Запретная дверь

19 ДБЯ. Корусант встречал его привычным шумом. Даже после бесконечных месяцев войны столица Республики не умела быть тихой. Она гудела тысячами двигателей, переливалась огнями рекламных панелей, дышала жаром перегруженных нижних уровней и холодной роскошью верхних. Планета-город никогда не спала - лишь меняла маски. Оби-Ван вернулся утром. Едва успев покинуть крейсер, он вновь оказался втянут в бесконечный круг обязанностей, от которых уже начинало ломить виски. Совет Ордена. Тактические обсуждения. Генштаб. Доклады о потерях во Внешнем Кольце. Очередные просьбы сенаторов, звучавшие так, словно война была неудобством, а не кровавой мясорубкой, растянувшейся на три года. Он сидел среди магистров с привычно спокойным лицом, сложив руки в рукавах тёмно-бежевой мантии. Такой же собранный, как всегда. Безупречный генерал Кеноби. Человек, который никогда не повышал голос. Который всегда знал, что делать. Но Сила весь день была беспокойной. Она дрожала где-то на краю сознания, тонкой тревогой оседая под кожей. Энакин. Асока. Война. Что-то ускользало от него, словно он смотрел сквозь густой туман и видел лишь очертания надвигающейся катастрофы. Медитация не принесла ответов. Только усталость. И всё же к вечеру мысли его неизменно сворачивали к одному и тому же месту. К ней. Ночной Корусант был другим. Менее официальным. Более честным. Верхние уровни сияли роскошью - золотистыми огнями ресторанов, стеклянными платформами, дорогими аэроспидерами, скользящими между башен Сенатского сектора. Ниже город становился живым и опасным. Неон дрожал на мокром металле, из полуоткрытых кантин доносилась музыка, смешанная с руганью, смехом и запахом дешёвого алкоголя. Между прохожими сновали дроиды-курьеры, торговцы чем-то сомнительным и люди, слишком уставшие, чтобы обращать внимание на джедая в тёмной мантии. Оби-Ван надвинул капюшон чуть ниже. Он прекрасно понимал, насколько глупо выглядела его осторожность. Полгалактики знало его лицо. Генерал Кеноби был героем голоновостей. Его узнавали клоны, сенаторы, механики и дети на улицах. И всё же он продолжал скрываться, будто один этот жест мог защитить его от последствий собственных решений. Или от самого себя. С каждым шагом его мысли становились тише, а сердце - беспокойнее. Не от страха быть пойманным. Скорее от другого, куда более опасного чувства: от уверенности, что он идёт туда добровольно. Что он уже почти не может не идти. И это пугало сильнее любого выговора Орденa. Ткань мантии мягко касалась высоких сапог, когда он спускался всё ниже по знакомым платформам. Свет вывесок скользил по короткой рыжеватой бороде, по уставшему лицу, по чуть потемневшим под глазами теням. Война старила быстрее времени. Иногда он замечал это слишком отчётливо. Особенно рядом с ней. Селестия была слишком живой для его мира. Слишком громкой. Слишком резкой. Слишком настоящей. Она ругалась так, будто соревновалась с портовыми рабочими нижних уровней, смотрела с откровенной насмешкой на сенаторов и генералов и совершенно не умела относиться к нему с тем благоговением, к которому он привык за годы войны. Наверное, именно поэтому рядом с ней становилось легче дышать. Он мог бы найти дорогу к этой квартире даже через Силу с закрытыми глазами. Эта мысль одновременно грела и вызывала почти болезненное чувство вины. Джедаям запрещены привязанности. Запрещены чувства, способные затмить разум. Запрещено желание принадлежать кому-то настолько сильно, чтобы мысль о потере причиняла боль. Он знал Кодекс слишком хорошо. Жил им большую часть своей жизни. Когда он поднялся на верхний этаж знакомого здания, городский шум остался ниже, как мутный прилив, разбившийся о бетонные стены. Здесь было суше, тише, теснее. Коридор встретил его привычной безликостью. Серый металл стен. Тусклые лампы. Ровный гул старой вентиляции. Десятки одинаковых дверей, за которыми скрывались чужие жизни, чужие тайны, чужие войны. Но эту дверь он узнавал мгновенно. Оби-Ван остановился напротив неё, чувствуя, как внутри медленно поднимается знакомое сомнение. Странно, как сильно могут дрогнуть руки у человека, который пережил столько битв. Оби-Ван смотрел на простую металлическую поверхность так, словно перед ним была не квартира, а рубеж, который он уже однажды пересёк и который теперь приходилось выбирать снова. Насколько он вообще имеет право приходить сюда? Нарушать кодекс, который сам же клялся соблюдать? И, пожалуй, главный вопрос - как он смеет чувствовать это всё так остро, так глубоко, так непозволительно прекрасно? Спокойствие, которое он носил при дворе Сената, здесь рассыпалось на осколки. Наедине с этой дверью он был не магистром, не генералом, не символом Ордена. Только мужчиной, который слишком долго учился отказываться от всего, что делает его живым. Пальцы медленно скользнули в карман мантии. Холод металла лёг в ладонь раньше, чем он успел остановить себя. Дубликат ключа. Он до сих пор помнил, как Селестия буквально всунула его ему в руку пару недель назад, бурча что-то раздраженное о том, что «генерал не обязан торчать под дверью как идиот, если она в душе или спит». Но он помнил, как она отвела взгляд в тот момент, как сжала губы, стараясь скрыть неловкость. Помнил лучше, чем следовало. Он медленно прикрыл глаза. На миг позволил себе почувствовать. Тёплый отголосок в Силе, знакомый и живой. Раздражение. Усталость. Сосредоточенность. И что-то ещё - почти незаметное, спрятанное глубоко под слоями сарказма и грубости. Дом. От этой мысли стало почти стыдно. Пальцы на мгновение замерли. Он всё ещё мог уйти. Развернуться. Вернуться в Храм. Сесть в медитацию и убедить себя, что это всего лишь слабость, которая существует непозволительно долго. Но вместо этого Оби-Ван открыл дверь. Квартира встретила его мягким полумраком и глухим шумом голоновостей. Где-то внутри послышались шаги, звон поставленной кружки и короткое раздраженное: — Да чтоб вас всех… Он невольно улыбнулся. И напряжение этого бесконечного дня впервые начало отпускать его плечи. Она встретила его без удивления, будто давно уже услышала шаги в коридоре, давно поняла по одной только тишине за дверью, кто стоит снаружи. На мгновение в её тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на усталое удовлетворение - короткое, почти незаметное - и тут же исчезло за привычной невозмутимостью. — Всё-таки пришёл, - тихо хмыкнула Селестия, поднимая на него взгляд. В уголках её губ мелькнуло что-то едва заметное, почти тёплое. - А я уж решила, что тебя снова украли магистры и бесконечные совещания. Голос у нее был хрипловатый после бесконечного чая и табака, с тем самым ленивым сарказмом, который давно перестал звучать для него как насмешка. Скорее как что-то удивительно домашнее. Квартира Селестии была тесной, как и следовало ожидать от жизни на Корусанте в кварталах, где средний заработок всегда соседствовал с вечной нехваткой. Никакой роскоши, никакой показной бедности - только сдержанный, почти армейский порядок. Здесь не было беспорядка в полном смысле слова, но и уюта тоже почти не было: слишком прямые линии, слишком мало лишних вещей, слишком много следов человека, который привык жить так, словно завтра надо срочно покинуть сие место. На узком столе лежали раскрытые отчёты снабжения, датапады с мигающими уведомлениями и разобранный трофейный бластер - тот самый, что был при ней в момент взрыва. Оби-Ван слишком хорошо помнил ту операцию: огонь, рваный гул рушащихся конструкций, кровь на броне клонов и то, как Селестию в спешке переправляли в орбитальный медотсек, пока меддроиды пытались удержать ее между жизнью и смертью. Операция длилась несколько часов, но даже после нее она так и не пришла в себя, погрузившись в кому почти на месяц. И всё это время он возвращался к ее палате снова и снова, убеждая себя, что делает это лишь из чувства ответственности. «Это так давно было по ощущению… как кошмар наяву». Селестия сама сидела у стола, чуть откинувшись на спинку стула. Высокая, сухощавая, но подтянутая - в её теле не было ни капли лишней мягкости, только собранная сила, выточенная не тренировками, а самой жизнью. Каштановые волосы, когда-то, должно быть, более длинные, теперь доходили лишь до каре и были перехвачены очень коротким хвостиком, небрежным и практичным. Лицо её - острое, резкое, с четкими линиями скул и подбородка - казалось слишком красивым для человека с таким тяжёлым взглядом. Глаза - жгуче-чёрные, внимательные, почти хищные - смотрели так, словно она привыкла видеть людей насквозь и не особенно верила в то, что там найдёт. Через правый глаз тянулся длинный шрам; не уродливый, нет - скорее упрямое напоминание о том, что она выжила там, где другие бы уже не встали. Под воротом её одежды мелькали следы старых ожогов и тонкие шрамы, почти незаметные, если не знать, куда смотреть. И, наверное, именно в этом было что-то невыносимо ее: она не носила свои раны напоказ, но и не скрывала их, словно считала это лишним. Она носила одежду по-солдатски простую: мальчишескую, практичную, почти милитари, без всякой попытки понравиться кому-либо. Она перехватила его взгляд и тут же усмехнулась уголком губ. — Даже не начинай свою джедайскую лекцию про отдых, - сказала она, откидываясь на спинку. - Я уже слышу её у тебя в голове. Именно такой она и была. Жёсткой, упрямой, язвительной до невозможности. Человеком, который скорее сломает себе ребро, чем попросит помощи. Она спорила с генералами, посылала сенаторов, игнорировала собственную усталость и смотрела на опасность так, будто давно перестала воспринимать смерть как нечто особенное. И всё же сильнее всего в ней поражало не это. Не внешность, не шрам, не выправка и не то, как она ведет себя даже в тесной комнате. Поражало другое - её манера существовать так, словно она не собирается никому ничего доказывать. Селестия не пыталась быть мягче, чем была, не старалась сгладить острые углы ради удобства собеседника. Она просто не умела иначе. Спокойная, уверенная, немного резкая даже в тишине, она встречала его так, будто между ними не было ни неловкости, ни опасности, ни всего того, что Оби-Ван привык чувствовать, стоя на пороге этой квартиры. И именно в этом - в её простоте, в её прямоте, в этой грубой, почти военной честности - было больше нежности, чем в сотне красивых слов. Она поднялась со стула, потянувшись до тихого хруста в плечах, и махнула рукой куда-то в сторону кухни. — Ты жрал вообще сегодня что-нибудь нормальное? - буднично спросила она. - Или опять весь день на одном чае Совета и собственном просветлении? — Не уверен, что магистры оценили бы такую формулировку. — Зато я оценю, если ты не свалишься тут от истощения. Давай, снимай свои балахоны и иди в ванную. Руки помой хотя бы. Потом поужинаем. Сказано это было всё тем же привычным тоном - немного ворчливым, чуть насмешливым, словно она не предлагала остаться на вечер, а отдавала очередное распоряжение в штабе. Но от этого почему-то становилось только теплее. Я стянул с плеч тяжёлый плащ и привычным движением повесил его на спинку стула. Селестия тут же недовольно цокнула языком, глядя прямо на меня. — Кеноби, у нормальных людей есть вешалки, если что. — Учту на будущее, - спокойно ответил я, уже заранее зная, что в следующий раз сделаю точно так же. Я поймал на себе её взгляд - прямой, внимательный, слишком долгий для простой насмешки. Она не отвела глаза, лишь чуть прищурилась, будто пыталась скрыть собственное выражение лица за привычной колкостью. Но уголок её губ всё равно едва заметно дрогнул. И от этой маленькой, почти случайной реакции внутри что-то странно сжалось. Всё ещё непривычно было понимать, что меня здесь ждут. Квартира встретила тихим гулом вентиляции и мягким светом старых ламп. Я прошёл в узкий коридор, машинально проводя ладонью по стене, и вдруг остановился. В ванной, рядом с её грубоватым тёмным полотенцем, висело второе. Новое. Светлое. А возле раковины, в старом металлическом стакане, стояла ещё одна зубная щётка. Не её. Слишком новая, слишком аккуратно поставленная рядом с остальными вещами, будто это было чем-то совершенно обычным. Я замер на мгновение, сам не понимая почему. Взгляд задержался сначала на полотенце, потом - на новой зубной щётке в простом стакане у зеркала. Слишком обычные, почти нелепые мелочи, чтобы генерал Республики и магистр джедаев смотрел на них так долго. В Ордене всё всегда было временным: комнаты, вещи, привязанности. У каждого - своё место, свой уклад, своя дисциплина. Ничего лишнего. Ничего, что напоминало бы о доме. А здесь… здесь кто-то подумал обо мне заранее. Я медленно отвёл взгляд, открывая кран и смывая с рук пыль Корусанта. Вода тихо шумела в тесной ванной, пока я машинально посмотрел в сторону кухни, видневшейся сбоку через приоткрытую дверь. Почти незаметно, будто случайно оставленная среди прочих вещей, на полке стояла знакомая пачка чая - именно того сорта, который однажды неожиданно понравился мне у неё несколько месяцев назад. Тогда я упомянул это вскользь, между делом, и давно забыл. Она - нет. Сила помогала замечать многое. Но сейчас мне не нужна была Сила, чтобы понять очевидное. Селестия заботилась. Не словами. Не прикосновениями. Не признаниями, которых она, кажется, боялась не меньше моего. А вот так - в мелочах, которые она наверняка считала незначительными. — Кеноби! - внезапно раздался её громкий голос из кухни. - Будь человеком, принеси мне датпад с передвижением фронта. Он в шкафу, верхняя секция! Я невольно усмехнулся. Даже забота у Селестии звучала как приказ. Открыв узкий металлический шкаф, я сразу заметил аккуратно освобождённую полку. Пустую. Совсем пустую, если не считать сложенного края ткани, будто она уже мысленно отвела это место под чьи-то вещи. Под мои вещи. Что-то тёплое и одновременно тревожное кольнуло внутри. Я потянулся за нужную вещь и вдруг замер, заметив в одном из маленьких отсеков знакомую вещь - старый кожаный ремешок от наручного коммуникатора, который я, кажется, оставил здесь ещё несколько недель назад. Я был уверен, что давно потерял его где-то между штабом и ангаром. Но она сохранила. Просто убрала в сторону. Осторожно. Будто это имело значение. Я прикрыл дверцу шкафа чуть медленнее, чем следовало, всё ещё ощущая в груди это странное, непривычное тепло. Настолько простые вещи не должны были иметь значения. Полотенце. Освобождённая полка. Чай. Оставленный ремешок. Но почему-то именно они выбивали почву из-под ног куда сильнее, чем любой разговор о чувствах. С кухни донёсся звон посуды и очередное тихое ругательство. — Да чтоб тебя… - буркнула Селестия. - Если эта хрень опять пригорит, я клянусь, пристрелю того идиота, который проектировал эту плиту. Я невольно усмехнулся, забирая датпад и выходя обратно в маленькую кухню. Она уже стояла у плиты, одной рукой помешивая что-то в глубокой сковороде, другой придерживая сигарету между пальцами. На столе лежали вскрытые упаковки пайков, нарезанные овощи и какой-то подозрительно острый соус, происхождение которого я предпочёл не уточнять. — Я начинаю подозревать, что ты не доверяешь армейским пайкам, - заметил я, протягивая ей датпад. — Потому что я знаю, из чего их делают, - фыркнула она, выхватывая устройство из моих рук. - После этого либо готовишь сам, либо добровольно травишься. Она ткнула датпадом по столу, открывая голокарту с линиями фронта, и недовольно скривилась. — Посмотри на это дерьмо. Они опять задерживают поставки на внешние рубежи. У ребят на Кристофсисе скоро будут воевать голодом и энтузиазмом. — Ситуация сложнее, чем кажется. — О, конечно, - тут же перебила она, закатывая глаза. - У бюрократов всегда всё «сложнее». Особенно когда они сидят в тёплых кабинетах и жрут за государственный счёт, пока клоны растягивают один паёк на троих. Она резко выключила конфорку и поставила передо мной тарелку с чем-то неожиданно съедобным. — Ешь давай, дипломат. Я сел за маленький стол, наблюдая, как она двигается по кухне - быстро, уверенно, привычно. Даже здесь Селестия напоминала человека, который постоянно готов к тревоге. В ее движениях чувствовалась армейская выправка, фронтовая привычка не расслабляться полностью никогда. Она опустилась напротив, подтянув к себе кружку с давно остывшим чаем, и устало потерла переносицу. — Ненавижу сидеть в Главштабе, - вдруг сказала она тише обычного. - Серьёзно, Кеноби, я скоро начну убивать людей. — Очень обнадеживающее заявление. — Нет, ты не понимаешь. Они там часами обсуждают маршруты, отчеты, кредиты, проценты потерь… как будто война - это просто цифры на экране. А я знаю этих солдат. Я с ними в окопах сидела. Я видела, как пацаны страдают без нормального снаряжения, пока какие-то жирные ублюдки спорят о логистике. Она раздраженно провела ладонью по волосам, выбив короткий хвостик еще сильнее. — Я три года на фронте провела не для того, чтобы теперь слушать, как очередной чиновник объясняет мне, почему республиканский бюджет «временно ограничен». - Она на секунду замолчала, взгляд её скользнул куда-то мимо меня, к разобранному бластеру на столе. - И не для того, чтобы однажды облажаться так, что потом полгалактики вытаскивает тебя из комы, а потом запихивают в чертов кабинет. Она усмехнулась, но как-то криво, без привычной уверенности. — До сих пор иногда думаю, что подвела тогда ребят… и тебя тоже генерал. Я поставил кружку, которую она ранее дала, на стол чуть тише обычного и посмотрел на нее внимательнее. Под раздражением, под привычной грубостью и злостью на штабных чиновников слишком отчётливо чувствовалась усталость. Не физическая - к ней она давно привыкла. Другая. Та, что появляется у людей, которых насильно лишили привычного смысла жизни. — Ты всё ещё нужна там, Сели, - спокойно сказал я. - И не смей думать, будто кто-то считает иначе. Ты не виновата в том, что произошло тогда. Никто тебя не винит. Для солдат ты до сих пор герой, а не офицер, которого спрятали в кабинетах. И даже сейчас, сидя в Генштабе и ругаясь на снабжение, ты делаешь для фронта больше, чем многие чиновники. Она коротко усмехнулась без всякого веселья. — О да. Незаменимая капитан Тойсс. Гроза бумажек и повелитель складских отчетов. — Ты знаешь, что я не это имел в виду. Она отвела взгляд, раздраженно постукивая пальцами по кружке. — Просто… - начала она и тут же осеклась. - Да хуй с ним. Ненавижу чувствовать себя бесполезной. Я чуть подался вперёд. — Ты не бесполезна. Селестия молчала пару секунд, будто боролась с желанием огрызнуться по привычке. Потом резко выдохнула через нос и махнула рукой. — Ладно, хватит об этом, а то сейчас начнётся очередной терапевтический сеанс от магистра Кеноби. - Она прищурилась, внимательно посмотрев на меня. - Лучше скажи, это правда, что Скайуокер опять чуть не угробил дипломатическую миссию? Или слухи преувеличивают? Я невольно усмехнулся, уже понимая, что тему она сменила намеренно. И всё же внутри неожиданно стало теплее от того, что хотя бы рядом со мной она позволяла себе говорить такие вещи вслух. И вдруг поймал себя на странной мысли: мне нравился этот момент. Не тайные поцелуи. Не напряжение между нами. А вот это. Тесная кухня. Уставшая женщина напротив. Обычный разговор в конце тяжёлого дня. Селестия заметила мой взгляд и прищурилась. — Чего? — Ничего. — Не ври джедаю, Кеноби. — Кажется, это моя реплика. Она фыркнула и наконец улыбнулась - коротко, устало, почти по-настоящему. — Просто бесит всё это. Я там как привязанная. Бумажки, отчеты, совещания… Иногда хочется снова сесть в LAAT и улететь к хату на передовую. — Потому что там привычнее? — Потому что там всё честнее, - ответила она сразу. - На фронте хотя бы понятно, кто хочет тебя убить. Несколько секунд мы сидели молча. За окном гудел Корусант, где-то далеко пролетали спидеры, голоновости всё ещё что-то бубнили фоном, но здесь, в этой маленькой кухне, мир будто ненадолго замедлился. Селестия лениво ткнула вилкой в мою сторону. — Ну? Как еда? Я попробовал ещё раз и поднял взгляд на неё. — Удивительно неплохо. — Смотри-ка. Сейчас ещё похвалишь меня - и я начну подозревать, что тебя подменили ситхи. Я тихо усмехнулся, понимая, что рядом с ней даже самый тяжёлый день становился чуть лучше. Мы доели почти в тишине - спокойной, не неловкой. Селестия лениво листала что-то в датпаде, периодически недовольно хмыкая себе под нос, а я просто сидел напротив, слушая гул вечернего Корусанта за окном и редкий звон посуды. Странное чувство. Слишком… нормально. Просто вечер. Ужин. Человек рядом. Я поднялся первым, собирая тарелки со стола. Селестия тут же нахмурилась глядя на меня. — О, нет. Даже не начинай. — Начинать что? — Вот это своё джедайское «я помогу». Поставь обратно, Кеноби. Я спокойно обошёл её протест и направился к мойке. — Ты готовила. Значит, посуду мою я. Позади раздалось недоверчивое фырканье. — Ты генерал Республики, а не кухонный дроид. — Одно другому не мешает. — Очень даже мешает. - Она поднялась со стула и опёрлась плечом о косяк кухни, наблюдая за мной с подозрением. - Серьёзно, это какая-то новая техника Ордена? «Обрети внутреннюю гармонию через ебучую посуду»? Я тихо усмехнулся, включая воду. — Удивительно, но иногда простые действия помогают успокоить разум. — Ну конечно. А я-то думала, почему вы, джедаи, такие спокойные. Просто тарелки драите с детства. Я чувствовал на себе её взгляд всё то время, пока мыл посуду. Не насмешливый - скорее внимательный, чуть растерянный. Селестия явно не понимала, что делать с видом магистра Ордена, стоящего у ее раковины с закатанными рукавами. — Ты сейчас меня пугаешь, - наконец сказала она. - Ещё немного и начнёшь спрашивать, где у меня порошок для стирки. — Разумеется. Я планировал заняться этим после медитации. Она коротко рассмеялась - хрипло, тихо, почти удивлённо самой себе. И этот звук почему-то отозвался внутри теплее любой похвалы. Когда я закончил и выключил воду, на кухне стало неожиданно тихо. Голоновости давно превратились в фоновый шум, за окном всё так же ревел ночной Корусант, но здесь, между узких стен маленькой квартиры, мир будто сузился до нас двоих. Селестия всё ещё стояла у прохода, сложив руки на груди. Только теперь в её взгляде не было привычной колкости. Лишь усталость… и что-то ещё. Что-то мягкое, слишком беззащитное для неё самой. Я медленно подошёл ближе. Она сразу напряглась - не от страха, нет. Скорее от собственной неловкости. Будто до сих пор не привыкла к тому, что близость может быть спокойной. — Чего смотришь? - буркнула она, отводя взгляд. — Любуюсь. — Пиздец, как романтично. Я улыбнулся уголком губ и осторожно коснулся ее ладони. Просто провёл большим пальцем по сбитым костяшкам пальцев, по старым шрамам, которые уже знал почти наизусть. Селестия замолчала. А потом вдруг сама сделала крошечный шаг ближе. Такой маленький, почти незаметный, что кто угодно другой не обратил бы внимания. Но для неё это было почти признанием. Я обнял её медленно, давая возможность отстраниться. Но она только тихо выдохнула и уткнулась лбом мне в плечо, ворча что-то совершенно невнятное. Никакой страсти. Никакой спешки. Только тепло чужого тела после слишком долгого дня. Я почувствовал, как ее руки осторожно легли мне на спину — неуверенно, будто она всё ещё училась подобным вещам. И от этого внутри что-то болезненно сжалось. Потому что Селестия Тойсс могла пережить взрыв, вытащить солдат из окружения и послать сенатора в бездну прямо во время совещания. Но нежность давалась ей тяжелее войны. Она недовольно цокнула языком, не поднимая головы. — У тебя воротник опять перекошен. — Это сейчас очень важная информация? — Крайне. Не могу же я позволить генералу Республики выглядеть как контрабандист с нижних уровней. Она принялась поправлять ткань моей туники - сосредоточенно, почти раздраженно, будто занималась чем-то исключительно техническим. Но пальцы её двигались удивительно осторожно. Я смотрел на неё сверху вниз и вдруг понял, что именно ломает меня сильнее любых поцелуев. Не тайные встречи. Не запретность. Не даже то, как она иногда смотрела на меня. А дом. Настоящий, невозможный, неправильный дом. Селестия закончила возиться с воротником и тут же отступила на полшага, будто сама испугалась собственной мягкости. — Можешь… ну… остаться сегодня, если хочешь, - буркнула она так, словно речь шла о погоде. - Всё равно уже поздно. И даже не думай про диван, Оби-Ван. Я не собираюсь потом слушать, как ты героически страдаешь из-за своей джедайской спины. Кровать большая, места хватит, ты и сам знаешь. Ну… если ты опять не решишь спать как ебучая морская звезда. Я едва сдержал улыбку. — Это очень щедрое приглашение. — Не придумывай лишнего, Оби. Я просто не хочу потом слушать, как у тебя тело болит. Ты уже старый для геройств. — Мне тридцать восемь. — Именно. Древний человек. Я тихо рассмеялся, и она тут же закатила глаза, будто раздражалась от самого факта, что сумела меня развеселить. А потом добавила уже тише, почти себе под нос: — И вообще… кто-то должен следить, чтобы ты не ушёл среди ночи как идиот. Я наклонился чуть ближе и легко коснулся губами её виска. Она замерла. Совсем ненадолго. А затем тихо пробормотала: — Если продолжишь так делать, я начну думать, что у нас тут нормальные отношения. — А это плохо? Селестия подняла на меня взгляд - усталый, тёмный, удивительно живой. И впервые за весь вечер не нашла колкости сразу. Только смотрела на него несколько долгих секунд - слишком внимательно, слишком тихо для самой себя. Будто внутри неё шла какая-то упрямая борьба, о которой она никогда не скажет вслух. А потом Селестия вдруг шагнула ближе. Неловко. Почти сердито на собственную решимость. Её пальцы коротко сжали ткань его туники у груди, словно ей нужно было за что-то удержаться, и она неумело, неуверенно, но удивительно нежно поцеловала его. Совсем не так, как раньше. Не жадно. Не резко. Не так, как во время тех редких ночей, когда напряжение между ними срывало остатки самообладания. Этот поцелуй был другим. Тихим. Личным. Почти осторожным. Будто она впервые позволила себе не прятаться за привычной грубостью, не превращать чувства в шутку или колкость. И именно поэтому у Оби-Вана перехватило дыхание сильнее, чем от любой страсти. Когда она отстранилась, то сразу отвела взгляд и раздраженно нахмурилась, словно уже жалела о собственной мягкости. — Даже не смотри на меня так, - пробормотала она хрипло. - А то я передумаю быть милой. В ответ я лишь чуть улыбнулся и мягко коснулся губами её щеки - коротко, почти невесомо. Некоторое время мы просто стояли рядом, пока усталость наконец не взяла своё. Селестия уже успела переодеться в свою привычную одежду для сна - старую темную майку и свободные штаны армейского кроя, явно пережившие не одну кампанию. Волосы окончательно растрепались, короткий хвостик почти распался, и от этого она выглядела еще домашней.. Я стянул верхнюю тунику, оставаясь лишь в белье, и краем глаза заметил, как она мельком посмотрела в мою сторону. — Ну хоть кто-то в этой квартире выглядит прилично, - пробормотала она. — Мне стоит воспринимать это как комплимент? — Нет. Просто констатация факта. Она отвернулась слишком быстро, чтобы это выглядело убедительно. Я только тихо усмехнулся, устраиваясь рядом на кровати. Матрас привычно скрипнул под весом, а Селестия тут же подвинулась ближе - почти бессознательно, словно тело уже само знало это расстояние между нами. Несколько секунд мы лежали молча. Потом я всё же повернул голову в сторону шкафа. — Значит, свободные полки для меня? Она тяжело вздохнула так, будто я задал самый утомительный вопрос во всей галактике. — О, звезды… Я почувствовал, как её пальцы лениво коснулись моей груди, выводя какие-то бессмысленные узоры по коже. Медленно. Задумчиво. Будто ей нужно было чем-то занять руки, лишь бы не смотреть мне в глаза в этот момент. — Не таскай каждый раз свои вещи через полгорода, генерал, - пробормотала она наконец. Я замер. Селестия всё ещё не поднимала взгляд. Только продолжала водить пальцами по моей коже с той странной осторожностью, которая всегда появлялась у нее в такие тихие моменты. — Всё равно половина твоего хлама уже тут, - буркнула она. - Плащ, датпады, ремень этот… Я тебе даже кружку отдельную выделю, не смотри так. — Это очень серьезный уровень доверия. — Ага. Цени. Я улыбнулся, чувствуя, как внутри снова становится до невозможности тепло. Она раздраженно ткнула меня пальцем в грудь, будто пыталась согнать это выражение с моего лица. — И вообще тебе надо найти нормальную домашнюю одежду. Чтобы хоть на человека был похож, а не на измученного монаха с фронта. — Мне казалось, это мой образ. — Ужасный образ. И для сна тоже что-нибудь нормальное найди. Я-то не против видеть тебя полуголым, генерал, - тут же добавила она с привычной наглой усмешкой, - но всё-таки статус обязывает выглядеть цивильно. Я тихо рассмеялся. — Теперь Ордену стоит внести это в Кодекс? — Обязательно. «Джедаю запрещено выглядеть как бродяга после трёх суток в пустыне». И отдельным пунктом: «Полуголые джедаи в чужих кроватях подрывают моральный облик Республики». Она наконец подняла взгляд - тёмный, усталый, чуть смущенный вопреки всей её браваде. И я вдруг понял, что за всеми этими шутками, ворчанием и колкостями скрывается нечто гораздо более хрупкое. Она пыталась оставить мне место. Не в шкафу. В своей жизни. И, возможно, именно поэтому в груди становилось так болезненно тепло, будто сама Сила шептала, насколько опасным было это чувство. Но впервые за долгое время мне не хотелось от него отказываться.