Ты правда будешь рядом?

—Тебе чай или кофе?—Сквозь шторы пробивал теплый свет солнца, даже несмотря на это Лёша готов был спать еще дня два, все таки бессонница дает о себе знать, но увы, вопрос Саши разбудил его.  Через силу он медленно открыл глаза. Смотрел в потолок вспоминая-где он? с кем? почему не больно?- а потом нашел взглядом блондина, стоявшего в дверях. Парадеев держал в правой руке пачку с чаем, а в левой банку с кофе. Он смотрел на сонного Лёшку, он выглядел как щенок, которого только разбудили.  —Ничего не надо.—Протирая глаза ответил хриплым голосом Кореш. Саша не убрал руки, он все также стоял- в одной рук чай, в другой кофе.. Лёша отвернулся к стене. Не потому что хотел спать — потому что не хотел, чтобы Саша видел его лицо. Потому что знал: сейчас у него взгляд мутный, губы сухие, а под глазами такие круги, будто он неделю не спал. Хотя спал. Три часа. И то — вперемешку с кошмарами. —А что будешь—голос Саши звучал так, будто ничего особенного не происходит. Будто каждое утро он стоит в проёме кухни с чаем и кофе в руках, а Лёша просто капризничает. Лёша молчал в стену. Плечо, которое торчало из-под одеяла, выглядело слишком острым. Саша стиснул челюсть и заставил себя не смотреть туда подолгу. — Я не знаю, — наконец выдавил Лёша. Голос сел окончательно — сиплый, чужой. — Я… ничего не хочу. — Это не вопрос «хочу». Это вопрос «будешь». — Саш… — Лёш. Повисла тишина. На кухне что-то тикнуло — то ли холодильник, то ли чайник остывал. Лёша закусил губу. Он хотел сказать: «отвали», «иди к чёрту», «оставь меня в покое». Но язык не поворачивался. Потому что вчера ночью, когда всё накрывало чёрной волной, и воздух кончился, и руки стали чужими — этот же самый Саша сидел на полу в комнате и просто держал его за затылок. Помог. Не ушел. Не бросил.  —Когда ты ел последний раз?—Задался вопросом Саша. Он видел состояние Лёши, поставь его фотку до расставания и фотку на сегодняшний день, будет казаться, что это два разных человека.  —Вчера ел.—Ответил тихо Кореш смотря на банку из под йогурта валяющуюся на полу. Парадеевич ничего не ответил. Только показал своим взглядом недовольство. Он поднял с пола банку от йогурта, рассмотрел ее и снова посмотрел на друга. Саня отрицательно покивал головой как бы говоря ‘ну и долбоеб ты’.  —Иди на кухню, я приберусь тут, нельзя жить в таком сраче.—Лёша не двинулся с места. Он всё ещё смотрел на пустую банку в руке Саши — точнее, на то, что от неё осталось. Йогурт был съеден, кажется, ещё позавчера. Или вчера утром. Лёша не помнил. — Я сам уберу, — сказал он тихо. — Ты гость. — Я гость, который ночевал у тебя, потому что ты чуть не отключился у меня на руках. Так что иди на кухню, мать твою.—Саша сказал это без злости. Устало. Как говорят с ребёнком, который третий час капризничает в супермаркете. Кореш покачнулся, вставая с кровати. Голова закружилась — резко, так что перед глазами поплыли белые пятна. Он схватился за стену. Парадеев уже был рядом — поймал за локоть, не дал упасть. — Тихо-тихо, — сказал Парадеевич другим голосом. Испуганным. Лёня это заметил, потому что Саша вообще редко пугается. — Ты вставай медленно. Голову вниз не наклоняй. — Нормально всё, — Лёша попытался выдернуть руку, но не вышло. Пальцы друга сжимали локоть крепко, но не больно. — Посиди, — Саша развернул его и усадил обратно на кровать. Он сразу начал убираться и моментами отчитывать друга за то, что тот молчал о проблемах. Но отчитывал он его ни как мама за плохую оценку, а как человек, который правда волнуется.  — Я и правда собирался убраться, — тихо сказал Лёша, глядя в пол. — Я верю, — ответил Саша, не оборачиваясь. — Но «собирался» и «сделал» — разные вещи. Он поднял с пола чью-то футболку, понюхал — чистая, просто валялась — аккуратно сложил и положил на стул. Потом взял пустой стакан из-под кофе. Потом нашёл три носка (все разные). Потом ещё один. Лёша сидел на кровати, вжав голову в плечи. Ему было стыдно. Он увидел свою комнату его глазами. И ему стало страшно. Прошло минут 20. Парадеевич наконец закончил с этим беспорядком. Он раздвинул шторы и открыл окно настежь. —Ну вот, — сказал Саша, поворачиваясь. —Хоть дышать можно. Свежий воздух ворвался в комнату вместе с уличным шумом — где-то лаяла собака, проехала машина, кто-то разговаривал на остановке. Живые звуки. Лёша почти забыл, как они звучат. Он последние дни сидел в тишине, и тишина эта была тяжёлой, как одеяло из мокрой ваты. Саня стоял у окна, заложив руки за голову, и смотрел во двор. Спина у него была широкая, в старой растянутой футболке, лопатки выделялись. Лёня смотрел на эту спину и чувствовал, как к горлу подкатывает комок.  —Прости меня.—Вырвалось.—Прости Саш..я не хотел, чтоб ты сейчас убирался в моей комнате, уставал из-за меня. Я не хотел нагружать тебя.—Он мог извинятся вечность. Снова слезы потекли ручьем. Кореш даже не пытался их вытирать — всё равно бесполезно, они лились сами, горячие и солёные, и горло сжималось так, что дышать становилось больно.— Я просто… я не справляюсь, — выдавил он сквозь всхлипы. — Совсем. Ничего не могу. Ни убраться, ни поесть, ни нормально встать с кровати. Я смотрю на эти чёртовы носки на полу и не могу их поднять. Понимаешь? Не могу. А надо. А я не могу. Слова сыпались как из дырявого мешка — бессвязные, глупые, слишком честные. Деревяшкин ненавидел себя за них. Ненавидел, что не может заткнуться. Ненавидел, что снова плачет, как маленький, перед другом. Он дрожал. Мелко, по-настоящему, всем телом. И было в этой дрожи что-то такое беззащитное, что Саша не выдержал. Он не сказал ни слова. Просто подошёл. Опустился на корточки перед кроватью, на уровень Лёшиных колен, и осторожно, очень осторожно, убрал его ладони от лица. — Посмотри на меня, — тихо попросил блондин. Шатен не мог. Стыд душил его, сжимал горло удавкой. Он отворачивался, прятал глаза, но Парадеев не отпускал его лицо — держал в своих ладонях так нежно, будто держал что-то хрупкое. Стеклянное. То, что можно разбить одним неосторожным движением. — Лёшенька, — прошептал Саша. И от этого «Лёшенька» мир рухнул окончательно. Лёша зарыдал в голос. Не сдерживаясь, не стыдясь — громко, навзрыд, как плачут в детстве, когда больно и страшно, а мама рядом и всё будет хорошо. Он рухнул вперёд, и Саня поймал его, прижал к себе, обхватил обеими руками — крепко-крепко, словно пытался собрать его по кусочкам. — Тише, — шептал Парадеевич, гладя его по спине круговыми движениями. — Тише, родной. Я здесь. Я рядом. Всё хорошо. — Не хорошо, — всхлипывал Лёня ему в плечо. — Мне плохо, Саш. Так плохо, что… я не знаю, как дальше жить. — Знаю, — Парадеевич чуть сильнее сжал его. — Знаю. Но ты справишься. Мы справимся. Понял? Не ты один. Мы. Он отстранился совсем чуть-чуть — ровно настолько, чтобы заглянуть в заплаканные, красные глаза Лёши. И улыбнулся — той самой мягкой, грустной улыбкой, от которой у Деревяшкина всегда сердце замирало. — Ты думаешь, я устал из-за тебя?—спросил Саша.— Глупый. Я устал из-за того, что ты страдаешь один. Потому что не пускаешь меня. Потому что молчишь. А я ведь рядом. Я всегда рядом, слышишь? — Ты не должен… — Ничего я не должен, — перебил блондин.— Я хочу. Хочу быть здесь. Хочу убрать твою комнату, потому что мне больно видеть тебя в этом бардаке. Хочу кормить тебя, потому что ты забываешь, что такое еда. Хочу сидеть с тобой, когда не спится. Хочу. Понимаешь? Не ради тебя даже. Ради себя. Потому что если с тобой что-то случится… я не прощу себе. Кореш снова заплакал — тихо теперь, беззвучно, только слёзы катились по щекам, и он даже не вытирал их. Силы кончились. Саня пододвинулся ближе, сел на кровать, притянул Лёшу к себе боком, укутал его в одеяло и в свои объятия одновременно. Погладил по голове — медленно, невесомо, водя пальцами по спутанным волосам. — Ничего страшного, — шептал он, уткнувшись губами Лёне в макушку.—Плачь. Я подержу. Я никуда не уйду. Лёша уткнулся носом ему в грудь, в тепло, в запах — такой родной, что с ума сойти. И плакал. Долго. Наконец, выплакивая всё, что копилось месяцами. А Саша просто сидел, обнимал, гладил и ждал. Не торопил. Не говорил «хватит». Просто был рядом. — Я люблю тебя, — вдруг выдохнул Кореш. Так тихо, что Саня почти не услышал.— Ты даже не представляешь, как сильно. И мне так страшно от этого. Потому что я… сломанный. А ты хороший. И ты заслуживаешь кого-то целого. Саша замер на секунду. Потом отстранился, взял лицо Лёши в ладони, большими пальцами вытер мокрые дорожки под глазами. — Ты слышишь меня сейчас? — спросил он серьёзно, глядя прямо в глаза. — Ты не сломанный. Ты — мой. И я никого другого не хочу. Никакого «целого». Только тебя. Даже такого. Даже со слезами. Даже когда ты не ешь и не встаёшь с кровати. Понял? Деревяшкин открыл рот, но ничего не сказал. Потому что слова кончились. А слёзы текли — теперь уже не от боли. Он кивнул. Один раз. Маленький, робкий кивок. Парадеевич улыбнулся — светло, по-настоящему, так, что в комнате будто стало светлее. —Вот и хорошо, — выдохнул он. — А теперь… можно я тебя ещё раз обниму?Очень надо. Лёша не ответил. Просто бросился на него сам — сжал в ответ так сильно, как только могли его ослабевшие руки. И Саша обнял. Крепко. Надёжно. Так, что все трещины потихоньку начали склеиваться. —Я рядом, — прошептал он ещё раз. — И никуда не денусь. Обещаю. На кухне остывал чайник. За окном кричали вороны. Жизнь продолжалась. —Я пойду на кухню.—Сказал уже успокоившийся Лёша.  Саша просто кивнул и взял телефон в руки. Он открыл ‘Телеграмм’ и зашел в их группу с друзьями ‘Хазяева’.                                              Paraderv1ch       Короче,все расскажу потом.Я с Лёхой.     11:26             Илья пупуня   Ждем. Пусть лучше сам напишет.                                                               11:26                   Горилыч  Согласен. Пусть напишет сам, а лучше в жизни все расскажет.)                                                              11:27 Он поставил лайки на сообщения парней и убрал телефон. Саня услышал грохот на кухне и сразу побежал туда. Зайдя на кухню он увидел Лёшу пьющего энергетик.  —Саша, ты чего? — Лёша обернулся на звук шагов, поставил банку на стол и вытер губы тыльной стороной ладони. — Хочешь? — Не хочу, — Саня подошёл ближе, опираясь плечом о холодильник. — Ты чего так резко вскочил? Мы ж только успокоились вроде. Лёша усмехнулся, но как-то невесело, скорее по привычке. — Да нормально всё. Голова просто тяжёлая. С энергетиком легче. Саня промолчал, наблюдая, как друг снова подносит банку ко рту, но уже медленнее, почти задумчиво. На столе рядом валялась пустая пачка из-под печенья и скомканная салфетка. Лёша перехватил его взгляд. — Ты правда не будешь читать нотации? — спросил он тихо, не глядя на Саню. — А смысл? — Саша пожал плечами. — Ты не маленький. И я не мама. В кухне повисла тишина, нарушаемая только едва слышным жужжанием вытяжки. Лёша допил энергетик, смял банку и бросил её в мусорное ведро. —Не рассказывай парням про меня.—Тихо сказал Лёша смотря в зеленые глаза блондина.—Я не хочу чтоб они беспокоились..  Саша выдержал его взгляд. Не отвёл глаза, не усмехнулся, не кивнул поспешно. Просто смотрел в ответ — спокойно, чуть устало, но с той теплотой, которая у него появлялась только с самыми близкими. — А мне можно беспокоиться? — спросил он так же тихо. Лёша моргнул, растерялся на секунду. — Ты… ну ты уже знаешь. — Знаю, — Саша чуть подвинулся ближе, опираясь бедром о край стола. — Поэтому и спрашиваю. Ты хочешь, чтобы я не беспокоился? Скажи — постараюсь. Лёша открыл рот, потом закрыл. Провёл ладонью по лицу, взъерошил волосы. — Не говори глупости. Конечно, ты… вы все мои друзья. Но они начнут звонить, писать, приезжать. А я не хочу. Не сейчас. Я не готов быть для них… ну, таким. — Каким? — Жалким, — выдавил Лёша и тут же добавил: — Знаю, что это неправильное слово. Знаю, что они не осудят. Но я сам себя таким чувствую. И не хочу, чтобы они это видели. Саша кивнул. Не стал спорить. Вместо этого взял со стола пустую пачку из-под печенья, повертел в руках и аккуратно положил в мусорное ведро рядом со смятой банкой. — Ладно, — сказал он просто. — Не скажу. Лёша выдохнул с таким облегчением, будто всё это время задерживал дыхание. — Правда? — Правда. Я же сказал: ты не маленький. Сам решишь, когда и что им рассказывать. Это не моя история. Он подошёл к раковине, открыл кран и начал мыть руки — не потому что грязные, а чтобы сделать паузу, дать Лёше перевести дух. Тот стоял у мусорного ведра, глядя на свои кроссовки, и молчал. — Но, — добавил Саша, закрывая воду и вытирая руки о полотенце, — если ты когда-нибудь захочешь, чтобы я им рассказал. Или чтобы я с тобой пошёл и ты сам рассказал. Или чтобы я просто сидел рядом и держал язык за зубами. Ты понял. — Понял, — глухо отозвался Лёша. — И ещё одно, — Саша повернулся к нему лицом. — Ты не жалкий. Ты уставший. Это разные вещи. Запомни. Лёша поднял голову. В глазах у него блестело, но он не плакал — держался из последних сил, и Саша видел это. — Я сейчас сдохну, если ты ещё одно доброе слово скажешь, — прошептал Лёша, и в голосе дрожала улыбка. — Не сдохнешь, — Саша подошёл и легонько сжал его плечо. — А если и сдохнешь — воскресим. Илья вроде говорил, что умеет. Лёша фыркнул — неловко, со всхлипом, но это был почти смех. — Он говорил, что умеет варить пельмени. Это другое. — Ну, пельмени тоже воскрешают, — серьёзно сказал Саша. — Проверено. Лёша усмехнулся, покачал головой и отвернулся к окну. За мутным стеклом моросило. Серая многоэтажка напротив, мокрые ветки тополя под окном, где-то вдалеке сигналит машина. Обычный утренний двор. Всё как всегда. И вдруг Лёшу накрыло. Не сразу. Сначала просто стало тихо — слишком тихо, будто кто-то выключил звук в наушниках. Потом грудную клетку сдавило. Он попытался вдохнуть глубже — не получилось. Воздух будто стал густым, как кисель. — Лёш? — голос Сани донёсся будто сквозь вату. Лёша хотел ответить, сказать что-то привычное, вроде «всё нормально», но не смог. Губы задрожали, и он почувствовал, как предательски горячо стало под веками. Всё. Сломался. Он отвернулся резко, вжал лоб в холодное стекло, зажмурился. Плечи затряслись — сначала мелко, потом крупно. Слёзы хлынули некрасиво, по-детски, с всхлипами и судорожным хватанием ртом воздуха. Кореш прикрыл лицо рукой и побежал в ванную. Забежав в нее он закрыл дверь на замок, чтоб Парадеевич не вошел. Он не хотел, чтоб блондин снова видел его в слезах, снова беспокоился.  Сам Лёша не понимал, что случилось. Волна эмоций, воспоминаний и мыслей накрыла его. Он вспомнил время год назад, как они большой компанией сидели у него на кухне, Кореш обнимал Анечку, парни спрашивали как они назовут будущих детей, все смеялись.  Так с Деревяшкиным было каждый божий день. Сначала все спокойно, как всегда, а потом это…очередные слезы, тревога, тряска.  Он сел на пол ванной и дрожал не издавая не звука. Он пытался успокоить себя. Назвать 4 предмета которые может потрогать… Саша сразу подбежал к ванной и начал дергать ручку двери. Закрыто. Он не понимал, почему он убежал в ванную, что случилось. И почему он опять не рассказывает? Почему он выбирает молчать и пережить все один, если ему так плохо от этого?  Саша колотил в дверь ванной — сначала осторожно, потом всё сильнее. — Лёша! Открой! Пожалуйста, открой! Тишина. Только едва слышное прерывистое дыхание с той стороны. Парадеич прижался ухом к двери и услышал, как Лёня пытается что-то прошептать, но звуки не складываются в слова. Потом — глухой стук. Лёша ударил ладонью по полу. Или по кафелю. Или по себе. — Лёш, я сейчас выломаю дверь, — сказал Саша уже жёстче. — Ты меня слышишь? Ничего. И тогда блондин сделал то, чего никогда раньше не делал. Он просто сел на пол в коридоре, прислонился спиной к двери ванной и заговорил. Тихо, спокойно, как будто ничего не случилось. — Помнишь, как мы в прошлом году на Новый год устроили игру в крокодила, и ты показывал пингвина, а Илья орал «страус»? А Фрама сказал, что ты похож на уставшего дворника в третьем часу ночи. Ты обиделся тогда, а через пять минут уже смеялся громче всех. За дверью всхлипнули, но дыхание стало чуть глубже. —А помнишь, как мы с тобой на твоём дне рождения смотрели звёзды на балконе, потому что всем было душно в комнате? И ты сказал, что боишься, что всё хорошее когда-нибудь кончится. А я сказал, что глупости, что хорошее— оно всегда где-то рядом. Нужно только повернуть голову. Парадеевич провёл ладонью по дверной ручке, будто через неё можно было дотронуться до друга. —Ты тогда посмотрел на меня и сказал: «Ты хороший, Сань». А я не ответил. Промолчал, потому что не знал, как принять комплимент. До сих пор помню, как ты отвернулся к окну и мы до четырёх утра смотрели на спутники. Думал, ты забыл. А я нет. Тишина. Но уже не вакуумная. Кореш перестал дрожать так сильно, Саша слышал — движение стало плавнее. —Я сейчас спрошу тебя одну вещь, — продолжил Парадеев.—Ты можешь не отвечать. Просто подумай. Ты почему убегаешь? Не сейчас именно— вообще. Когда тебе плохо, ты прячешься. В ванной, под одеялом, за молчанием. Почему? Ты боишься, что мы отвернёмся? Испугаемся? Что ты нас заразишь своей болью? Из-за двери послышалось тихое, сломленное: —Боюсь. Саша закрыл глаза и выдохнул. —Чего, Лёш? —Что вы поймёте… какой я на самом деле. Что я не крутой, не весёлый, не всегда в порядке. Что я слабый. Что я не справляюсь. Что я… надоел уже вам со своим нытьём, даже когда молчу.  А если я нагружу вас своими проблемами? У вас своих полно..еще и я тут. —Лёнь.— Саша говорил так мягко, как будто разговаривал с испуганным животным.— ты никогда нам не надоедал. Слышишь? Никогда. Даже когда ты молчишь, мы чувствуем, что с тобой что-то не так. И мы от этого не устаём. Мы волнуемся. Это разное. Кореш всхлипнул громко, с надрывом. —Но я не могу… я не могу просто взять и сказать: «Мне плохо, помогите». Я не умею. —Научимся, — сказал Саша твёрдо. — Вместе. Ты только не закрывайся больше. Хорошо? Не убегай в ванную. Не прячь телефон, когда видишь сообщения от неё. Не делай вид, что ты каменный. Дверь щёлкнула замком. Лёша открыл её сам. Он сидел на полу ванной, поджав колени к груди, весь мокрый от слёз и пота. Глаза красные, нос распух, губы трясутся. Посреди холодного кафеля — маленький, потерянный, живой. Саня сел рядом, обнял и притянул к себе. —Дурак, — сказал Парадеевич.— Какой же ты дурак. Лёха уткнулся ему в грудь и замер. Дрожь постепенно уходила, дыхание выравнивалось. —Я пытался сам успокоиться. Извини. —И как? Получилось?  — Нет. Только когда ты говорить начал. Саша крепче сжал его в объятиях. —Тогда буду говорить всегда. Даже когда тебе не грустно. Просто так. Чтобы ты привык. Лёша не ответил. Но он улыбнулся— по-настоящему, сквозь слёзы. И впервые за долгое время ему не хотелось никуда убегать. Они сидели на полу ванной, два взрослых мужика. Сидели и молчали. И в этом молчании было больше смысла, чем в сотне слов. Спустя 20 минут они уже сидели снова на кухне. Саша рассказывал, что нового произошло, пока Лёша сидел дома и не выходил на связь, а кареглазый внимательно слушал. Он скучал по друзьям, скучал по стримам и видео, но он так не хотел пугать людей своим внешним видом, да и вообще выходить на улицу в таком состоянии он не горел желанием.  —Ты поедешь со мной?—Спросил Саша вставая со стула. —М? Куда? —Я ж сказал. Сегодня стрим с пацанами, собирались стримхату устроить. —Я очень хочу, но я боюсь—По Корешу было видно, что он очень скучал, но выйти из дома не мог.  —Тебя все ждут,Лех. Если что, я рядом. Мы никому не расскажем о твоих проблемах, как ты и хотел. Просто скажем, что болел. Если станет плохо, я отвезу тебя домой.— Саша очень хотел чтоб друг побывал на стриме. Все таки его все ждут, друзья,аудитория.  Лёша наклонил голову в пол,а после кивнул головой. Он поедет с Парадеевичем. Спустя такое долгое время его увидят парни и фанаты. Он боялся этого, но знал, что страх для этого и существует, чтоб его преодолеть.