Burn Book

Понедельник начался не с первого звонка, а с крика. Кто-то из девятиклассниц нашёл в туалете для девочек яркий розовый блокнот, обклеенный вырезками из глянцевых журналов. К полудню вся школа знала про Burn Book. Книга, которую дрянные девчонки вели годами, коллекция сплетен, оскорблений и диагнозов, вынесенных каждому, кто не вписывался в их глянцевый мирок. Страницы были заполнены именами и эпитетами, выведенными маркером с той особой безжалостностью, на которую способны только девочки. Дженис Иэн узнала о находке от Дэмиана, который ворвался в художественную студию, размахивая телефоном, как флагом. — Ты видела? Кто-то подбросил книгу к кабинету директора. Там страницы про всех. Про тебя тоже. — Что про меня? — спросила Дженис, откладывая кисть. Дэмиан замялся. — Там написано... лесбуха. Дженис замерла. Слово ударило под дых, хотя она давно привыкла к шёпоту за спиной. Но увидеть это написанным — в книге, которую вела Реджина, — было по-другому. Это было доказательство. — Кто написал? — её голос прозвучал глухо. — Почерк... не Реджины. Похож на Кэди. Дженис закрыла глаза. Кэди, которую она сама же отправила в логово ненавистной компании, которая должна была стать её инструментом, а в итоге переиграла всех, включая собственную «подругу». Она не просто влилась в компанию Реджины. Она стала одной из них. И доказательство лежало сейчас на столе директора. Тем временем в кабинете директора Дюваля разворачивался другой разговор. Реджина Джордж сидела на стуле для посетителей, прямая, как лезвие, и смотрела на розовый блокнот с выражением брезгливого недоумения, будто видела его впервые в жизни. Внутри у неё всё звенело от напряжения: она добавила и свое упоминание в книгу для того, чтобы отвести подозрения: «Реджина Джордж — уродливая шлюха». Теперь нужно было довести спектакль до конца. — Я хочу, чтобы вы знали, — произнесла она ледяным голосом, глядя прямо на директора. — Я нашла эту книгу в туалете. Я не имею к ней отношения. И то, что там написано про меня, — лучшее доказательство. Дюваль устало посмотрел на неё поверх очков. — Мисс Джордж, почерк на большинстве страниц похож на ваш. И на почерк мисс Виенерс, и мисс Смит. Эта книга велась давно. А вот недавние добавления, — он пролистал до страницы про Дженис, — написаны не вами и не вашими подругами. Реджина на секунду сбилась. Она не ожидала, что директор окажется внимательным. Но она быстро взяла себя в руки: — Это написала новенькая Кэди Херон, — сказала она, и в голосе прозвенел металл. — Она втерлась в доверие ко мне и моим подругам, а затем подставила. Дюваль вздохнул. — Мисс Херон вчера перевелась в другую школу. Её родители испугались скандала. Реджина замерла. Кэди вышла сухой из воды, оставив всех разбираться с последствиями. — Тем не менее, — продолжал директор, — книга велась в вашем кругу. И я не поверю, что вы не имеете к ней никакого отношения. Поэтому вам назначается неделя отработки в библиотеке после уроков. Вы, мисс Виенерс, мисс Смит... и мисс Иэн. — Что? — Реджина впервые повысила голос. — Почему Дженис? — Потому что она тоже была вовлечена в эту войну, — отрезал Дюваль. — Я не буду разбирать, кто прав, кто виноват. Вы все — зачинщицы. И попробуйте только не явиться. В коридоре они столкнулись лицом к лицу. Дженис только что вышла от директора, куда её вызвали сразу после Реджины. Они замерли в нескольких шагах друг от друга. Где-то хлопнула дверь спортзала, загудел кондиционер, запахло школьным линолеумом и мелом. — Батончики, — произнесла Реджина, не глядя на неё. — Это ты придумала. Это был не вопрос. Дженис прислонилась к стене. — Не знаю, о чём ты. — Восемь недель, — продолжала Реджина, и её голос был ровным, но на дне его клокотала ярость. — Восемь недель я набирала вес, и мои джинсы перестали застёгиваться. Кэди сказала, что эти батончики ускоряют метаболизм. Кэди сказала... — она осеклась. — Кэди не смогла бы придумать это сама. У неё воображение амёбы. А у тебя — воображение и повод. Дженис молчала. — Ты использовала её, чтобы добраться до меня, — продолжала Реджина, и голос стал на тон тише. — Она считала тебя подругой. А ты вставила её в свой план, как деталь. И знаешь, что самое смешное? Она оказалась такой же, как ты. Это именно она написала про тебя в книге: «Лесбуха». Дженис почувствовала, как внутри что-то сжимается. — А ты? — вырвалось у неё. — Это ведь ты сама написала про себя, чтобы отвести подозрения. Ты всегда была расчётливой, Реджина. Реджина наконец повернулась. Её лицо было бледным, макияж — идеальным, но в уголках глаз что-то подозрительно блестело. — Да, я написала про себя. Потому что я прекрасно знала, что книгу найдут и не собиралась становиться козлом отпущения. Но знаешь что? — она шагнула ближе. — Когда я выводила эти слова про себя, я думала о тебе. О том, что ты сказала бы, если бы увидела. Что ты бы, наверное, засмеялась. — Я бы не засмеялась, — тихо ответила Дженис. — Нет? — Нет. Я бы... — она запнулась, подбирая слова. — Я не знаю, кто ты теперь. Но я помню ту девочку, которая рисовала рожицы на полях и боялась пауков. И та девочка не заслужила того, что ты с ней сделала. А ты... ты не заслужила того, что сделала с тобой Кэди. И... что сделала я. Реджина долго смотрела на неё. Солнце падало сквозь высокое окно коридора, рисуя на полу золотые прямоугольники. Где-то звенел звонок, но они не двигались. — Ты назвала меня расчётливой, — произнесла наконец Реджина. — Но ты тоже носишь маску, Джен. Ты кричишь на каждом углу, что ненавидишь меня. Но ты единственная, кто помнит ту девочку. И ты всё ещё злишься — не потому, что я стала другой. А потому, что я бросила тебя первую. Дженис закрыла глаза. Слова Реджины попали в цель с той же точностью, с какой та когда-то умела попадать в самые больные места. Но сейчас в голосе Реджины не было яда. Только усталость. — Я хотела, чтобы ты почувствовала хоть часть того, что чувствовала я, — выдавила Дженис. — Когда ты перестала со мной разговаривать. Когда ты сделала вид, что меня не существует. Ты уничтожила меня тогда. — Я знаю, — сказала Реджина. — Я знаю. И я не знаю, как это исправить. Они стояли в пустом коридоре, разделённые метром линолеума и годами молчания. Дженис смотрела на Реджину — на бледное лицо, на идеально уложенные волосы, на пальцы, сжимающие ремешок сумки слишком сильно, чтобы быть спокойными. Она видела не королеву школы. Она видела девчонку, которая когда-то разрешала ей разрисовывать свои тетради чёрным маркером. — Может, для начала — просто поговорить? — спросила Дженис. Реджина отвела взгляд. — Я разучилась. — Тогда давай учиться заново. --- Библиотека после уроков пахла пылью и старыми книгами. Солнце косо падало сквозь высокие окна, зажигая золотые прямоугольники на паркете. Дженис пришла первой, взяв с собой чёрный маркер и ту самую Burn Book, где значилось её имя и короткое, хлёсткое слово, выведенное рукой Кэди. Иэн провела пальцем по буквам. Она думала о том, как Кэди сидела с этой компанией, хихикала, выводила это слово — и, наверное, чувствовала себя частью чего-то большего, как сама Дженис когда-то. Реджина вошла без стука. Она переоделась после уроков — джинсы, простой свитер, волосы собраны в низкий хвост. Без обычной брони она выглядела добрее, уязвимее. Дженис поймала себя на мысли, что не видела Реджину такой с шестого класса. — Ты рано, — заметила Реджина, садясь напротив. — Ты тоже. Между ними лежала книга. Розовая, обклеенная вырезками, полная яда. Дженис взяла маркер и медленно, аккуратно начала закрашивать оскорбление про себя. Чёрный ложился на розовое, поглощая букву за буквой. Конечно, можно было просто выкинуть эту книгу, но… тогда не было бы повода сидеть здесь вдвоём. А повод был нужен обеим. — Почему ты не злишься на Кэди? — спросила Реджина, наблюдая за движением её руки. — Я злюсь, — ответила Дженис. — Но я понимаю её. Я тоже хотела быть частью чего-то. Когда ты меня бросила, я... я потеряла не просто подругу. Я стала никем. И когда появилась Кэди, я подумала: вот шанс. Шанс отомстить. Шанс снова стать кем-то. — Ты не была никем, — тихо сказала Реджина. — Ты всегда была... слишком настоящей. Это пугало меня. — Что пугало? Реджина долго молчала. Потом протянула руку и коснулась края страницы, которую закрашивала Дженис. — То, что ты видела меня настоящую. Не тупую блондинку, а меня, и это было страшно, потому что если кто-то видит тебя настоящую, он может воспользоваться этим. Дженис замерла. Маркер дрогнул в её пальцах. — Ты сделала мне больно, — сказала она. — Тем, что испугалась этого и решила просто бросить меня. — Я знаю, — выдохнула Реджина. — Я знаю. Я разрушила всё. Я потеряла единственного человека, с которым могла быть собой. Я думала, если я стану популярной в школе, если все будут хотеть быть мной или со мной, это заполнит дыру. Но дыра только росла. А потом появилась Кэди, и я подумала, что, может, ей я смогу открыться... Но она не ты. Дженис отложила свой маркер. На ее пальцах остались его следы, но она не замечала. — Что ты хочешь, чтобы я сказала? — спросила она хрипло. — Правду, — ответила Реджина. — Только правду. — Правда в том, — медленно произнесла Дженис, — что я до сих пор не знаю, злюсь я на тебя или... или просто не могу отпустить, потому что ты была моим человеком. И когда ты ушла, я решила, что лучше ненавидеть, чем тосковать. Реджина протянула руку через стол — медленно, неуверенно, будто касалась раскалённой поверхности. Её пальцы легли на тыльную сторону ладони Дженис, испачканную маркером. — Я здесь, — сказала она. — Мне очень жаль, что всё так сложилось, но… сейчас мы сидим вместе, как в шестом классе, и я никуда не ухожу. Дженис перевернула ладонь и переплела их пальцы. Руки были холодными, но жест — тёплым до дрожи. — Это странно, да? — прошептала она. — Мы сидим в школьной библиотеке, кругом пыль и книги, и я чувствую, будто мне снова двенадцать. — Мне тоже, — уголок губ Реджины дрогнул. — Только теперь у меня нет пауков, которых нужно бояться. Только ты. — Я страшнее паука? — Намного. Они рассмеялись — тихо, почти беззвучно, но этот смех разбил что-то ледяное, что стояло между ними годами. Дженис посмотрела на их сплетённые руки, на розовую страницу, где слово «лесбуха» теперь полностью закрашено. — Ты знаешь, — сказала она, не поднимая глаз, — когда я увидела это слово в книге, я сначала подумала на тебя. Я была уверена, что это ты. — Я бы никогда... — начала Реджина, но Дженис её перебила. — Я знаю. Теперь знаю. Но ты годами позволяла другим думать, что я... что это правда. Ты не останавливала их. Реджина опустила взгляд. — Я боялась. Если бы я защищала тебя, все бы поняли, что ты для меня значишь. А это... это было бы правдой. — Что именно? — спросила Дженис, и её сердце забилось где-то в горле. Реджина подняла глаза. В них больше не было защиты. Только обнажённая, дрожащая честность. — То, что ты была для меня важнее всех. То, что я... — она запнулась. — То, что я, кажется, была в тебя влюблена. И это пугало меня больше всего. В библиотеке повисла тишина — глубокая, как вода. Дженис смотрела на Реджину и чувствовала, как мир слегка сдвигается, как пазл, в котором наконец нашёлся недостающий кусок. — Ты была влюблена в меня, — повторила она, пробуя слова на вкус. — Поэтому ты меня бросила. — Поэтому я стала твоим врагом. Это было легче, чем быть... той, кем я была. Дженис медленно поднялась. Обогнула стол, сократив расстояние между ними до нуля. Протянула руку и осторожно, почти невесомо коснулась щеки Реджины — там, где под идеальной кожей угадывалась крошечная трещинка на губе, старая, знакомая, ещё с тех времён, когда они вместе разбили стекло в беседке и Реджина порезалась. — Я помню этот шрам, — сказала Дженис. — Ты тогда сказала, что я единственная, кто видел, как ты плачешь. — Ты и сейчас единственная, — прошептала Реджина. И Дженис, не думая больше ни о чём, наклонилась и поцеловала её — осторожно, почти невесомо. Реджина замерла на долю секунды, а потом её пальцы сжали ладонь Дженис с такой силой, будто она боялась, что та исчезнет. За окном садилось солнце, библиотека погружалась в сумерки, а они всё стояли над раскрытой книгой, не зажигая света. Открытая книга лежала на столе с неаккуратной чёрной полоской вместо слова, которое когда-то причинило столько боли. И где-то между страницами, полными яда, и тишиной, в которой больше не было вражды, начиналось что-то новое — хрупкое, как лёд. — Я не знаю, что будет дальше, — сказала Дженис, когда они наконец отстранились. — Я тоже, — ответила Реджина. — Но я знаю, что не хочу заканчивать эту неделю. Не хочу, чтобы отработка кончилась, и мы снова сделали вид, что ничего не было. — Тогда давай не делать вид, — предложила Дженис. — Давай просто... попробуем. Реджина сжала её пальцы. — Попробуем. И они остались в библиотеке до темноты, пока уборщица не постучала в дверь, напоминая, что школа закрывается. Они вышли вместе в холодный весенний вечер, и Дженис вдруг поняла: они не стали подругами снова, но они перестали быть врагами. Для начала этого было достаточно. А потом, когда они стояли на крыльце, не решаясь разойтись, Реджина вдруг сказала: — Завтра снова здесь в три. Не опаздывай. И Дженис улыбнулась: — Я никогда не опаздываю. — Раньше не опаздывала, — поправила Реджина, и в её голосе мелькнула тень прежней, забытой теплоты. — Тогда в этот раз я приду вовремя, — сказала Дженис. — Обещаю. И когда она шла домой по пустым улицам, ветер трепал её волосы, а в ушах всё ещё звучал голос Реджины: «То, что я, кажется, была в тебя влюблена». Дженис думала о том, что ответить на это, но осознала, что ответ уже был: в поцелуе, в сплетённых пальцах, в поводе, который они обе нашли, чтобы остаться.