храни тебя

храни тебя, любимый, Боже,

вернись когда-нибудь домой

— Я тебя ненавижу. — Я знаю, – кивает Миша. – И презираешь. — И презираю, — Шура усмехается криво, пинает край ковра ботинком. — Блевать меня от тебя тянет, Москва. Миша заставляет себя в третий раз вернуться к началу строки, дочитывает предложение до точки и ставит наконец две нужные печати. Каждое движение – головы, рук, век, – отдается тупой болью в висках. — Я знаю, Саш. — Еще раз ты меня так назовешь… Ручка перекатывается между пальцами, оставляя на коже тонкую полоску чернил. Миша сдвигает папку на пару сантиметров вправо, выравнивая по краю стола. Стряхивает с рукава пушинку. Поднимает взгляд на Шуру. — Как — так? Шура оставляет вопрос без ответа: в два шага оказывается у стола и одним движением сметает всю стопку документов на пол. Бумаги разлетаются неровным веером. Следом летит Мишина кружка. Миша не смотрит ни на нее, ни на рассыпанные листы. Только на побледневшие руки, вцепившиеся в край стола, пятно на рукаве олимпийки, дрогнувшую линию губ. Родинку на левой скуле. В Шуре Думском Сашу Романова узнать в разы легче, чем в Ленинграде на советских фотографиях. Губы вот один в один поджимает. В фиолетовый атлас кутается так же, как Саша — в расшитые мундиры; гордости в его «проваливай нахуй» — не меньше, чем в Сашином «на колени». Банды его собачатся из-за поставок, прости господи, европейского вина, да и фамилию он себе так иронично выдумывает в лучших дворянских традициях, что Мише даже чуть-чуть смешно посреди общего «очень страшно». Саша Романов, правда, никогда не смотрел на него с отвращением. А Шура смотрит — сверху вниз, долго и зло. Миша не отводит глаз, приподнимает подбородок — подставляется. Потухшие Сашины глаза на фотографиях Миша не может простить своему двойнику из Союза; пустой взгляд Шуры Думского — себе. — Дать тебе еще что-нибудь разбить? Шура коротко скалится. — Лицо себе разбей. Смотрит еще мгновение — ждет, что Миша либо ответит, либо отвернется первым. Не дождавшись, разворачивается и молча шарахает дверью. Миша закрывает глаза и сжимает переносицу, пережидая очередную вспышку боли. Поперек ‭«никто не обязан свидетельствовать против се— » и ‭«—обода мысли и слова» темнеет отпечаток Шуриного ботинка. Кофе расползается по полу. До собрания — восемь минут. Миша собирает с пола осколки. Горсть ледяной воды в лицо, два цитрамона, запитые растворимой дрянью из бумажного стаканчика — и вот Михаил Юрьевич готов выдумать вежливое объяснение отъезда Александра Петровича, готов выслушать доклад зампреда по перспективному развитию, готов— Да нихуя он не готов. Створка окна приоткрыта, тянет теплым, сладким воздухом. Под лбом тяжелеет все сильнее, будто воды налили. Гребанная сирень. Миша щелкает заевшей пружиной автоматической ручки, поправляет часы, разглаживает заломленный лист блокнота. Тянет узел галстука вниз. — …аил Юрьевич, — продолжает Резников, выделяя каждое слово, — При всем уважении к значимости обозначенной вами темы, в текущей ситуации задачи, стоящие перед правительством города, носят, мягко говоря, более срочный характер. Он замолкает ненадолго — дает Мише возможность кивнуть и понимающе улыбнуться. Миша не улыбается. Резников вытирает пот со лба салфеткой, складывает ее и тут же разворачивает обратно. — Давайте будем реалистами. На фоне нестабильной экономической ситуации возвращаться к вопросам… культурного наследия представляется нецелесообразным. Мы это, разумеется, зафиксируем, но предметного движения в ближайшей перспективе не просматривается — если только у вас нет весомых оснований, чтобы ответить на вопрос, зачем данный проект должен быть реализован сейчас. Зачем… Зачем реставрировать Казанский собор, зачем поднимать Красное крыльцо — незачем. Все это, безусловно, нецелесообразно и предметному движению в текущих условиях не подлежит. Разве только Миша сможет объяснить краснеющему заместителю мэра и дюжине отраслевых начальников, что ему просто кажется, что ему станет легче, если он начнет узнавать хотя бы собственный город. Финансирование «Моспроекта-2» — досадная, но допустимая прихоть: что ж, поддержим отдельные инициативы, всё-таки Михаил Юрьевич. Но храм Христа Спасителя — тут уже требуются весомые основания. «В сохранение вечной памяти беспримерного усердия, верности и любви к Вере и Отечеству», вам, Михаил Юрьевич, полагается огромная лужа. Двадцать пять тысяч кубометров, подогрев в зимний период. Наслаждайтесь. Мише похуй на бассейн «Москва». Похуй на комплекс перспективного развития города, на Резникова, на контроль массовых мероприятий и схемы охраны Белого дома; ему уже вообще на всё похуй, включая Ельцина. Ему нужно, чтобы в его городе снова стояли церкви. Почему это так, блять, сложно? — Я вас услышал, — не смотреть, только не смотреть на эту харю. — Давайте дальше. Повисает пауза. Молодой секретарь торопливо шуршит бумагами, бормоча себе под нос. — Ну вот и славно, — наконец вступает с осторожной деловитостью… господи, как его зовут-то, — тов… коллеги, давайте теперь по срокам принятия второго пакета. При сохранении текущей редакции, с учетом всех процедур, можно ориентироваться на двадцать восьмое. Скажем так, оптимистичный срок. — Нет. Говорящий сбивается на полуслове. — Простите, Михаил Юрьевич? — В таком виде никто это не подпишет. — Но… Юрий Витальевич уже обозначил позицию, и, насколько я понимаю, у нас есть предварительные согласования по— — Хорошо. Я это не подпишу. — При всем уважении, с учетом ранее достигнутых… Пахнет сиренью. Боль стягивает затылок. Саша Романов никогда не смотрел на него с отвращением. Как же он, блять, скучает. — Коллеги, — Миша поднимается, стул с протяжным скрежетом проезжает по полу. — Я отойду. Продолжайте пока без меня. Люминесцентные лампы под потолком в коридоре режут глаза самую малость меньше, чем в зале. Миша сворачивает во второе крыло — лестница там закрыта на ремонт, про открытую площадку шестого этажа, похоже, по-прежнему знает только он. К ремонту явно относятся без спешки: за три месяца даже ковер со ступеней не сняли, только поверх него теперь хрустит осыпавшаяся штукатурка. Миша окончательно стягивает галстук, расстегивает верхнюю пуговицу рубашки — пальцы не сразу справляются с петлей. Ворот расходится, воздух касается кожи у ключиц. Легче не становится. Саша Романов незаметно разделил надвое всё, что Миша привык, стиснув зубы, тянуть в одиночку. Миша не собирался позволять этому случиться — не уследил просто, отвлекся на пронзительный взгляд и мягкие руки. А теперь к отсутствию этой любви никак не может привыкнуть — сколько бы ни твердил себе, что не заслуживает ее. Пепел сигареты падает к штукатурке. На Тверской — в Моссовете? в мэрии? — странно. Не знал бы адрес — не узнал бы здание: навесили лишние этажи, прилепили колонны, фасад из желтого перекрасили в демонстративно красный. Прибили на фронтон серп и молот. Не то, чтобы Миша какие-то нежные чувства к классицизму питал, просто — странно. Во всей Москве теперь так. Саша бы придумал какое-нибудь красивое сравнение: любимая мелодия, сыгранная в неправильной тональности, с лишними тактами — что-то в этом роде. Шурины метафоры ограничиваются «линией номер один» и «линией номер два». Мише просто кажется, что он бьется плечами о косяки и промахивается мимо выключателей в доме, где всю жизнь находил вещи с закрытыми глазами. Надо пойти выпить что-то еще от головы. Надо попросить срубить эти чертовы кусты под окнами. Надо отменить билеты на эти выходные, надо добить проект конституции, надо— Телефон в кармане коротко вибрирует. Миша дает пройти одному гудку, второму. На третий тушит сигарету о стену, растирает лицо ладонями и коротко выдыхает. — Слушаю вас. — Еще бы ты не слушал, — хмыкает Камалия. — Сәлам, дорогой. — Ага. Привет. Что у тебя? Казань на секунду замолкает — Миша почти слышит, как у нее с лица сходит улыбка. — Это что сейчас было? — Что? — Ну, обычно ты хотя бы делаешь вид, что рад меня слышать. — Я рад. — Убедительно. Почти расплакалась. Миша упирается затылком в стену, проводит подошвой по пеплу на ковре, размазывая его в серую дугу. — Слушай, я вышел с совещания, здесь связь так себе, и вообще день не лучший. Говори, я тебя слушаю. Камалия коротко цокает языком. — Миш. — Что «Миш»? — Что случилось? — Ничего, — фильтр второй сигареты хрустит под пальцами. — Нормально. Шура вот… домой уехал. — Поругались? — Не мирились. Миша молчит. Камалия молчит тоже — ее редкая, зато почти безошибочная чуткость: умение не задавать вопросов, когда ему не хочется на них отвечать. От щели в раме тянет сквозняком. — А я вот к тебе приехать хотела. — Сегодня? — Ага. Я в Нижнем, домой до понедельника не надо. Подумала, сбегу в столицу хотя бы на вечерок от этого вот,— Камалия шуршит чем-то, смеётся в сторону. — Тебе привет. — Святу тоже. — Передам. Так чего думаешь? — М-м. Не знаю. Миша затягивается, выдыхает дым в сторону окна. Бросает взгляд на часы. — Я сейчас не компания, тебе оно надо? Камалия вздыхает. — Адрес напиши. Аэропорт в Нижнем не зря строили — в Москве она оказывается даже раньше, чем заканчивается Мишина муторная, впустую прожитая пятница. Дома с порога встречает запах горячего теста. Казань не встречает — возится на кухне. Миша скидывает ботинки, оставляет сумку у стены и, пока идёт по коридору, расстегивает манжеты, чтобы закатать рукава. Подходит к Камалии, коротко обнимает со спины, задевает подбородком плечо. — Булдырган да хатын, м? Камалия хмыкает, на секунду накрывает его руку своей и снова берётся за сковородку. — Поздновато спохватился. Кыш отсюда. Миша уходит мыть руки. Долго держит пальцы под горячей водой, смывает табак и уличную пыль. В зеркало не смотрит. В гостиной щёлкает выключателем, тут же морщится и снова гасит свет. Бросает новые бумаги на заваленный стол. Отчет КРТ — в мусорку, отчет по СЭЗ — в сторону. Сборник «Правды» за сентябрь сорок шестого — «как могло случиться, что журналы ‘Звезда’ и ‘Ленинград’, издающиеся в Ленинграде, городе-герое, допустили протаскивание в журналы чуждой советской литературе безыдейности и аполитичности?» — на шкаф, к складу таких же. Еще стопки. Конверт без денег, деньги без конверта. Фантик. Три листа из черновика проекта с пометкой «срочно», колпачок от ручки, пропуск, который он искал позавчера. И под этим всем, ударом под дых — тонкая папка, перевязанная выцветшей тесьмой. Блокадные письма. За всё это время Миша открыл ровно одно, и то не дочитал: дошел едва ли до середины второй строки и дышать сложно стало. Почему пальцы тянутся к ленточке сейчас — непонятно. Под руку попалась. Время есть, заняться нечем, все равно уже наткнулся, чего теперь, можно и открыть. Хуже-то все равно некуда. Миша развязывает узел, сдвигает с дивана «Рыночную экономику» и разворачивает аккуратно согнутый тетрадный листок. Начинает с середины, читает через слово, через фразу — стоит дать себе прочитать строку от начала до конца, и родной почерк неотвратимо складывается в голос. «Скучаю». «Держимся». «Береги себя». На кухне что-то шипит, Камалия негромко ругается по-татарски, хлопает дверца шкафа. Миша возвращается к листку, ловит глазами «не смей себя винить» и следующая строчка плывет, распадается, буквы съезжают. Миша закрывает глаза и давит на веки до белых вспышек. Да блять. Московский М.Ю., чекист и аппаратчик, раз за разом получал отчаянные, ласковые строчки. Миша — не всегда и словечка удостаивается. Московский М.Ю. был «Мишенька»; Миша — хорошо, если хотя бы «Москва». У Московского М.Ю. была страна на пороге не-ве-ро-ят-но-го и его невероятный А-лек-сандр. У Миши — ни того, ни другого. — Есть пойдешь? Миша сжимает край листа — бумага мнется под пальцами, край режет ладонь. Камалия отталкивается плечом от дверного косяка, подходит, садится рядом — на край дивана. Тёмные прядки ровно срезанных волос цепляются за золотые колечки в ушах; чужая рубашка велика ей в плечах. — Эй. Мише хочется отвернуться, спрятать от нее лицо. Камалия придвигается ближе, наклоняется, запускает теплую ладонь в волосы, привычно дергает — дразнится, рассмешить пытается. Потом смягчается, медленно ведет пальцами от виска к макушке и снова к виску. — Жаным, жаным, дурная твоя голова… оставь, хватит с тебя. Миша тянет время — закрывает глаза, позволяет себе не отстраняться еще немного. Потом ловит её ладонь, снимает со своей головы и кладет ей на колено. — Не надо меня жалеть. Камалия скрещивает руки, смотрит хмуро, но кивает. — Не буду. Солнце соскальзывает по ее волосам. Так и не скажешь, что вечер — тени только начинают вытягиваться. Через пару недель уже белые ночи, через три — Сашин день рождения. — Я пойду пройдусь. На улице держится майское тепло — остаточное, как от кастрюли, давно снятой с огня, но укутанной в полотенце. По соседней улице тянется глухой металлический рокот — асфальтоукладчик катает свежую полосу. Миша замедляет шаг, наклоняется и зачерпывает ладонью липкую крошку. Податливая и теплая, она рассыпается в пальцах на шершавые комки и запах битума. Башня показывается раньше стен — возникает из-за домов светлым пятном на постепенно темнеющем небе. Удивительно, что уцелела, со звонниц ведь обычно начинали. Колокола на переплавку… уроды. У ворот Миша сначала складывает пальцы в двоеперстие — как будто рука уже и не помнит, что делать. К правому плечу — «причисли к спасенным», к левому — «избавь от участи погибающих». К спасенным, ага. На нем ведь даже крестика нет. Золото Спасо-Преображенского ловит последние закатные лучи, разливает мягкий свет по соседним голубым куполам. Когда он был здесь в последний раз? Лучше — если в этом веке не был вовсе. Ни в восемнадцатом, ни в тридцать первом. Тюрьма и архив НКВД в единственном московском храме, куда Саша сам просил его сходить — Боже. Двор встречает колоколами — конец вечерни. Лиственницы шелестят молодой хвоей, отпустный звон быстро тает в прозрачных сумерках. Немногочисленные посетители выходят из храма, кружевные платки спадают на плечи. Миша закрывает глаза — остаются только тёплый запах смолы, весенний ветер, мягко касающийся щёк, и голоса расходящихся москвичей. И ни девяносто третьего нет, ни семнадцатого — только безвременье за монастырской стеной. Оцепенение разбивается о звонкий смех. Ребенок, едва не кувырнувшийся через заборчик с лужайки, стискивает в руке одуванчик, лицо перепачкано пыльцой. Смешная примета, никто толком не сошелся во мнении, откуда она взялась, когда Миша о ней в последний раз вспомнил: сорвешь первый за весну одуванчик, коснешься носа, останется желтый след — значит, влюбился. «Вот вы и попались, Александр». Сильнее надежды и прочнее веры, все переносит и никогда не перестает. Только что теперь с ней делать? Впервые в жизни Миша не сразу толкает дверь притвора. На литургию в девяносто первом он так и не смог заставить себя приехать; только через год позвонил в ГИМ — пообещал сократить бюджет реставрации втрое, если не вернут фреску с Михаилом Фёдоровичем и Алексеем Михайловичем. Сработала, наверное, не угроза, а сам факт Мишиного звонка, но так или иначе — вернули. Конечно, рисуночек отнял у музея истории. Теперь-то Бог простит разграбленную усыпальницу Романовых. Миша вдыхает ладан, склоняет голову и кладёт руку на холодное кольцо дверной ручки. Войду в дом Твой, поклонюсь святому храму — выпрями передо мною путь Твой. Ярусами поднимается настенная роспись по выцветшему серо-голубому; высоко уходят своды, сходятся к небу паруса под куполом. Со стен смотрят спокойно Владимир и Ольга, строго — Великий; стоит Дмитрий с тёмной тенью под горлом, и последним из Рюрикова дома — Федор. Отвернуться нельзя, укрыться негде — здесь стоять приходится прямо. На выдохе в горле остается привкус железа. Миша проходит вдоль иконостаса, ждёт своей очереди постоять у икон, и наконец забирает из рук старушки в притворе тонкую восковую свечу. Свеча гнётся под пальцами, у подсвечника никак не желает перенимать огонь, сбивается от дыхания, гаснет почти — и все-таки вспыхивает. Пламя отражается в полированном металле, дрожит в чужих огоньках рядом. Воск подогреваемого основания плавится, полосует жаром по запястью. Миша не отдергивает руку, прижимает свечу в гнездо и придерживает, пока она не станет прямо. Теперь — Пожалуйста. Пожалуйста — что? Пожалуйста, пусть всё будет… Глупости, все хорошо уже никогда не будет, и просить об этом бессмысленно. Пожалуйста, пусть он не… «Не» что — не ненавидит? Поздно. Не отталкивает? Нечестно. Пожалуйста, дай мне… что? Все исправить? Это не просить надо — собраться и, блять, делать. И так и будет, так и будет, только. Только, пожалуйста, дай мне— дай мне ещё раз посмотреть в глаза Саше Романову.