Ведьма и экзорцист

Лукреции исполнилось восемнадцать, и весь Рим лежал у её ног. Папский дворец задыхался от роскоши: полы из дорогого мрамора, стены, обтянутые парчой, и вечный запах ладана, за которым кардиналы пытались скрыть аромат дорогих вин. Дочь Родриго Борджиа, ныне восседавшего на святом престоле под именем Папы Александра VI, считалась ангелом Ватикана. Внешне она была безупречна: её волосы сияли чистым золотом, кожа казалась прозрачным фарфором, а улыбка была кроткой и невинной. Но за этой маской внутри, скрывалась девчонка из провинции, которую когда-то сожгли на костре. Она помнила, ради чего прибегла к магии, помнила и то, как жители её же деревни подкидывали дрова в костёр. Память вернулась к ней в четырнадцать лет. С тех пор каждую ночь ей снился одно и то же: жар пламени, судороги собственного тела, поедаемые огнём, удушливый чёрный дым, треск сухих ветвей у ног и… ледяные, пронзительно-голубые глаза её палача. Каждый раз девушка просыпалась в немом крике и ужасом в груди. Руки дрожали, а перед глазами ещё некоторое время стоял образ юноши с серебряным крестом на груди. Тогда она стала изучать яды. Втайне от братьев, от папы. Только когда Лукреция изучила алхимию и знала свойства ядов, сны перестали быть столь… ощутимыми. Теперь в них остались лишь льдисто-голубые глаза… На её тонком пальце красовался изящный золотой перстень с потайным замком, внутри которого ожидал своей очереди смертоносный порошок. Она знала, что рано или поздно судьба столкнёт их вновь. Тогда и свершится месть. И этот день настал. Ватикан праздновал очередную победу. Зал приёмов тонул в золотом свете тысяч свечей, а в воздухе витали ароматы множества блюд и вина. Лукреция сидела по правую руку от папы, обмахиваясь веером и скучающим взглядом обводя толпу гостей. Она привыкла к тому, что большая часть гостей, будь то старики или же женщины, смотрели на неё. Ненависть, зависть, желание и восхищение — всё это Лукреция замечала в их глазах. И вдруг её сердце пропустило удар. Через залу, раздвигая толпу придворных, шёл молодой барон Алессандро, прибывший во главе дипломатической миссии. Он был красив: статная фигура в колете из чёрного шёлка, смоляные волосы, стянутые в хвост, и глаза — льдистые, пронзительно-голубые. Те самые. Внутри Лукреции в тот же миг вспыхнуло дикое, торжествующее пламя — наконец-то! Её палач пришёл. Барон Алессандро не был монахом, не знал суровых постов и железной дисциплины монастыря, в его походке сквозила порода прирождённого воина. Подняв голову, он устремил взгляд на папский престол, где восседала прекрасная первая невеста Рима. В груди Лукреции всё сжалось: узнает ли, вспомнит? В эту самую секунду Алессандро сбился с шага. Его сердце пропустило удар, а в груди глухо, болезненно кольнуло, словно туда вогнали невидимую раскалённую иглу. Эта золотоволосая девушка безумно, до боли в сердце понравилась ему с первого взгляда. Но сильнее всего поразили её глаза. Огромные, тёмные, бездонные — они казались ему до безумия знакомыми, хотя он точно знал, что видит донну Лукрецию впервые. В самой глубине этих тёмных омутов плясали опасные, но кажущиеся такими знакомыми бесята, которые за долю секунды лишили молодого барона всякого покоя. Алессандро почувствовал, как по спине пробежал мороз, а ладони под шёлковыми манжетами мгновенно взмокли. Лукреция прикрыла глаза, облегчённо вздохнув, и медленно опустила веер. На её губах была нежная улыбка, от которой у Алессандро окончательно ушла земля из-под ног. Барон Алессандро перевёл дыхание, упрямо заглушая внезапную боль в груди, и сделал уверенный шаг вперёд. Он склонился в глубоком поклоне перед папой и его дочерью. — Ваше Святейшество, — его голос, низкий и ровный, заставил пальцы Лукреции сильнее сжаться на веере. — Посол Флоренции прибыл выразить свои поздравления победе над еретиками. Но, как смею заметить, вы не только прекрасный политик, но также и замечательный отец. Лукреция не слушала ответ папы, её внимание было приковано к Алессандро. — Вы довольно смелы в своих речах для флорентийского посла, барон, — мягко, с лёгкой полуулыбкой ответил папа. Обладателю перстня рыбака явно пришёлся по душе этот комплимент. — Но Рим любит смельчаков. — Музыканты как раз начинают вольту, — начал посол, воодушевлённый похвалой папы. — Позволите? Алессандро протянул руку Лукреции, склонившись в поклоне к ней так же, как совсем недавно кланялся папе. Он был готов отдать всё золото мира за это приглашение. Лукреция, склонив голову, снисходительно улыбнулась и приняла руку. Он вывел её в центр залы. Зазвучала живая, быстрая музыка танца. На глазах у сотен придворных барон кружил золотоволосую графиню. Лукреция вела себя как искусная кокетка: во время сложных па она то непозволительно близко прижималась к его шёлковому камзолу, то бросала на него из-под ресниц обжигающие, многозначительные взгляды. Барон чувствовал, что окончательно теряет голову. Омут её тёмных глаз затягивал его всё глубже, размывая границы реальности. Довершали же приговор духи Лукреции — они полностью соответствовали хозяйке. Тёплая полынь не давала забывать про бесят в глазах, ладан подчёркивал как происхождение, так и неземную красоту девушки, а лилия… она придавала весомость аромату, делая его слегка тягучим и обволакивающим. Когда музыка дошла до кульминации, Алессандро, поддавшись безмолвному призыву и этой безумной, рвущей сердце тяге, крепче сжал талию партнёрши. Он наклонился к уху Лукреции, почти касаясь губами золотых кудрей, и горячо прошептал: — Вы бесподобны, Лукреция… Я готов бросить всё к вашим ногам, только позвольте мне увидеть вас вновь... В ту же секунду ловушка захлопнулась. Едва он поддался искушению, Лукреция мгновенно изменилась. Ангельский ладан словно испарился, оставив давящую лилию и полынь. Она ловко выскользнула из его рук, завершая танец, и сделала шаг назад. На её лице больше не было страсти — только ледяное, высокомерное безразличие истинной госпожи Ватикана. Она выпрямилась, напоминая всем своим видом, КТО она, и КТО он. — Вы забываетесь, барон Алессандро, — громко, так, чтобы их слышали стоящие рядом кардиналы, окоротила она его. Её голос резал как бритва. — Вы здесь лишь скромный гость моего отца, Папы Римского. Ваше дело — дипломатические свитки, а не дерзкие шёпоты на ухо дочери Его Святейшества. Знайте своё место и не путайте благосклонность Борджиа с дозволением дерзить. Она смерила его уничтожающим, холодным взглядом сверху вниз, резко развернулась и пошла прочь, шурша тяжёлыми юбками из парчи. — Что случилось, Лукреция? — обеспокоенно спросил первосвященник, когда девушка вернулась на своё место. — Только то, что Вы слышали, папа… — Стоит ли мне… — начал святой отец, уже смотря не на дочь, а на флорентийского посла. — Вовсе нет, — прервала его Лукреция. — Разве стоит какой-то посол, представитель Флоренции, внимание папы… Алессандро остался стоять посреди залы, бледный как полотно. Вокруг него шептались и хихикали придворные, смакуя позор флорентийца. Он не понимал, что в его поведении могло столь резко убить всю благосклонность Лукреции к нему. До этого она сама проявляла куда большие знаки внимания, а тут. Но сильнее непонимания внутри него выла та самая необъяснимая, дикая ноющая боль в сердце. Он смотрел на неё, и чувствовал вовсе не гнев — непреодолимую тягу. Она унизила его, представителя своего города, при всех, при папе, но эти глаза... он уже не мог без них жить. Лукреция же внутренне ликовала. «Это только начало, Люциан, — думала она, играя золотым перстнем на пальце. — Ты выпьешь мой яд, думая, что это нектар».

***

Барон Алессандро потерял сон и покой. Дни слились в сплошную, изнывающую пытку. Он часами сидел в своих покоях во флорентийском посольстве, сжимая в пальцах гусиное перо, и пачкал чернилами листы пергамента. Он писал ей письма с одной лишь целью — дать ему возможность объясниться. Алессандро умолял Лукрецию о прощении, клялся в искренности своих слов. Он отправлял эти послания с самыми верными слугами, платил золотом ватиканской страже, чтобы свитки ложились точно на её туалетный столик. Лукреция получала их все. Она ломала дорогие сургучные печати с гербом барона, лениво пробегала глазами по строчкам и... с тихой, зловещей улыбкой бросала пергаменты прямо в камин. Пепел от его писем улетал в римское небо, а барон не получал в ответ ни единой строчки. Ни слова, ни намёка. Лукреция держала гробовое молчание, заставляя его волнения нарастать… — Если бы меня в таком состоянии увидел Энцо… — как-то проронил Алессандро после отправки очередного письма. Алессандро сидел на подоконнике в своей комнате и наслаждался видом на Рим в погожий день. Он специально зажёг благовония, поэтому по комнате разливался ладан, возвращая к танцу с Лукрецией. Лучи солнца, ласкающие кожу, напоминали о её касаниях. Поэтому он не заметил, когда в его покои вошёл гость. — То я бы точно сказал, что ты выжил из ума и повёл бы тебя в ближайший бордель, te lo sto dicendo! Голос напрошенного гостя разогнал все грёзы, возвращая Алессандро из залы папы в его комнату. Резко повернувшись, посол опасно покачнулся на подоконнике, грозясь выпасть из окна. Так бы и случилось, но Энцо рывком приблизился и схватил друга за плечо, не давая ему упасть. — Silenzio, amico mio! — воскликнул Энцо. — Ты куда полезнее живым! — Кха... — подавился воздухом Алессандро. — Так и знал, что ты водишь со мной дружбу только из-за выгоды. — У кого ещё я смогу одолжить столько денег? — усмехнулся Энцо, горячо обнимая того, с кем знаком чуть ли не с самого рождения. — Рад тебя видеть, дружище! — И я, — похлопал того по мощной спине посол. — Какими путями ты оказался здесь? Помнится, тебя не хотели выпускать из Флоренции, пока не утихнет та история с баронской дочкой. — А, cazzata! — махнул рукой Энцо. — Она недавно обручилась с кем-то из местной знати, так что я сразу же направился прямиком к тебе. Дядя Никки сказал, что тебе явно пригодится моя поддержка. — Услышь Макиавелли, что ты его так называешь, он бы явно преподал тебе пару уроков... Но он прав, твоя помощь мне понадобится... — Хах! Думаю, он был бы тронут! Ну что же, рассказывай, куда ты успел влезть без меня... Энцо вальяжно прошёлся до письменного стола и, игнорируя стул, опёрся о деревянный край, сосредотачивая взгляд своих карих глаз на друге. Сколько помнил себя Алессандро, Энцо никогда не унывал. На его бронзовом лице почти всегда играла расслабленная, слегка озорная улыбка. Образ не портит даже шрам, пересекающий губы с одной стороны — его крепко сбитому телу это шло, подчёркивая жаркий итальянский характер. Алессандро вздохнул и рассказал всё, что произошло на приёме у папы. — Porco cane! — удивлённо сплеснул руками Энцо. — Я действительно начинаю жалеть, что не присутствовал при этом! Наш Алессандро-праведник обратил внимание на женщину! Она действительно так хороша? Алессандро, казалось, услышал только последний вопрос друга, бросив на того яростный взгляд. — Всё-всё! — выставил перед собой руки флорентиец, а затем заговорщицки подмигнул. — Хотя, признай… Закончить Энцо не дала служанка, принёсшая кувшин вина с бокалами, как просил Алессандро. Его друг, оборвавшись на полуслове, откровенно любовался девушкой, улыбаясь самой раскрепощающей улыбкой, которая у него только была. Служанка, заметив к себе внимание гостя посла, смутилась и, пряча глаза, быстро поклонившись господам, ушла. Алессандро успел заметить, как к её шеи и кончикам ушей подступал багрянец. Взглянув на друга, он обречённо выдохнул — карие глаза Энцо маслянисто блестели, следя за качающимися бёдрами уходящей служанки. — Porco cane, amico mio! Мне всё больше нравится Рим!

***

Через две недели Ватикан объявил о грандиозном приёме в честь приезда кардиналов. До этого события оставалось пару дней, но Алессандро не мог найти себе места от переживаний — Лукреция так и не ответила ни на одно письмо. С каждым разом, когда барон отправлял ей очередное послание, в груди нарастал страх и тревога — Алессандро не понимал, чем вызвано такое отношению к нему. Спасал его в такие моменты Энцо — он словно чувствовал, когда нужно прийти к другу. В этот вечер флорентийский посол планировал раньше отправиться в кровать — настроение было ужасным, а внутри так всё и сжималось при мысли о Лукреции. Он не мог забыть блеск её глаз, полный, чувственный голос и тот пьянящий туман с ароматом лилии, ладана и полыни, заполняющий всё его сознание. С силой прижав руку к груди, Алессандро чувствовал, как гулко и болезненно отзывается на эти воспоминания сердце. — Merda… — выплюнул Энцо, заходя к другу. — И долго ты так сидеть будешь? — Куда ты собрался в таком наряде? — проигнорировав вопрос, спросил в свою очередь Алессандро, смотря на то, что сейчас держал Энцо. В руках у итальянца находился свёрток одежды, поверх которого лежала карнавальная маска. Энцо проследил за взглядом друга и лукаво улыбнулся, поигрывая бровями. — Не я, а мы — это твоё платье! — Нет…

***

Лукреция любила карнавалы. Не те, что устаивались на званых ужинах, где даже под маской было понятно, кто перед тобой стоит. А те, что проходили под открытым небом, где в наряде шута мог оказаться как какой-то портной, так и сам король. — Ты могла выбрать любой наряд, но оделась деревенской простушкой, — покачал головой Чезаре, когда они встретились в оговорённом месте. — Кто знает, быть может, когда-то я и была ей, — пожала плечами девушка, накидывая плащ поверх обычного платья из тёмно-зелёного сукна, когда-то привычного для Катерины, и натягивая глубокий капюшон. — Папу бы удар хватил, услышь он это от тебя, — хмыкнул брат. Сам он был одет не в привычные доспехи с багровым плащом, а в рубаху со свободными рукавами, расшитую золотой нитью жилетку, плотно прилегавшую к его стройной фигуре, и небольшие кожаные наручи, под стать жилетке. Ради этого вечера он даже сбрил привычную бородку с усами. В руках Чезаре держал маски — без перьев, без драгоценных камней. Простые белые маски, расписанные затейливыми чёрными узорами. — Не думаешь, что можешь встретить там этого… как там его… Алессандро? — спросил Чезаре, прекрасно помня произошедшее на приёме у папы. — В следующий раз я не дам ему просто так уйти. Брат приблизился к Лукреции и приобнял одной рукой за плечо, слегка его сжав. Девушка, чувствуя его поддержку, отпустила внутреннее напряжение, появившееся после упоминания посла, и накрыла ладонь Чезаре своей. — Спасибо… — На что ещё нужен брат! — подмигнул юноша. «Брат», — мысленно повторила она, чувствуя тепло от одного лишь этого слова. У Катерины была лишь бабушка, заменившая ей и мать с отцом, и подруг. У Лукреции же, помимо родителей, было три брата — три опоры, к которым она всегда могла обратиться по любому поводу. Она помнила, как сидела с каждым, когда кто-то из них болел или получал ранения. Ухаживать за кем-то Катерине было привычно, но выхаживать родного человека… В этом было что-то сокральное, особенное. В такие моменты даже лекарственные травы пахли особенно нежно и близко. Поэтому на слова брата, Лукреция прижалась к нему в ответ, вдыхая его тёплый амброво-янтарный аромат, и улыбнулась. — Девушек не порть! — Она легонько толкнула Чезаре локтем вбок. — Либо потом ответственность бери! — Главное, чтобы тебя никто не попортил… Ай! Во второй раз Лукреция ударила сильнее, но в тот же момент залилась смехом. Рядом захохотал и брат. В это же время сонного Алессандро в костюме экзорциста вёл на карнавал Энцо.

***

— Интересный костюм ты мне, коне-е-эх... дал, — зевая, проворчал Алессандро. Чёрное одеяние, грубый плащ и серебряный крест на груди дня него казались... привычными и вполне комфортными. Словно он каждый день ходил в подобном, а в этот раз просто надел новый комплект. — Знал, что тебе понравится! — хмыкнул Энцо, глубже натягивая капюшон. — Не забудь маску надеть — скоро на месте будем. — Откуда ты вообще узнал про этот карнавал? — Нуууу... Скажем так, меня там очень хотят видеть пару дам... — Не в этом костюме, случайно? — спросил Алессандро, натягивая ворот плаща. На что Энцо лишь виновато улыбнулся, умоляюще сложа руки. — Теперь понятно, почему сам, помимо маски на всё лицо, ещё и костюм с капюшоном выбрал... — выдохнул барон. Другу Энцо, помимо своего костюма, дал красивую, расписанную различными узорами, бронзовую маску, которая должна была прикрыть верхнюю половину лица. Алессандро, быть может, и рассердился бы на друга, но в груди поселилась упрямая, хоть и довольно слабая, надежда — а если он встретит там её... Это одновременно и будоражило, отгоняя сон, и заставляло руки подрагивать. Колени, словно ощущая волнение хозяина, периодически подгибались. — Слушай, — начал Алессандро, когда уже стали слышны звуки карнавала, — может, давай не пойдём? — La vita è bella, mio caro amico, — похлопал Энцо друга по плечу. — Но она неумолимо меняется и меняет нас. Когда ещё нам удастся вот так куда-то пойти? — Дядя Никки? — Дядя Никки! Ну, и немного от меня...

***

— «Пару дам», как же! — выплюнул Алессандро, когда объяснил уже... пятой даме, что он вовсе не Энцо. — Bugiardo! Карнавал был поистине грандиозным по своим масштабам — он растянулся почти на всю улицу. Кто-то ограничивался маской, кто-то же, как они с Энцо, подходили со все фантазией и одевались кто во что горазд. Алессандро даже видел пару мужчин, натянувших платья куртизанок. В воздухе витало множество ароматов: от дорогих духов до... Впрочем, благодаря тем дамам, что не стеснялись сначала прижаться к нему в объятиях, Алессандро теперь не чувствовал того, что входило «до». За это барон ограничился лишь словами в сторону друга. Помимо запахов, тут пестрела одежда с масками. Словно чьей-то рукой разноцветные смальты смешали в одной ёмкости и поставили на солнце. И вот, отделавшись от очередной дамы, Алессандро переводил дух, слушая музыку и рассматривая костюмы, когда его взгляд зацепился за один наряд. Сердце пропустило удар-два, а в голове словно что-то взорвалось. Мимо него прошла золотоволосая девушка, одетая в простое платье из тёмно-зелёного сукна. Он отчётливо ощутил запах полыни и лилий, тянущийся вслед за ней. — Миледи! От волнения голос Алессандро осип и прозвучал довольно резко. Поэтому он не слишком удивился, когда девушка вздрогнула…

***

— Миледи! Этот голос Лукреция узнала бы из тысячи. «Он сжёг меня, а теперь пишет с такой нежностью!» — почти каждый раз думала она, когда отправляла в камин очередное послание, теша себя скорой местью. А теперь, там, где она могла побыть не папской дочерью, а просто Лукрецией, просто... Катериной... появился он. Но, что больше всего распаляло желание поквитаться с Алессандро, было вовсе не раздражением или гневом, что он вызывал. Помимо этих чувств присутствовало более нежное, заставляющее лицо предательски пылать при воспоминании о его льдисто-голубых глазах, о его голосе и жаре ладоней. Услышав его голос, Лукреция вздрогнула больше не от неожиданности, сколько оттого, что сердце пропустило несколько ударов, а затем не просто забилось — затрепетало, пробуждая бабочек в животе. А те, в свою очередь, старательно начинали ставить танец в такт карнавальной музыке, игнорируя негодование хозяйки. Медленно, надеясь, что от таких движений все крылатые создания в ней передохнут, одновременно с этим жалея об оставленном перстне с ядом, девушка повернулась к уже подошедшему барону. На лице играла самая ядовитая улыбка, на которую Лукреция была способна. Она уже приготовилась к тому, как в груди её вновь всё замрёт, стоит только почувствовать его запах — горький мёд, нарцисс, ладан и лаванда. Как в нос ударил совсем другой аромат — женский. Пошлая, сладостно-приторная ваниль перемешивалась с удушливой фиалкой. «Скольких он уже успел тут прижать», — брезгливо сморщив нос, подумала Лукреция. По улице продолжала разливаться лёгкая музыка, призывая своим новым витком очередную пару. Алессандро неловко улыбнулся, протягивая Лукреции подрагивающую руку — теперь он не сомневался, что это была она. — Миледи, позволите ли вы... — начал барон, но запнулся, встретившись с ней взглядом. Она хотела брезгливо отбить его руку, послать ко всем чертям, проклясть, убить, но... его глуповатая улыбка, полная надежды, эти глаза, лучащиеся счастьем и нежностью, и собственное сердце, словно рвущееся к нему. Она подала руку в ответ. — Лишь в этот вечер... — выдохнула Лукреция, говоря это больше для себя. — На большее я и надеяться не мог! Лилась музыка, вокруг мелькали пёстрые краски костюмов, но для этих двоих всё это было лишь фоном. Экзорцист, что не помнил прошлой жизни, и ведьма, в памяти которой было лишь то, как он отправил её на костёр. Сейчас это не имело значения, ведь то, что было древнее всякого проклятия, начало свой ход. Не заметила пара и то, как совсем неподалёку и чьё-то бессознательное тело поволокли куда-то в сторону.

***

За танцующими наблюдали двое: Чезаре и Энцо. — Ах эта подлая кры!.. — начал было восклицать Чезаре, готовясь отправить наглеца на тот свет. Он узнал флорентийского посла, оскорбившего на прошлом приёме Лукрецию. Вместе со словами он стал извлекать и клинок, чувствуя, как внутри нарастает яростный огонь. Но что фразу, что действие, Чезаре не было суждено совершить — он слишком долго пытался прожечь взглядом фигуру Алессандро, чтобы это не осталось замеченным одним пылким, словно сама Италия, другом барона. Перед ним, словно из ниоткуда, возник мужчина в белом капюшоне. — Calmati, sciocco! — приглушённо раздалось из-под маски, а затем в глазах Чезаре наступила темнота. Ударил Энцо быстро, стараясь не сильно навредить брату возлюбленной своего друга. Да и счётов с отпрыском Борджиа у него не было. Подхватив обмякшее тело, флорентиец быстро оттащил его к ближайшей деревянной скамье, где там и оставил. А пара всё ещё танцевала…

***

Долгожданный день празднования в Ватикане настал. Зал приёмов тонул в золоте тысячи свечей. Лукреция сидела по правую руку от отца, сосредоточенно крутя на пальце перстень с ядом. Девушка старалась прогнать из головы события недавних дней, а вместе с ними — сомнения. Но воспоминания о танце никак не хотели уходить просто так: небесная синева его глаз, казавшаяся в тот момент вовсе не ледяной, аромат горького мёда с лавандой, что всё же стал ощутим, когда Лукреция прижалась к нему во время танца… сладость поцелуя того, что следовало за ним… Девушка прижала мертвенно-холодный камень перстня к губам: «Он отправил тебя на костёр… он убил тебя… ты должна отомстить!» Все эти мысли казались её неправильными, слишком… плоскими. Но они тянули из девушки силы, вбиваясь в неё подобно кольям. Лукреции ничего не оставалось, кроме как признать: сегодня смерть её-Катерины будет отмщена. Будь воля Алессандро, он бы явился на пиршество одним из первых. Но из-за Энцо, умудрившегося проспать, они слегка опоздали. Алессандро не отпускало беспокойство: как тебе будет на него смотреть Лукреция, после того, что случилось на карнавале? В голове звучало её «только на этот вечер», лишая надежды на благосклонность. Но тот взгляд, та тёплая улыбка… давали надежду. Сегодня на ней было платье из кроваво-красного бархата, расшитого жемчугом. Она окидывала гостей слегка настороженным взглядом, но когда их глаза пересеклись, Алессандро увидел… сожаление? Лукреция демонстративно, на глазах у всего Рима, игнорировала его присутствие. Танцы сменяли друг друга, музыка лилась без остановки, и она кружилась в вольте и паване со всеми. Улыбки её были сдержаны и непривычно скромны для тех, кто знал, насколько она может быть… вольна. Она танцевала со всеми. Кроме него. Каждый раз, когда Алессандро пытался вклиниться в толпу у её кресла, Лукреция ловко, словно случайно, отворачивалась, уходя на руку нового кавалера. Внутри Алессандро бушевал ураган — она избегала его. От этой простой мысли у посла кружилась голова, а к горлу подкатывал горьковатый ком. С трудом проглотив вязкую слюну, он попытался сделать шаг к Лукреции и чуть ли не на весь зал закричать, в чём дело, как его плечо крепко сжала рука друга. — Терпение, mio caro amico! — подмигнул ему Энцо. — Тебе ещё предоставится шанс с ней поговорить… не при всех.

***

Алессандро послушал Энцо и не стал делать глупость на глазах у всех, он терпеливо ждал, когда музыка подойдёт к концу. Терпел довольные улыбки мужчин, удостоившихся чести повести Лукрецию в танец. Терпел, когда те бросали на неё свои взгляды, хоть и готов был бросить каждому перчатку в лицо за такое. Да так, чтобы вместе с ней выкинуть один из перстней и разбить нос. Алессандро никогда ещё так не жаждал крови. Но он терпел, ощущая, как удивительно серьёзный Энцо стоит рядом. В его взгляде было заметно беспокойство, и ради друга Алессандро держал себя в руках. Но напряжение флорентийского посла было заметно не только Лукреции с Энцо. Это видел Чезаре…

***

Чезаре Борджиа, молодой кардинал, а в сущности — безжалостный воин и будущий герцог, лишь в отношении сестры позволял себе быть добрым и нежным. Лишь она проводила у его кровати целые ночи, когда его сводила с ума лихорадка, лишь она знала о всех его душевных переживаниях, лишь она… Остальные были для Чезаре не более, чем игрушки. Барон Алессандро же представлял для него особый интерес — это была игрушка, которую хочется сломать. Брат Лукреции в его первый же визит на папский приём вынес ему вердикт и решил ни в коем случае не подпускать к сестре. То, что случилось на карнавале было… Чезаре повёл челюстью, всё ещё ощущая боль от удара. Он хотел отомстить. И, видя состояние барона, у Чезаре созрел план…

***

На глазах у сотен гостей, пользуясь тем, что папа ушёл, Чезаре бесцеремонно подошёл к креслу Лукреции. Он не просто склонился в поклоне, как требовали приличия. Брат по-хозяйски, собственнически опустил руку на её обнажённое плечо, и его пальцы зарылись в её золотые кудри. Он наклонился так близко, что его губы почти касались её уха, и начал что-то шептать, отчего Лукреция звонко и ласково рассмеялась. В этот момент Чезаре поднял глаза и встретился взглядом с Алессандро. На губах брата заиграла дерзкая, высокомерная усмешка. Лукреция же прекрасно видела, как Алессандро, стоя у мраморной колонны, до белых костей сжимал кулаки. Она знала, какие слухи ходят по Риму об их «греховной» связи с братом. На самом деле это была лишь фанатичная, безумная преданность их клана Борджиа, но для ослеплённого ревностью барона их близость выглядела настоящим кошмаром. И Лукреция, вспомнив чужой аромат на Алессандро во время карнавала, решила подыграть брату. Она кокетливо поправила кружевной воротник на камзоле брата и ласково коснулась его щеки. Внутри Алессандро словно всё разорвалось. Та самая древняя, необъяснимая боль в сердце вернулась с такой силой, словно его грудь пронзил удар кузнечного молота. Ловушка Чезаре сработала безупречно: барон дозрел до полного безумия, и сам шёл навстречу своему палачу. Алессандро тяжело дышал, раздувая ноздри, а на его прокушенной губе медленно запекалась капля крови. В его леденящих голубых глазах вспыхнуло чистое, первобытное безумие. Последней нитью, удерживавшей его от того, чтобы не сорваться и не перерезать глотку Чезаре, был Энцо. — Да что он себе позволяет! — громко, так, чтобы его услышало как можно больше людей, воскликнул Энцо. — Племянник самого Папы пристаёт к собственной сестре. — Энцо… — поражённо начал Алессандро, но был перебит вскриком Чезаре. — Да как ты смеешь! — Чезаре был поражён больше всех. — Стража! Вышвырните этого бешеного пса отсюда! — Вот как Борджиа сейчас всё решают! — не унимался Энцо. — Я думал, у тебя найдётся мужество вышвырнуть меня лично! Кстати, как лицо, всё ещё болит? — Ты! — уже было потерявший интерес к будущему трупу, Чезаре, услышав последнее, буквально возопил. — Так это был ты! Глаза Борджиа налились кровью, и он, выхватив шпагу, направился к Энцо. — Я лично тебя прикончу! И твоего дружка заодно! — На глазах у всей знати Рима?.. — словно этого и ждал, ещё шире улыбнулся флорентиец. — Как это… благородно. Соответствует духу Борджиа, я бы так сказал. Чезаре зарычал, его зубы сжались с такой силой, что казалось, сейчас просто треснут от напряжения. Шпага слегка дрожала от того, с какой ненавистью Борджиа сжимал её. — Будь по-твоему, плебей! — прошипел Чезаре сквозь зубы. — Жду тебя в полночь, здесь же. Я и сам тебя убью. — Ну вот видишь, как всё просто, — подмигнул Энцо другу, когда Чезаре ушёл от них. — Просто? — неверяще повторил Алессандро. — Дуэль насмерть для тебя — просто?! Ох… Я сражусь вместо тебя. — Нет, — отрезал Энцо, улыбаясь своей неунывающей улыбкой. — Да и у тебя будут дела поважнее во время этого… Ты же ещё помнишь, как лазать по крышам? — Что ты задумал?..

***

План Энцо был прост, пока он развлекается с Чезаре, Алессандро должен был проникнуть в спальню к Лукреции. И всё было бы хорошо, если бы не одно «но»: Чезаре никогда не славился верности данному слову, и, скорее всего, на эту дуэль помимо него будет присутствовать добрая дюжина стражи. — Поэтому до своей возлюбленной ты пойдёшь раньше, — как нерадивому ученику объяснял Энцо. — А потом — ко мне! Вдвоём мы с дюжиной точно справимся, если Борджиа станет так распыляться на меня. — Зачем ты так… — Угостишь меня потом хорошим вином, — наклонил голову вбок Энцо. — Да и этот merda меня изрядно достал! — Выберемся живыми — с меня лучшее вино в Риме, — пообещал Алессандро. — Только вот как мы найдём покои Лукреции? — Мы? — напущено удивлённо спросил флорентиец. — Всему-то тебя нужно учить… Они уже шли на выход по широкому коридору, как им навстречу прошла служанка. Энцо, подмигнув другу и показал жестом, чтобы тот шёл дальше. А сам окликнул девушку и, поравнявшись с ней, стал что-то пылко объяснять. Руки его то прижимались к груди, то возводились к небу или к девушке. А эти маслянистые карие глаза… Алессандро, хмыкнув про себя, неторопливо побрёл дальше. Перед глазами стояло обеспокоенное лицо Лукреции после того, как Чезаре вызвал Энцо на дуэль. «Ну конечно, она же его сестра!» — хотел ударить себя по лицу юноша, вспоминая, как он сам или Энцо общались с родными сёстрами. Юноша испытывал стыд и неловкость за своё поведение — хотелось провалиться под землю и не вылазить оттуда до тех пор, пока все не забудут о его позоре… — Ну вот и всё, — прервал его размышления голос Энцо. — Как выйдем, я тебе всё покажу.

***

— Показал он, как же… — прошипел Алессандро сквозь зубы, цепляясь за очередной выступ на стене. Энцо действительно показал, где находится комната Лукреции, и даже рассказал, как лучше всего добраться до неё. Нужное окно располагалось на четвёртом этаже и, как назло, смотрело во внутренний двор, подальше от стены. «У стражи появится много вопросов, увидь они тебя в коридорах, так что стены с крышами — твои верные друзья!» — сказал тогда флорентиец, ободряюще похлопывая друга по плечу. Ему прекрасно была известна нелюбовь Алессандро куда-то карабкаться или скакать по крышам, хоть он это и умел делать — с таким другом, любящим встревать в различные авантюры, чему только не научишься. Руки барона уже гудели от усталости, пальцы неприятно саднили от шероховатой поверхности камня, а рапира с дагой тянули вниз и всё время пытались стукнуться о стену, чтобы привлечь внимание стражи. Воздух был плотным и душным, а с неба уже срывались мелкие капли дождя. Алессандро выругался про себя, когда его пальцы легли на слегка влажную поверхность. От одной мысли сорваться со стены в груди всё сжималось, а голова начинала кружиться. Прикусив до боли губу, он продолжил карабкаться — до окна Лукреции оставалось совсем ничего.

***

Она сомневалась, не хотела. Поддавшись эмоциям, Лукреция спровоцировала эту дуэль, хоть и надеялась, что Алессандро просто уйдёт и больше не появится в её жизни. Но судьба распорядилась иначе. Лукреция хотела его убить, в то время как сердце лишь при одной мысли о бароне пускалось в пляс — это сводило девушку с ума. В голове невероятным образом соединились две картинки: вот она танцует с ним на карнавале, а чуть позже он, в образе Люциана, сжигает её на костре; вот Алессандро целует её, заставляя все мысли в голове растаять, а вот Люциан приходит за ней с городской стражей… Пробка с характерным звуком выдернулась из горлышка. — Нужно привести мысли в порядок… — устало выдохнула Лукреция, беря в руки бокал и поворачиваясь к окну. Воздух хоть и был плотным, предвещая дождь, но лёгкий ветерок всё ещё гулял, принося из сада во внутреннем дворе ароматы цветов, трав, горького мёда, лаванды и… ладана. Лукреция слишком хорошо знала, чей это был запах. Сердце вновь пустилось в пляс, а мысли запустили свой хоровод. Руки задрожали, а губы стали повторять беззвучное «нет». Спустя пару долгих мгновений в проёме окна сначала появилась рука, а затем и голова Алессандро. — Только не кричите, прошу!..

***

«Он сам пришёл», — обречённо подумала Лукреция, сжимая перстень на пальце. — Вина? — стараясь сохранить голос ровным, спросила девушка, когда Алессандро залез в её комнату. Барон благодарно кивнул и устало упал в одно из кресел. На его лице виднелась испарина, а пальцы заметно подрагивали, застыв в одном положении. — Мне казалось, сейчас вы должны находиться рядом с другом, — начала Лукреция, доставая второй бокал. Повернувшись к гостю спиной, она незаметно открыла потайной отсек перстня и, наливая вино, дрожащей рукой высыпала яд. — Да, вы правы… Чуть позже я отправлюсь к нему. Из-за того, что рука сильно дрожала, в бокал попала малая часть порошка, остальное же просыпалось на стол. Горло сжалось от волнения, а по спине прошёлся холодок, сводя мышцы судорогой. Слегка обернувшись, Лукреция увидела, что незваный гость прикрыл глаза, стараясь восстановить дыхание. Налив и себе вина, она поставила бутылку на стол и освободившейся рукой быстро смахнула белёсый порошок на пол. — Благодарю… — с улыбкой принял свой бокал Алессандро. — Вы слишком бледны… Простите меня, я не хотел напугать… Я… — Пейте и… я бы советовала вам спешить к своему другу… — отстранённо произнесла Лукреция. — Зная брата, он не даст даже шанса начаться дуэли. Да и позовёт с собой не одного секунданта. — Тогда… — Алессандро за пару глотков осушил бокал, — прошу, проводите меня туда. — С какой стати? — Брови девушки в удивлении взметнулись. — Обещаю… — слова явно давались барону тяжело. — Эта встреча будет для нас последней. Больше я не посмею вас беспокоить. К этому решению Алессандро пришёл не сразу. На полпути, когда он уже начал взбираться по стене, юноша понял, как глупо выглядит со стороны: Лукреция избегала его при последней встречи. Пусть на карнавале она и согласилась на танец с ним, после чего они провели прекрасную ночь, но… То было на карнавале, когда можно было притвориться кем угодно. А жизнь не состоит из одних карнавалов — в ней нужно носить собственную маску и наряжаться в себя. Лукреция Борджиа не может быть с простым послом, как он, и она явно дала это понять на папском приёме. Поэтому весь этот путь Алессандро проделал лишь для того, чтобы проститься и навсегда исчезнуть из жизни той, кого за пару встреч полюбил так, как никогда до этого. Внутри Лукреции после слов барона словно оборвалась невидимая нить — резко и болезненно. «... Больше... не посмею беспокоить», — мысленно повторила девушка. На языке появился горький привкус, а на лицо сама по себе наползла усмешка — Алессандро даже не подозревал, насколько был прав. — Достойная... плата, — согласилась Лукреция, направляясь к выходу замедлившись ли двери. — Ждать вас я не намерена. — Да... ох!.. иду! — ответил Алессандро, резко вставая. Когда он выпрямился, в глазах на мгновение потемнело, а ноги слегка подкосились. С силой сжав рукоять рапиры, он твёрдой походкой направился вслед за Лукрецией.

***

Выпей Алессандро весь яд, он бы уже к началу дуэли отправился к праотцам. Лукреция не сомневалась в действительности даже той дозы, что добавила её дрожащая рука в бокал. Просто понадобится больше времени. Горячка боя и рапиры стражи Борджиа, довершат начатое. Она вела его на казнь, как когда он вёл её... Но что-то не складывалось. Лукреция до сих пор не могла понять, почему Алессандро не помнил их прошлую жизнь, не помнил, как отправил Катерину на костёр. — Скажите, — решила выяснить хотя бы в конце Лукреция, — вам ни разу не снилось, скажем, словно вы другой человек? — Ммм? — непонимающе протянул барон. — Иногда, случалось. — И что же вам снилось? — Один раз снилось, будто я ворон и должен охранять принцессу какого-то королевства, представляете! — Пффф... — прыснула в кулак Лукреция. — А более... возможные? — В другой раз снилось, что я — экзорцист, приехавший в отдалённую деревню, чтобы очистить ту от скверны... — Миледи! — поприветствовал свою госпожу встреченный ими стражник, напряжённо смотря на Алессандро. — Он со мной, — махнула в сторону барона Лукреция. — И что же, очистили? — из упрямства спросила Лукреция, и так зная ответ. — К сожалению, да... — произнёс Алессандро, вытирая мокрый лоб. — К сожалению?! — дрогнувшим голосом переспросила она. — Ведьмой оказалась моя возлюбленная. Я не мог поступиться долга, но дал ей шанс сбежать. Она же... — Не сбежала?.. На это барон лишь покачал головой. — Знаете, она чем-то была похожа на вас... Глазами... да, глазами. «Как?.. Зачем?.. Почему этого не помню я?..», — Лукреция продолжала идти, но в голове метались мысли — одна за другой. За размышлениями она и не поняла, как довела Алессандро к нужному месту. Как она и говорила — там уже стоял Чезаре с семью стражниками, а напротив него, невозмутимо улыбаясь, — Энцо. — Проклятье... — поражённо выдохнула Лукреция.

***

— Сестра, ты решила лично сопроводить этого пса насмерть? — радостно поприветствовал Чезаре. — Не загордись, барон. Она сделала это для меня! Ну и для твоей смерти... Последнее Борджиа промурчал, если клокотание льва можно так назвать. — А я уж было думал, ты решил оставить всё веселье мне, — усмехнулся Энцо подошедшему другу. — Право, не стоило! — И освободить себя от обещания напоить тебя лучшим вином? Ну уж нет, без тебя и вино не то... Жарко тут... Алессандро не мог перестать потеть, от духоты во рту словно испарилась вся влага, а руки так и не прекращали свою дрожь. — Стража, убейте их! — прокричал Чезаре. По его довольному лицу было видно, сколько удовольствия ему доставил один лишь этот приказ. — Нечего досаждать моей сестрёнке, — добавил Борджиа с большей нежностью, приобняв подошедшую Лукрецию. — Всё будет хорошо, пока я жив, тебя никто не обидит. Но Лукреция неотрывно следила за тем, как Алессандро с Энцо сражаются со стражей. Она знала — если барон и выживет после схватки, смерть всё равно не уйдёт от него… Воздух разреза первый вскрик — флорентиец, пропустив над собой алебарду, выкинул рапиру вперёд. Сталь впилась в грудь стражника, приговаривая того к смерти. Пока Энцо выдерживал своё оружие, в его сторону уже замахнулись мечом. Но дага Алессандро, со свистом рассекая воздух, прервала столь подлое покушение на его друга. Крики, кровь, мёртвые тела стражников и два друга, умело танцующие в этом танце смерти. Не обходилось и без ранений — Энцо уже орудовал одной рукой, так как вторую удачно задел стражник, а Алессандро… Алессандро чувствовал, как с каждым вдохом по его жилам пробегает огонь, а в сознании всё тухнет. Но он держался — не мог позволить себе оставить друга вот так, посреди сражения. На этом свете удерживали лишь два чувства: долг перед другом, и горечь от осознания. Тогда ему не показалось и вино всё же не просто так имело странный вкус, но вместе с осознанием этого пришло и другое. Чем ближе смерть подходила к Алессандро, тем больше к нему возвращались воспоминания из прошлой жизни, что, впрочем, сейчас было только на руку. Силы, может, и покидали тело Алессандро, но опыт экзорциста давал свои преимущества. Через некоторое время все гвардейцы лежали не земле. — Стра!.. — хотел было позвать подкрепление Чезаре, но Лукреция остановила его. — Не надо, брат. Отпусти их… — Но ведь они!.. — Убили всех стражников, которым ты приказал отнять жизни у них? Да, они доказали, что имеют право жить. Пошли, нам пора уходить… — Катерина! — позвал Алессандро, заставляя вздрогнуть Лукрецию всем телом. — Как и обещал, я навсегда пропаду из вашей жизни. Но только в этой жизни, наглая девчонка. Последнее Алессандро произнёс с нежной улыбкой, на что Лукреция тоже улыбнулась, с силой ведя уже начавшего возмущаться Чезаре. Чезаре возмущённо вскинулся, готовый сам нанизать мерзавца на шпагу, но Лукреция остановила брата, заметив, что Алессандро уже бледнеет и шатается от яда. Она шепчет Чезаре: «Не нужно шума, он уже не жилец, яд в его крови». Выйдя из поместья Борджиа, Алессандро протерпел ещё совсем немного, а затем попросту упал, успев перед этим протянуть кошель с деньгами Энцо и произнести «на вино». Флорентиец ничего не успел сделать, яд окончательно погубил его друга. А через некоторое время Лукреция узнала, что носит под сердцем ребёнка…