Диссоциация

В комнате было темно. Не просто темно — кромешно, как в брюхе титана. Ханджи лежала на боку, подтянув колени к груди, и смотрела в стену. Сна не было ни в одном глазу, хотя тело ныло от усталости после очередного бесконечного дня. День был... сложным. Совещание с Марлией. Разработка стратегии. Магат хмурил брови, Райнер мялся, а Пик Фингер сидела напротив Ханджи и смотрела на неё своими тёмными спокойными глазами. Она говорила мало, но каждое её слово било точно в цель. Она предлагала решения, до которых остальные додумывались спустя десять минут споров. Она видела карту боя не как солдат, а как хищник, который ждал в засаде. И Ханджи, которая сама привыкла думать на несколько ходов вперёд, не могла отвести от неё взгляда. «Вы очень интересный объект для исследования, мисс Фингер», — хотелось сказать ей, но вместо этого она выдавила что-то дежурное о тактике. После совещания Пик ушла, а Ханджи ещё долго смотрела на закрытую дверь. И вот теперь она лежала в темноте и думала о том, что нельзя думать о том, о чём она думала. Дверь скрипнула. Она узнала шаги сразу — тихие, выверенные, почти бесшумные. Леви не спрашивал разрешения, когда входил в её комнату по ночам. Он вообще редко спрашивал. Он просто был рядом, когда считал, что это необходимо. И она никогда не возражала. — Не спишь, — сказал он. Это был не вопрос. — А ты как-то догадался, — буркнула она, не оборачиваясь. — Ты сопишь по-другому, когда спишь. Громче и противнее. — Как мило, что ты обращаешь внимание. Она услышала, как он снимает портупею и ставит клинки у двери. Потом — как стягивает сапоги. Матрас прогнулся под его весом, когда он лёг рядом. Она всё ещё не оборачивалась. Леви не спрашивал, что её тревожит. Он не был из тех, кто задаёт пустые вопросы. Он просто положил ладонь ей на плечо — твёрдую, тёплую, мозолистую от рукояти клинков — и слегка сжал. И от этого простого прикосновения у неё защипало в глазах. Потому что она знала, что за ним стоит. Забота. Верность. Что-то, чему она не могла подобрать название, но что было настоящим, как сталь, и таким же несгибаемым. Она повернулась к нему. В темноте она едва различала его профиль — острый подбородок, тёмные волосы, спадающие на лоб. Он смотрел в потолок, но его рука переместилась с её плеча на шею. Большой палец погладил линию челюсти. — Леви, — прошептала она. Он повернул голову. Она не видела его глаз, но знала, что он смотрит на неё. — Заткнись, — сказал он, но голос был мягким. Почти нежным. И поцеловал её. Поцелуй был сухим и горьковатым — от чая, который он пил перед сном. Его губы не были требовательными. Они были... знакомыми. Она знала этот поцелуй так же хорошо, как знала рукоять своего клинка. Но сегодня что-то было не так. Его язык скользнул между её губ, и она ответила на автомате, как отвечала уже десятки раз до этого. Её тело знало этот ритуал. Оно подстроилось под него, как подстраивается под ритм скачки на лошади. Но в голове у Ханджи было пусто и шумно одновременно. Леви приподнялся на локте, нависая над ней. Его вторая рука скользнула под её рубашку — медленно, ладонь прошлась по животу, по рёбрам, остановилась под грудью. У него были грубые пальцы, но он умел касаться так, что это не причиняло дискомфорта. Он знал её тело. Знал, где нажать, чтобы она вздрогнула, где провести ногтями, чтобы она застонала. — Ты напряжена, — заметил он, отрываясь от её губ. — Больше обычного. — Тяжёлый день. — Врёшь. Она промолчала. Он тоже не стал настаивать. Вместо этого он стянул с неё рубашку — ткань зашуршала и улетела на пол — и припал губами к её ключицам. Его язык обвёл выступающую косточку, спустился ниже, к груди. Ханджи закрыла глаза. Так было проще. Она чувствовала, как его губы смыкаются вокруг её соска, как язык чертит круги, как лёгкая боль от его зубов превращается в удовольствие. Её тело реагировало исправно: дыхание участилось, по коже побежали мурашки, между ног стало влажно. Это была физиология. Чистая физиология. Но в голове у неё была Пик. Она представила её — не специально, а так, как учёный представляет гипотезу. Как Пик смотрела на неё на совещании: голова чуть наклонена, длинные чёрные волосы спадают на плечи, тёмные глаза смотрят оценивающе и спокойно. Интересно, подумала Ханджи, были бы её прикосновения такими же прохладными, как её голос? Или, наоборот, обжигающе горячими — ведь она столько лет провела внутри титана, где температура тела была значительно выше человеческой? — Ты сегодня тихая, — произнёс Леви, и его голос вернул её в реальность. Она распахнула глаза. Он смотрел на неё снизу вверх — теперь он уже переместился ниже, стягивая с неё брюки. — Я всегда тихая, — ответила она. — Нет. Обычно ты орёшь так, что стены трясутся. Она хотела рассмеяться, но смех застрял в горле. Леви стянул брюки до щиколоток, потом бельё. Теперь она лежала перед ним полностью обнажённая, а он всё ещё был одет. Это было их обычное неравенство — он всегда предпочитал контролировать ситуацию, даже в постели. Его пальцы скользнули между её бёдер. Она закусила губу. — Влажная, — прокомментировал он низким голосом. — Значит, не всё так плохо. Она не ответила. Она боялась, что если откроет рот, то скажет что-то, о чём потом пожалеет. Он вошёл в неё одним плавным движением. Не резко — Леви никогда не был груб с ней в постели. Он был... основателен. Каждое его движение было выверенным, как в бою. Он знал угол, под которым нужно войти, чтобы ей было хорошо, знал ритм, который она предпочитала, знал, когда ускориться, а когда замедлиться. И это знание, которое должно было быть доказательством их близости, сейчас душило её. Его бёдра двигались размеренно, вбивая её в матрас. Одна его рука держала её за бедро, вторая упиралась в кровать рядом с её плечом. Его лицо было так близко, что она чувствовала его дыхание на своей щеке. Он смотрел на неё — она знала это, даже не открывая глаз. — Открой глаза, — сказал он. Она не могла. Если она откроет глаза, он увидит в них то, чего там быть не должно. Он увидит, что она не здесь. Что она — в своих мыслях — в другой комнате, с другой женщиной. — Ханджи, — его голос стал настойчивее. Она зажмурилась сильнее. И провалилась в фантазию. Пик лежала бы под ней или над ней — это не имело значения. У неё были бы длинные волосы, которые разметались по подушке чёрным шёлком. Её кожа была бы бледной, почти прозрачной, и под ней просвечивали бы вены. От неё пахло бы не чаем и чистящим средством, а чем-то другим — возможно, полевыми травами, раздавленными копытами титана. Её движения были бы медленными, текучими, как у большой кошки, которая никуда не спешит, потому что знает: добыча уже в её лапах. Ханджи представила, как целует её. Не так, как целовал Леви, — сухо и горько, — а глубоко, влажно, с оттенком той обречённой нежности, которую испытываешь к врагу, ставшему чем-то большим. Она представила, как её собственная рука скользит по телу Пик — по ключицам, по груди, по животу, — изучая его с дотошностью учёного, который наконец-то дорвался до запретного образца. — ...джи! Голос Леви выдернул её обратно. Он замер, всё ещё внутри неё. Его мышцы были напряжены. — Ты где? — спросил он. — Здесь, — выдохнула она. — Просто... Она не закончила. Вместо этого она обхватила его ногами за талию и притянула ближе, заставляя двигаться снова. Он подчинился, но что-то в его молчании изменилось. Она чувствовала это кожей. Он догадывался. Он всегда догадывался — Леви был слишком наблюдателен, чтобы не заметить. Но он ничего не сказал. И она была ему за это благодарна. Он ускорился. Теперь его толчки были резче, глубже, настойчивее. Она стонала — громко, срывая голос, — но этот стон был адресован не ему. В своей голове она кричала имя Пик. Она представляла, как длинные пальцы сжимают её горло, как тёмные волосы щекочут её лицо, как низкий голос шепчет ей на ухо что-то по-марлийски — она не понимала слов, но интонация была понятна. «Ты моя. Ты больше не принадлежишь им. Ты принадлежишь мне». Её оргазм наступил резко, как взрыв. Тело выгнулось дугой, мышцы сжались вокруг Леви, из горла вырвался хриплый крик. Она кончала с закрытыми глазами, и за веками у неё было лицо Пик — спокойное, даже отстранённое, но с тенью улыбки в уголках губ. Леви кончил следом — она почувствовала, как его тело напряглось, как толчки стали рваными и неритмичными, как он издал тот самый низкий гортанный звук, который он всегда издавал в этот момент. Он рухнул на неё, придавив своим весом, и несколько секунд они лежали так, пытаясь отдышаться. А потом на Ханджи накатило. Стыд. Густой, липкий, тошнотворный. Он поднялся откуда-то из живота, заполнил лёгкие, сдавил горло. Она только что занималась любовью с человеком, который был ей ближе всех на свете, и всё это время думала о другой. Она кончила не с ним. Она кончила с собственным воображением. Леви вышел из неё и перевернулся на спину. Его дыхание всё ещё было тяжёлым. Она лежала рядом, глядя в потолок, и чувствовала, как между бёдер всё липко от его семени и её собственной влаги. Ей хотелось помыться. Нет, ей хотелось содрать с себя кожу. Он ничего не сказал. Но когда он встал, чтобы налить воды, и протянул ей стакан, она заметила, что он избегает её взгляда. Он тоже что-то понял. Может, не всё. Может, только часть. Но Леви всегда понимал больше, чем показывал. Она взяла стакан. Их пальцы соприкоснулись. Он не отдёрнул руку, но и не задержал. — Спи, — сказал он. — Завтра рано вставать. И ушёл. Не остался, как обычно. Ханджи лежала в темноте, и вода в стакане дрожала в её руке. Она думала о Пик. И ненавидела себя за это.