не было. Он потянулся назад, к промежности Тэхена, и осторожно провёл влажными пальцами по входу, чувствуя, как Тэхен вздрагивает, как его дыхание сбивается, как мышцы напрягаются, готовясь принять. — Расслабься, — сказал Чонгук, массируя колечко мышц круговыми движениями. — Я не сделаю тебе больно. Обещаю. Тэхен выдохнул — долго, со свистом, — и его тело чуть обмякло, потеряв ту жёсткую, панцирную напряжённость, которая была его защитой от мира. Чонгук ввёл палец — медленно, на полфаланги, и Тэхен замер, закусил губу, прикрыл глаза. — Всё хорошо? — спросил Чонгук, замирая. — Да, — выдохнул Тэхен, не открывая глаз. — Продолжай. Чонгук ввёл глубже, осторожно двигаясь туда-обратно, чувствуя, как горячая, влажная плоть обхватывает его палец, как мышцы расслабляются, поддаваясь, как Тэхен дышит всё чаще и чаще. — Ещё, — прошептал Тэхен, и Чонгук добавил второй палец. На этот раз Тэхен не замер — он вскрикнул, коротко, сдавленно, и его бёдра дёрнулись, не то отстраняясь, не то прижимаясь ближе. — Больно? — спросил Чонгук, замирая. — Не знаю, — ответил Тэхен, и его голос был хриплым, почти неузнаваемым. — Не понимаю. Но не останавливайся. Чонгук продолжил — медленно, ритмично, растягивая, подготавливая, чувствуя, как Тэхен постепенно привыкает, как его дыхание выравнивается, как тело становится податливым, почти текучим. Он ввёл третий палец, и Тэхен застонал — громко, протяжно, не стесняясь, под звёздами, под луной, под бесконечным небом. — Достаточно, — сказал Тэхен, открывая глаза. — Я готов. Чонгук убрал пальцы, поднялся на колени, и Тэхен увидел его — всего, возбуждённого, горячего, готового. Он сглотнул, и его кадык дёрнулся — резко, судорожно, как будто он проглатывал что-то острое и колючее. — Ты такой... — начал Тэхен, но не закончил. Чонгук наклонился, поцеловал его в губы, одновременно направляя член ко входу. Головка коснулась горячей, влажной плоти, и Тэхен вздохнул — прямо в рот Чонгуку, передавая ему своё дыхание, как передают эстафету, как делятся жизнью. — Смотри на меня, — сказал Чонгук, отрываясь от его губ. — Смотри только на меня. Тэхен открыл глаза — оба, тёмный и мутно-голубой, — и в них не было страха. Было только ожидание. И доверие. Такое безграничное, такое абсолютное, что у Чонгука защипало в глазах. Он вошёл. Медленно. Сантиметр за сантиметром. Чувствуя, как мышцы Тэхена сжимаются, расслабляются, снова сжимаются, как будто не знают, что делать с этим новым, незнакомым ощущением. Тэхен закусил губу, на лбу выступили капельки пота, но он не отводил взгляда, смотрел на Чонгука широко раскрытыми глазами, как на чудо, которое случилось на его глазах. — Всё? — спросил он, когда Чонгук полностью вошёл. — Всё, — ответил Чонгук, замирая, давая Тэхену время привыкнуть к ощущению наполненности. — Ты как? — Полный, — выдохнул Тэхен, и его лицо исказилось — не от боли, а от чего-то другого, от переполняющих его чувств, которые не помещались в нём, как воздух в лёгких после долгой задержки. — Такой полный. Как будто мне всю жизнь не хватало этой части. Чонгук поцеловал его — нежно, почти невесомо, — и начал двигаться. Медленно. Ритмично. Входя и выходя, чувствуя, как каждое движение отзывается дрожью в теле Тэхена, как его пальцы впиваются в спину Чонгука, оставляя красные полосы, которые потом будут болеть, но сейчас они были просто частью этого момента — частью их общего языка, на котором они говорили без слов. Тэхен стонал — тихо, почти беззвучно, — и его стоны были похожи на музыку, на ту самую песню, которую он пел утром, только теперь она была не спокойной, а страстной, не тягучей, а рваной, как дыхание после долгого бега. Чонгук ускорился — вошёл глубже, резче, и Тэхен вскрикнул, выгнувшись, прижимаясь к нему всем телом, как будто хотел стать частью его, раствориться в нём, исчезнуть. — Чонгук, — прошептал он, и это имя звучало как заклинание, как молитва, как обещание. — Чонгук, я сейчас... — Не сейчас, — ответил Чонгук, замедляясь, возвращаясь к медленному, глубокому ритму. — Не сейчас. Я хочу, чтобы это длилось вечно. — Не может длиться вечно, — возразил Тэхен, но в его голосе не было сожаления — только благодарность. — Может, — сказал Чонгук, наклоняясь и целуя его в шею, в ямочку под ключицей, в грудь, туда, где билось сердце. — В моей памяти — может. Он снова ускорился — теперь неумолимо, неотвратимо, чувствуя, как напряжение нарастает внутри него, как Тэхен сжимается вокруг него, как мир сужается до размеров их тел, их дыхания, их стонов. Тэхен кончил первым — с тихим, протяжным криком, который разбился о стеклянные стены и рассыпался на тысячу осколков, — и его тело содрогнулось в последних спазмах наслаждения, сжимая член Чонгука так сильно, что тот не выдержал и кончил следом, погрузившись в Тэхена до основания, чувствуя, как горячая жидкость выплёскивается внутрь, наполняя его, соединяя их неразрывной связью. Он упал на Тэхена, обессиленный, тяжело дыша, и Тэхен обнял его, прижал к себе, запустил пальцы в его волосы, гладил по спине, успокаивая, убаюкивая. — Я люблю тебя, — сказал Тэхен, и его голос был хриплым, почти неузнаваемым. — Я так сильно тебя люблю, Чонгук. — Я тоже, — ответил Чонгук, утыкаясь лицом в его шею, чувствуя, как пахнет Тэхен — озоном, ветром, свободой и теперь ещё и им, его запахом, который смешался с чужим, создавая что-то новое, общее, навсегда. Они лежали на полу смотровой площадки, под звёздами, под луной, под бесконечным небом, и смотрели, как падают звёзды — одна за другой, загадывая желания, которые уже сбылись. — Чонгук, — сказал Тэхен через несколько минут, когда дыхание выровнялось, а слёзы высохли. — М-м? — Ты не вышел. — Знаю, — ответил Чонгук, и его голос был сонным, почти пьяным от усталости и счастья. — Хочу ещё. Потом. — Я не против. Они поцеловались — долго, медленно, лениво, как целуются люди, у которых впереди вечность, и спешить некуда. А потом Чонгук осторожно вышел, перекатился на спину и притянул Тэхена к себе, укладывая его голову на плечо. — Замёрз? — спросил он, натягивая на них свою куртку. — Немного, — ответил Тэхен, прижимаясь ближе. — Но с тобой тепло. Они лежали в тишине, слушая, как бьются их сердца — в унисон, в такт, как два барабана, которые наконец-то нашли один ритм. Звёзды светили им в лица, луна освещала их сплетённые тела, а внизу, в Куполе, начиналась новая жизнь — тяжёлая, сложная, полная проблем и противоречий, но свободная. — Нам пора, — сказал Тэхен через какое-то время, но не двинулся с места. — Успеется, — ответил Чонгук, поглаживая его по спине, по шрамам, по рёбрам. — Юн проснётся. Будет искать. — Пусть ищет, — усмехнулся Чонгук. — Найдёт. — И что скажет? — спросил Тэхен, и в его голосе была улыбка. — Скажет, что мы любовались звёздами, — ответил Чонгук. — Это будет правда. Они ещё немного полежали, потом всё-таки встали, оделись, привели себя в порядок. Чонгук помог Тэхену надеть куртку, поправил воротник, поцеловал в уголок губ. — Идём, — сказал он, беря его за руку. — Идём, — ответил Тэхен, сжимая его ладонь. Они вышли со смотровой площадки, прошли по коридорам, спустились по лестнице, и везде, где они проходили, воздух пах свободой — холодной, свежей, живой. Юн спала в своей комнате, свернувшись калачиком, и Чонгук, заглянув к ней, поправил одеяло, поцеловал в лоб, прошептал: «Спи, маленькая. Всё хорошо». Потом они вернулись в свою комнату, разделись и легли на диван — тесно, прижавшись друг к другу, потому что диван был узким, а им хотелось быть как можно ближе. — Чонгук, — сказал Тэхен, когда они устроились. — М-м? — Ты обещал показать Юн звёзды. Сегодня? — Сегодня, — ответил Чонгук, целуя его в макушку. — Обязательно. — Я с вами? — Всегда, — сказал Чонгук, и это было не просто слово — это было обещание, которое он сдержит, даже если для этого придётся пройти через новый ад. Тэхен улыбнулся и закрыл глаза. — Спокойной ночи, Чонгук. — Спокойной ночи, Тэхен. Они спали в обнимку на узком диване, в комнате, которая когда-то принадлежала тем, кто правил миром, и их дыхание было ровным, спокойным, свободным. А за окном поднималось солнце — настоящее солнце, которое светило для всех, без талонов, без квот, без каст. И это было только начало.