Гроза

Райли врывается в малую библиотеку Фэрчайлдов, как ураган. Косы растрёпаны, щёки, уколотые точными оскорблениями, жжёт до красноты. Словесные пощёчины нисколько не ласковее настоящих. Впрочем, в распоряжении Тиффани Романо был целый особняк достойных учителей. В кулаке шелестит смятый секрет. Райли захлопывает дверь и подпирает её плечом. Спрятаться надолго не выйдет. Лили, отвлёкшаяся на новый кавер от Фабиана, бросится на её поиски, как только гитарные струны устанут сражаться за первенство с очередным клубным хитом. Но кто бы знал, как Райли требуется передышка. От шума, от лоска, от взглядов, приправленных тонким слоем презрения, в какую бы блестящую обёртку её ни завернула Лили. Платье не по размеру жмёт в груди и не разрешает ни единого нормального вдоха. Райли захлёбывается и тонет в окружающей роскоши, что из каждого угла кричит: «Ты здесь чужая». Она знает. Но она здесь. И она сбежала. — Послушай, Пирс, иногда мне кажется, что ты начинаешь путать гостеприимство с принадлежностью. Хлёсткая фраза всё ещё звучит в голове. У Тиффани был красивый голос, но произносил он часто некрасивые вещи. — Не пойми неправильно. Просто жалко смотреть, как быстро люди привыкают к тому, чего никогда не смогут себе позволить, — слова, однажды услышанные из уст хладнокровной матери, и заученные наизусть. Тогда, в бутике, Тиффани стояла рядом, пока миссис Романо отчитывала дворняжку за попытку прикоснуться к дорогому бархату. Райли не сразу поняла, что Тиффани обронила жестокую реплику не случайно и не вскользь, а в тот самый миг, когда взгляд ненамеренно задержался на Деклане, спорящем с кем-то, кого Райли даже не знала. Наивным было допустить, что младшая из Романо подошла с одним лишь намерением в очередной раз указать опротивевшей Пирс её место. Райли тяжело отлипает от двери. Листок в стиснутых пальцах колет, требуя внимания. Хочется поджечь его и бросить под занавеску, устроить трагедию, равноценную её душевному смятению. Шестнадцать — возраст, неприемлющий компромиссов. — «В твоих глазах уже темнеет небо…» Хм-м. Тиффани наносит удар, жалящий под рёбра, туда, в самую мякоть, где прячутся глупые, стыдные мысли, что никогда не собирались быть озвучены. Райли чувствует, как уходит из-под ног отполированный мрамор. Перед носом порхает вырванная из блокнота страница. Плотная, кремовая бумага. Дорогая. Подарок Лили. Тиффани держит листок своими идеально-розовыми ноготками и ласково улыбается. — Неплохо, тихоня. Немного драматично… Но я в этом не сильна. Может быть, спросим Деклана? — Отдай. Единственное, что Райли может себе позволить, — это рывок, но Тиффани отводит руку. — Осторожнее. Если порвёшь, он прочитает только половину. Хотя, кто знает, возможно, хватит и этого, — блондинка не снимает с лица нежного выражения, пока на кончике языка собирается отрава. — Посмотрим, будет ли братик так же мил, когда поймёт, что его оппонентка решила поднять ставки. Райли молчит, поджав губы. Когда уязвимость выворачивают наизнанку, слова, словно мыши, первыми прячутся по углам. Её стихи никогда не носили лица, а чувства, подаренные бумаге, не могли служить доказательством вины. Уж кто-кто, а наследница Романо должна была это понимать. Хватило бы короткого «нет», чтобы пошатнуть её самопровозглашённую правоту. Но Райли всегда плохо врала. А неуверенная ложь хуже молчания. — Что такое? Без Лили за спиной даже свои стишки отстоять не можешь? — Отдай. Пальцы Райли смыкаются на бумаге. Та жалобно хрустит, но не рвётся. — Не трясись так. У меня нет желания подыгрывать твоим маленьким грязным фантазиям. — Ты несёшь какую-то чушь, Тиффани. Тебе нечем заняться, кроме как копаться в чужих вещах? Тиффани отпускает письмо сразу, будто с самого начала не собиралась удерживать то, что украла. Лишь показать, что могла. — Знаешь, Пирс, если мой брат сделал вид, что ты достойна его защиты, это ещё не значит, что ты достойна его. Она наклоняется ближе и наконец пускает в ход накопленный яд: — Если я ещё хоть раз услышу, как он защищает тебя от меня… Даже Лили тебе не поможет. В красиво упакованной, пахнущей душистым парфюмом угрозе Райли вдруг слышит знакомое. Уязвлённость. Злую, постыдную, почти детскую — обиду. Райли не плачет, с чего бы ей лить слёзы. Она давно привыкла к нападкам королевы бала. Тиффани — единственная, кто принимает её причастность к жизни Фэрчайлдов как личное оскорбление. Пусть и дальше кипит в своей ненависти. Снаружи сутолока. У подростков, на один вечер покинутых родителями, сегодня второе Рождество, свобода кружит им голову. Из приоткрытых окон не перестают доноситься всплески воды в бассейне и громкий бит. Для Райли малая библиотека была любимым уголком в доме. За дверью особняк всегда копошился в своей шёлковой мишуре. У Фэрчайлдов даже лето казалось устроенным по расписанию: завтраки на веранде, репетиции улыбок, семейные разговоры, в которых Райли чувствовала себя не то приглашённой, не то выставленной напоказ. Когда Лили исчезала на очередное придуманное родителями занятие, или сбегала из дома по собственным, куда менее одобряемым причинам, Райли оставалась одна. Формально одна. На деле — в доме, полном чужих ожиданий, чужой роскоши и чужой фамилии, которую все произносили так, словно она могла заменить родительскую любовь. В библиотеке можно было укрыться. Сесть у окна, поджав ноги, взять с полки первую попавшуюся книгу и позволить тишине сплестись вокруг себя. Правда, тишина редко длилась долго. У Деклана Романо была возмутительная привычка появляться именно тогда, когда Райли начинала верить, что элитарная роскошь наконец оставила её в покое. Он входил без приветствия, рушил уединение без спроса и непременно находил повод испортить ей чтение. То слово он считал неточным, тот аргумент — слабым, тот перевод — преступлением против оригинала. Иногда Райли думала, что он вообще не умеет читать молча. Деклан, конечно, не нуждался в собеседнике. Он бы скорее утопился в океане, чем признал такую слабость. Просто любое чужое мнение, высказанное рядом с ним, каким-то образом превращалось в вызов его интеллектуальному достоинству. Особенно её мнение. Он мог начать с невинного замечания о полях в книге и через десять минут уже доказывать ей, что Гамлет был не трусом, а единственным человеком в пьесе, достаточно умным, чтобы понимать цену действия. Она отвечала, что бездействие тоже имеет цену. Он говорил, что это сентиментальная попытка оправдать слабую аргументацию. Она называла это человеческим взглядом на трагедию… Только самой себе, в самой укромной части памяти, Райли могла признаться: ей нравились эти споры. Нравилось, как быстро рядом с Декланом начинала работать мысль. Нравилось ловить его на неточностях, видеть, как на долю секунды менялось его лицо, когда она попадала в слабое место безупречной логики. Нравилось, что он слушал её внимательно, даже если делал вид, будто она говорит исключительно ради его страданий. Но больше всего Райли нравилось то, что в этой комнате Деклан никогда не обращался с ней как с бедной девочкой, которую приютили Фэрчайлды. Он мог быть невыносимым, высокомерным, циничным до желания вцепиться в идеально уложенные волосы. Но он спорил с ней как с равной. Потому слова Тиффани так задели её. Деклан не был бархатом на вешалке, не был вещью, призом, частью фамильного имущества Романо. Но Тиффани говорила так, словно был. И, что ещё хуже, Райли действительно не знала, что Деклан сказал бы, окажись листок в его руках. Она обходит письменный стол, зажигает лампу и опускается в кресло. Разворачивает несчастную страницу перед собой. Складки пересекают строки, как шрамы, и чернила размазались там, где Райли слишком крепко сжала бумагу влажными от волнения пальцами. «Не подходи. В твоих глазах уже темнеет небо, и тучи сходят низко, до лица. Я знаю: эта буря требует не света, а той, кто не успел уйти с крыльца». Всё это — чистой воды глупость, но не потому, что откровенно плохо написано. Хотя Деклан наверняка нашёл бы к чему придраться. Сказал бы, что «знаю» слишком прямое, «глаза» слишком телесное, а весь лирический образ держится на драматическом избытке, свойственном много читающим и мало думающим людям. Райли берёт ручку и заносит кончик над строкой, которую Тиффани произнесла вслух, не имея на это права. Зачёркивает «в твоих». «Не подходи. Я слишком ясно вижу, как от тебя сгущается гроза. Она уже над нами. Ниже. Ниже. А я не в силах отвести глаза». Зачёркивает. «Мне бы уйти. Пока ещё есть имя, пока ещё есть голос и предел. Но я стою. И всё, что было мимо, вдруг приближается к осознанной беде». Райли усмехается: дело ведь не в образах. Можно стереть всё телесное, вычеркнуть взгляд, заменить «твоих» на «чужих», спрятать адресата за небом, бурей, любым погодным явлением. Но стихотворение всё равно останется тем же — реакцией на человека, рядом с которым воздух менял плотность. «Пусть рухнет небо, беспощадно, нежно. Пусть гром расколет стены за спиной. Я не уйду. Шагну вперёд. Дыханье станет реже вплотную с тем, кого не назову тобой». Строки исчезают под резкими штрихами и бумага становится грязнее, но эмоции никуда не деваются. Они просачиваются между зачёркнутыми словами, оседают в нажиме пера, в разорванном ритме и дрожащих буквах. Райли склоняется над листком и пишет ниже торопливое, злое: «Не подходи ближе. Я не хочу знать, какая буря живёт за твоим молчанием». — Что ты здесь делаешь? Она вздрагивает так резко, что ручка оставляет на бумаге чёрную кривую черту. Ну, разумеется. Деклан стоит у двери библиотеки. Свет из коридора ложится на его плечо. — Уйди, — произносит Райли. Деклан привычно хмурится. — Это не твоя библиотека. В душе она содрогается от дежавю. Верно, не её. Не её библиотека, не её воздух, не её право на личное пространство. Здесь вообще нет ничего её. Райли комкает страницу, пока Романо внимательно следит за её перепачканными в чернилах пальцами. — Лили тебя ищет. — А ты её посыльный? — выходит резко, с шипением. Райли сама слышит, как жалко звучит. Деклан хмурится сильнее. — У тебя какие-то проблемы с управлением гневом? — У меня нет проблем. Конечно, есть. С гневом, с дыханием, с платьем, которое жмёт в груди. С тем, что Райли не знает, куда деть руки и этот проклятый текст. Но раздражение удобнее, его можно бросить в Деклана, как книгу в твёрдом переплёте, и сделать вид, что её поведение — всего лишь последствия его привычки появляться без приглашения. Как жаль, что острый язык подвёл Райли, когда Тиффани устраивала ей перформанс по классовому унижению. Взгляд Деклана снова падает на зажатую между пальцев страницу. — Так и не скажешь. — Значит, у тебя проблемы с восприятием. — Вряд ли. Это не я пытаюсь отыграться на бумаге. — Если ты пришёл в поисках жертвы для своей ядовитой риторики, то я не в настроении. — А по-моему, настроение в самый раз для беспочвенного скандала. Деклан складывает руки на груди и внезапно демонстрирует стоическую невозмутимость, на фоне которой её язвительные пикировки выглядят просто нелепо. Раздражение поднимается с новой силой, но Райли заставляет себя заткнуться, чтобы не развить ещё один конфликт. — Ты всегда прячешься здесь, — замечает Деклан. — Я не прячусь. — Тогда я передам, где тебя искать. — Не надо, — слова вырываются быстрее, чем она успевает придать им менее уязвимую форму. — Мне нужна пара минут. Скоро вернусь. В библиотеке воцаряется молчание. Наедине с Декланом тишина ощущается неправильно, удушающе. Райли хочет, чтобы он ушёл. Деклан шагает вперёд, пересекая комнату. — Не выходит? Он приближается, и свет настольной лампы выхватывает платиновый блонд, жёсткую линию бровей, скрещённые руки и белую футболку — возмутительно правильную и чистую для вечеринки, где остальные давно успели забыть о контроле. Деклан, разумеется, ничего не забывал. — Что? — То, что ты пишешь. Райли усмехается резко, без радости. — Хочешь предложить консультацию? Деклан едва заметно пожимает плечами и останавливается напротив стола. — Смотря что там. Возможно, твои творческие потуги не спасёт даже компетентный разбор. — Как же ты себя любишь… — Райли закатывает глаза. Губы Деклана украшает дерзкая ухмылка. — Небезосновательно. Она смотрит на потрёпанный листок. Плотная бумага хватается за жизнь до последнего. Лист из её старого блокнота давно бы пришёл в негодность от такого обращения. — Это личное. — Личная лирика? Не может быть, ты совершила революцию. — Сомневаюсь. — Покажи. И вот она, та самая грань, к которой её подводят обстоятельства. Райли стоит спрятать страницу, засунуть в карман, в камин, в рот, если понадобится. Сказать что-то резкое, глупое, спасительное, что-то вроде «и не мечтай» или «тебе не хватит словаря, чтобы это понять». Но тогда ничего не изменится. Страх останется страхом, стих — позором, а она — девочкой, которая не смогла защитить даже собственные слова. Райли думает про зачёркнутые строки и вдруг понимает, что сама не знает, что именно пыталась в них спрятать. Тиффани ведь была не права. Между Райли и Декланом не было ничего такого, что младшая Романо могла победно вытащить на свет и превратить в насмешку. Лили нравился Фабиан. Это было видно по тому, как она смеялась над его шутками раньше остальных и становилась громче, когда он смотрел не на неё. Фабиану нравилась Райли. В компании её взгляд неминуемо ловил его, в какой бы момент она ни посмотрела. Райли знала, как выглядит симпатия. И между ней и Декланом точно не она. Между ними — соперничество за право на последнее слово, напряжение, искрящее раздражением и желанием уколоть побольнее. Между ними — гроза. Рядом с ним ей не хотелось улыбаться мягче или искать повод задержаться. Чаще хотелось спорить, доказывать, злиться, когда он был неправ, и ещё сильнее, когда был. То, что копилось между ними, не сводилось к одному термину, но попытка разобраться в сложных чувствах почему-то вылилась не в объяснение, а в стих. Деклан умел читать не только текст. Он умел смотреть глубже, вылавливать смыслы и доводы, слабые места, недосказанное между словами. Райли сражается с собой: быть может, в её неумелой лирике он увидит только размытый образ. А если поймёт больше, то хотя бы раскритикует форму так жестоко, что содержание перестанет иметь значение. Тогда не придётся искать название тому, что, возможно, было лишь глупой тягой к человеку, которому она смешна. В конце концов, сколько можно быть трусихой. Райли резко отодвигает лист к противоположному краю стола. — Ладно. Читай, — и смотрит на Деклана с вызовом. Парень берёт страницу, аккуратно разглаживая складки, и опускает взгляд. Райли ждёт. Одну секунду, вторую. Сначала на лице Деклана ничего не меняется, но затем глаза задерживаются на одной из зачёркнутых строк чуть дольше. Райли понимает это по тому, как он перестаёт водить большим пальцем по краю листа. Щёки Деклана едва заметно розовеют. Райли могла бы списать это на свет лампы, духоту, раздражение, если бы не смотрела на него так отчаянно внимательно. Она чувствует, как ужас содеянного парализует её. Всё становится невозможно громким: музыка за окнами, смех, собственное сердце и бумага в чужих руках. Ей хочется выхватить лист обратно, но Райли не двигается. Потому что теперь он знает. И она. Деклан переводит взгляд ниже. Лицо у него всё ещё спокойное, но это спокойствие выглядит не естественным, а собранным наспех. — Это… неплохо. — Неплохо? Он внезапно злится: — Не заставляй меня повторять дважды, Пирс. Райли замолкает в растерянности. Она готовилась к худшему: что Деклан посмотрит с пренебрежением, так же как Тиффани, только острее и тише. Но он не смотрит вовсе. И от этого не легче, ведь смущение на чужом лице Райли узнаёт сразу. — И… всё? Деклан упрямо отводит взгляд. — Здесь лексические повторы работают, — он указывает на строки, — потому что усиливают напряжение в нужных местах. Райли нервно улыбается. Деклан прятался за разбором так же старательно, как она пряталась за раздражением. — Первая строка сильнее, чем ты думаешь. — Откуда тебе знать, что я думаю? — Потому что ты зачеркнула то, на чём строится смысл? Страх губителен для поэзии. Она не успевает ответить. За дверью раздаётся шум и торопливый топот. Голос Лили, громкий и мелодичный, звенит в коридоре. Деклан резко вскидывает голову. — Вставай. — Зачем?.. Он двигается быстро. С несвойственным ему нетерпением хватает Райли за локоть, едва она успевает подняться на ноги. — Ты что творишь, Романо? — Если Лили войдёт и застанет нас за чтением твоей любовной элегии, я не уверен, что переживу её восторг. Райли давится возмущением, оно вспыхивает у щёк и ползёт краской к растрёпанным вискам. — Это не любовная!.. — Пирс. Деклан утягивает её к окну и с неожиданной сноровкой прячет их обоих за тяжёлой зелёной портьерой, отрезая от остальной комнаты. Ткань ложится вплотную к плечу, пахнет пылью, нагретым солнцем и старым бархатом. Деклан замирает рядом. Одной рукой придерживает занавеску, чтобы та не качнулась, другой всё ещё сжимает листок. — Верни страницу, — шепчет Райли. Глаза привыкают к темноте медленно. По движению она понимает, что Деклан прячет стих в карман брюк. — Требует дополнительного анализа. — Какого ещё анализа?! — Тихо. Дверь в библиотеку распахивается с грохотом. — Райли-и-и! — в радостном восклицании подруги слышится не один стакан алкогольного коктейля. — Райли! — Ты уверена, что она здесь? — следом доносится голос Луны, тихий смешок, шаги, скрип половиц. — Может, она устала и поднялась в комнату? — Нет! Самое интересное только начинается, я не стану играть без неё! Райли прикрывает глаза. Лили всегда появлялась как стихийное бедствие с группой поддержки. — Поэтому она и спряталась, — мягко смеётся Луна. Шаги приближаются. Деклан двигается. Ладони ложатся Райли на плечи, разворачивают чуть боком, оттесняют глубже в узкую тень между окном и портьерой. Она оказывается прижата спиной к прохладной стене, а Деклан — перед ней. Настолько близко, что его дыхание задевает висок, а тёмная ткань занавески касается её щеки с другой стороны. Снаружи Лили заглядывает куда-то между стеллажами. — Здесь никого нет, — произносит Луна. Деклан напрягается, не позволяя ткани качнуться. Райли чувствует это всем телом. — Но мы ещё не были в столовой? — Точно! Идём! Весёлый гомон смолкает так же скоро, как и нарушает библиотечную тишину. Райли снова остаётся наедине с Декланом и темнотой. За портьерой мир настолько тесен, что в нём не помещается то, чему она всё ещё не знает имени. — Я бы не вычёркивал «глаза». Райли не сразу понимает. — Что? — В первой строчке. Без них ты слишком стараешься спрятать адресата. Деклан дышит медленно, горячо и близко. Его руки на её плечах становятся неподъёмными. Райли кажется, что она падает под этим грузом. Или колени подгибаются от того, как на уголок рта ложится след чужого дыхания? Зачем-то врёт: — Там нет адресата… — Есть. За грохотом сердца не разобрать, в какой момент происходит столкновение. Деклан целует её. Сминает губы настойчивым касанием, которое длится пару мгновений, но останавливает время, противореча физическим законам. Райли перестаёт дышать и замирает, как громом поражённая, но не от страха, нет, — от ясности. Всё, что до этого было спорами, ссорами, обоюдоострым раздражением и строками, которые не удавалось переписать, вдруг складывается в одну простую мысль: она хотела этого. Не с Фабианом, в чьей симпатии не сомневалась. Не с кем-либо ещё. Но Деклан не позволяет прожить столь невообразимое открытие, и поспешно отстраняется. На его лице мелькает злая, испуганная досада, словно он не ожидал от себя такого шага, а теперь был готов возненавидеть за него весь мир, начиная с себя. Он собирается уйти. Именно это приводит Райли в чувство. Она хватает парня за запястье раньше, чем успевает подумать. Возвращает за портьеру и целует уже сама, заглушая губами мычащее недовольство и шок. Прижимается вплотную, впивается пальцами в узел повязанного поверх футболки джемпера. Чёрт возьми. Она не позволит Деклану за них двоих посчитать это ошибкой. На секунду кажется, что он слишком растерян тем, что Райли не отпустила его, но потом в ответном движении проступает знакомое, невыносимое упрямство. Он снова сжимает её плечи. Этот человек не мог не превратить происходящее в вопрос принципа даже сейчас, с её губами на своих. Деклан Романо и капитуляция были несовместимы даже в теории. Райли почти улыбается и целует с той же горячностью, с какой всегда спорила с ним о смыслах и книгах. В этой нелепой, молчаливой борьбе за ритм, за дыхание, за право вести обнаруживается что-то настолько «их», что у Райли снова подгибаются колени. Однако, чем дальше, тем жарче за занавеской. Она теряет счёт коротким вдохам. Каждый новый поцелуй выходит смелее предыдущего. Губы — слаще, движения — глубже, касания — жаднее. Странный спор перестаёт притворяться игрой характеров и превращается в нечто гораздо опаснее — в жар, в густую, стремительно темнеющую волну, для которой у Райли до сих пор был только язык стихов. Ладони Деклана соскальзывают к её талии. Неуверенно на миг, потом крепче. Не разрывая поцелуя, Райли приподнимается на носки, вцепившись в его шею. В запале, сквозь тонкую ткань платья, она чувствует, как Деклан большим пальцем проводит вдоль её живота вверх-вниз. Из горла в ответ на ласку просится голос, не оформленный в слова. Деклан глушит слабую попытку языком. Этого оказывается достаточно, чтобы всё, что ещё минуту назад можно было контролировать, треснуло сразу в нескольких местах. Райли с испугом понимает, что они оба заходят туда, где не умеют быть ни точными, ни умными, ни осторожными. Именно поэтому она отстраняется первой. С резким вдохом, горящими губами и влажными от напряжения глазами смотрит на Деклана в упор. Он смотрит на неё так же ошеломлённо. Волосы растрепались, дыхание сбилось, а привычная холодная маска расползлась по швам. — Только попробуй сказать, что это тоже ничего не значит, — предупреждает Райли, припоминая слова, которые он уже бросил в неё этим вечером. Деклан щурится: — Только если ты покажешь свой блокнот, и я увижу, что список посвящений не ограничен одним лишь мной. Она возмущённо набирает воздух в лёгкие. — Ты совсем?.. — Спокойной ночи, Райли. Он поспешно выпутывается из их маленького убежища и быстрыми шагами покидает библиотеку. Райли остаётся за занавеской, переводя дыхание. Мысли не складываются в анализ, настойчиво текут к остаточному теплу на губах, на коже и в груди. Буря закончилась, но, проникнув внутрь, перевернула душу вверх дном. А Деклан просто… сбежал? С громко стучащим сердцем и назревающей обидой она отходит от окна. И встречается с разъярённым взглядом Тиффани. Та стоит на пороге, скрестив руки на груди. Нет, только не сейчас… — Что вы здесь делали? Райли накрывает раздражение. Настолько горячее, что страх просто не успевает первым добраться до горла. Она огрызается: — Читали. — Читали? — Да. Ты была права. Мнение со стороны оказалось весьма полезным. Блондинка округляет глаза, сбитая с толку внезапным гневом, брошенным в лицо. Райли быстро проходит мимо и вылетает из библиотеки, пока Тиффани не успела устроить скандал. Видимо, доводить её до исступления было чем-то вроде семейного таланта Романо. Сегодня они оба справились блестяще.