Le goût de la liberté d'autrui

Не помню, когда именно всё это началось. Наверное, это не было мгновенной вспышкой, скорее — затяжной, незаметной болезнью, которой я заражался год за годом. Сколько себя помню, он всегда был где-то в поле моего зрения. Стоило мне взглянуть в окно восточного крыла дворца на королевские доки, как среди сотен серых, безликих фигур портовых рабочих я безошибочно находил его. Всегда радостный, взъерошенный морским бризом и пахнущий… свободой. Свободой, которой у меня, наследного принца, никогда не было. Я видел сотни матросов, закаленных бурями, но этот мальчишка с самого начала выглядел иначе. В нём уживались совершенно несовместимые вещи. Он был силён, его руки уверенно держали тяжелые канаты, но в то же время в его тонких чертах лица сквозило что-то пугающе хрупкое, будто его могло сломать первое же сильное потрясение. Лиам казался мне неразрешимой загадкой: он оставался серьезным, когда вся команда вокруг громко хохотала над портовыми байками, и, напротив, мягко, едва заметно улыбался, когда ситуация становилась по-настоящему опасной, а на горизонте сгущались грозовые тучи. Я долгое время не мог его понять. Поначалу я просто наблюдал за ним из своего укрытия, убеждая себя, что это обычное любопытство. Не больше не меньше. Но со временем в мою голову начали закрадываться странные, пугающие мысли, от которых становилось трудно дышать по ночам. Мы росли в одном и том же городе, под одним и тем же небом, но бесконечно далеко друг от друга. Наши миры разделяла высокая кованая ограда королевского сада и сословные законы, которые мой отец, король Альберт, вбивал в меня с самого детства. Лиам был так близко, прямо там, у подножия моего замка, но в то же время — на расстоянии недосягаемых миль. Иногда мне казалось: стоит только сделать шаг вперед, протянуть руку через каменный парапет, и я сразу же коснусь его, почувствую тепло его кожи. Но на деле он ускользал, растворяясь в тумане порта, стоило его кораблю поднять паруса. В конце концов, я смирился с этой мыслью. Я принял правила игры своего отца. Я запер свои чувства в самый глухой угол души и принял твердое, холодное решение: во что бы то ни стало никогда, слышите, никогда не приближаться к нему. Не ломать его жизнь своей тяжелой короной. Но жизнь — чертовски странная штука, согласны? Она никогда не спрашивает нашего разрешения, прежде чем перевернуть всё вверх дном. Прошло всего пара дней после того, как я дал себе эту нерушимую клятву. Я, как ни в чем не бывало, направился в порт на торжественное открытие нового торгового судна. Дайте припомнить, сколько мне тогда было… лет пятнадцать? Нет, скорее семнадцать, да, точно. Тот возраст, когда ты отчаянно пытаешься казаться взрослым и безупречным перед строгим взором отца-короля. Машина едва успела остановиться у причала, и лакей открыл мне дверцу. Но не успел я сделать и шага на деревянный настил, как реальность вокруг сжалась до нескольких секунд. Меня резко, с силой хватает какой-то юноша и буквально отталкивает в сторону, увлекая за собой на землю. В следующее мгновение прямо туда, где я только что стоял, с глухим, жутким треском рушится тяжелая деревянная балка. Воздух вокруг наполнился пылью и запахом старой древесины. Я замер, распахнув глаза от шока. Обернувшись, я задохнулся — это был он. Лиам. В своем репертуаре: взволнованный, быстрый, бесстрашный. Он сидел на коленях рядом со мной, тяжело дыша, а его карие глаза сканировали меня на предмет ранений. — Pardonnez-moi, prince, — слова слетали с его губ так быстро, что я едва успевал улавливать смысл. Он отчаянно перепрыгивал с языка на язык, мешая французский с русским. — J'ai remarqué qu'il volait vers vous… Палка, она просто была плохо закреплена на мачте. J'espère que vous n'avez pas été trop blessé? Вы целы, Ваше Высочество? Я был абсолютно ошарашен. Мое сердце колотилось где-то в горле, но не от страха перед упавшей балкой, а от того, что его ладонь всё еще сжимала мое плечо. Я так долго строил между нами невидимые стены, а этот сумасшедший мальчишка разрушил их за одну секунду, просто спасая мне жизнь. От него пахло соленой водой, солнцем и ветром. Лиам быстро поднялся, протянул мне руку и помог встать, помогая отряхнуть испачканный в пыли мундир. Где-то со стороны кормы раздался громкий, басовитый крик его отца-капитана, созывающий матросов. Лиам вздрогнул, на последок коротко, уважительно кивнул мне, одарив той самой своей загадочной улыбкой, и убежал обратно к кораблю, растворяясь среди портовой суеты. Я остался стоять на причале совершенно один. Моя холодная клятва «никогда не приближаться к нему» превратилась в пепел. Именно тогда, в свои семнадцать лет, глядя вслед убегающему сыну капитана, я окончательно понял: я обречен.