Всегда знать лишь холод (To only ever know the cold)

Шейн держал руку под рубашкой Ильи, чтобы чувствовать его сердцебиение. Ровный стук пульса Ильи был единственным, что удерживало его от того, чтобы окончательно сойти с ума. Он положил Илью себе колени на заднем сидении машины. Мимо мелькали тусклые огни Сочи. Голос, похожий на голос Юны Холландер, велел ему остановиться и хорошо все обдумать. Он слишком сильно полагался на Светлану и затемненные окна этой машины. И все же риск едва ощущался. Если бы кто-нибудь увидел их прямо сейчас, он думал, что даже бы не испугался. Он почти хотел этого – хотел бороться со всем миром, лишь бы защитить Илью. Из Ильи вырвался тихий отчаянный стон. Шейн провел свободной рукой по боку Ильи:  — С тобой все хорошо, — пробормотал он. Сознание превратило руки и ноги Розанова в желе. Шейн кое-как поднял его в вертикальное положение. В темноте задних сидений он не мог разглядеть насколько серьезными были повреждения и какое выражение глаз было у Розанова, когда тот их открыл. — Холландер? Шейн положил свою ладонь на его руку, надеясь удержать его на месте. Он подумал о том, как должно быть страшно потерять сознание в одном месте, а очнуться в другом. Образ Ильи, лежащего в ванне, как труп, пронесся у него в голове. — Ты настоящий? — Я не понимаю, что ты говоришь, — сказал Шейн, — но мы едем в мою комнату в Олимпийской деревне. Чтобы убедиться, что с тобой все в порядке. Отсутствие ответа со стороны Розанова заставило Шейна волноваться. Было важным, чтобы он знал, где находится и что ему ничего не угрожает. — Я позабочусь о тебе, — сказал Шейн, — теперь ты в безопасности. — Шейн, — прерывисто произнес Илья, закапывая себя в грудь Шейна. Казалось, будто на это движение ушли все оставшиеся у него силы, потому что большой, крепкий русский парень совершенно обмяк, прижимаясь к нему. Шейн ощущал легкую дрожь в своих мышцах и прилив адреналина, который только сейчас ударил его, борясь с желанием крепко обнять Илью. Илья назвал его по имени.

***

Шейн: Куда мне его везти если его травмы окажутся действительно серьезными? Подруга Лили: Вы едете туда сейчас. Шейн: Я НЕ ВРАЧ Шейн: Возможно у него сломаны ребра. Шейн: У него может быть внутреннее кровотечение. Подруга Лили: Он слишком драматичен чтобы оставить кровотечение только внутри. Шейн: Кровотечение работает не так. Подруга Лили: И ты говоришь что ты не врач? Шейн: … Подруга Лили: в больницах не безопасно, особенно если вы будете вместе Подруга Лили: если это вопрос жизни и смерти ты звонишь мне, а не в скорую Подруга Лили: договорились? Шейн: хорошо Шейн: не отключай звук

***

Машина остановилась. Шейн отправил Светлане еще одно сообщение, попросив ее сделать все то, что она делала в прошлый раз, чтобы он незаметно уехал из Олимпийской деревни. Илья навалился на него всем своим весом, когда Шейн начал толкать их обоих к двери. Ему удалось осторожно высвободиться и выбраться из машины. Было почти 3 часа ночи. На стадионе горели огни, а Олимпийские кольца сверкали, но на главной площади никогда не было. Он вытащил Илью из машины и взял его на руки. Шейн редко гордился своей силой. На льду его отличали скорость, выносливость и хитрость. Прижимая Розанова к груди, Шейн чувствовал себя чертовски сильным. Но прилив уверенности тут же улетучился. Он неловко топтался на месте, не зная, как закрыть за ними дверь машины. Может, попытаться пнуть ее, рискуя упасть вместе с Ильей? Попросить водителя помочь? И… Черт, он что, должен поблагодарить неизвестного мужчину на переднем сиденье, который, по-видимому, живет на побегушках у Светланы? Это настолько выходило за рамки социальных норм, что было просто чудом, что он не взорвался от шока. Шейн решил, что его единственная задача – доставить Илью внутрь в целости и сохранности. Это избавило его ноги от социального паралича, и он быстрыми шагами пересек площадь. К тому времени, как он достиг ворот на входе в зону, предназначенную только для спортсменов, его мышцы горели. Ночного охранника нигде не было видно. Шейну пришлось опустить Илью на землю, чтобы достать свою ключ-карту и пропустить их внутрь. В глубине лабиринта общежитий раздался смех и звон стекла. Внезапно до него дошло, как странно это выглядело – он нес на руках другого взрослого олимпийского спортсмена. Шейн принял решение. — Розанов. Илья резко проснулся. Он немного сопротивлялся хватке Шейна до тех пор, пока он не осознал, кто это был. Его зрачки были расширенными: то ли от сотрясения, то ли от выброса адреналина, то ли от чего-то еще – Шейн не знал точно.  — Мне нужно, чтобы ты пошел со мной в общежитие, хорошо? — сказал Шейн. Ему не нравилось, что требовалось много времени для того, чтобы слова дошли до затуманенного взгляда Ильи. Даже когда он моргнул и кивнул, Шейну пришлось гадать, сделал ли он это просто на автопилоте.  Тем не менее, Илья подчинился, когда Шейн надел свою кепку на его светлые кудри и помог ему встать вместе с ним. Шейн усилил хватку и потянул Илью вперед. От боли, из него вырвался ужасный звук. — Извини! Прости, — прошипел он, пытаясь поменять хватку так, чтобы он держал Илью за бедро. Он продолжал подбадривать его, пока они с трудом добирались до нужного здания. К тому времени, как они преодолели половину лестничного пролета, он услышал тяжелое дыхание Ильи, сопровождающее каждый его шаг. Они добрались до второго этажа, и Шейн увидел свою дверь в конце коридора. Ему хотелось рассмеяться от мысли о том, что их еще не поймали, и он поддался своему желанию. — Почти на месте, — прошептал он. Вдруг, ноги Розанова сдались. Шейн думал, что знал каждый звук, который вызывал в нем триггер. Были очевидные, как, например, скрип мела или беспрерывная сигнализация. Глупые, как мелодия запуска компьютера. Странные, как пережевывание пасты, в частности пасты Ротини. Этим вечером он обнаружил новый Худший Звук.  Это звук голоса Ильи Розанова, задыхающемся на слове «пожалуйста». Шейн доверял своему телу больше, чем разуму, и в такие моменты он как никогда был благодарен судьбе за это. Он подхватил Илью на руки прежде, чем успела сформироваться хоть одна неуверенная мысль. Он устремился в конец коридора. Шейн, не раздумывая ни секунды, затащил их в комнату и пинком закрыл за ними дверь. Затем он положил Илью на матрас и опустился на колени рядом с ним, когда тот прижался к нему, и, прежде чем трезвые мысли могли закрасться и остановить его, прошептал: — Я с тобой, малыш. Он дал себе целых пять секунд, чтобы вдохнуть Илью. Пять секунд, чтобы избавится от ужаса этой ночи. Шейн поцеловал Илью в макушку. Затем он поднялся и принялся за дело. Илья был довольно не в себе, пока Шейн занимался его ранами. Он выпил полбутылки воды и немного ибупрофена, но становился зеленым от предложения что-то съесть. Он напрягся, когда Шейн стирал остатки крови с его лица, но не издал ни звука. В страдальческом молчании Ильи Розанова было что-то невероятно неправильное. Обычно он был таким эйфорически шумным, со своим незакрывающимся ртом, ослепительной улыбкой и громким, раскатистым смехом. Шейн откинул назад спутанные кудри Ильи, открывая рану на виске. Она представляла из себя подозрительно идеальный круг. Прямо как камень на кольце. Внутри него все кипело, пока гнев не превратился в твердый комок у него в животе. Взяв ножницы, он разрезал рубашку Ильи, насквозь пропитанную кровью. Она отправилась прямиком в мусорное ведро. Некоторые кусочки ткани прилипли к его коже, и Шейн старательно их смачивал, чтобы избавится от них, не натягивая раны Ильи. Его торс был месивом всех возможных цветов. На его спине были глубокие рубцы, которые выглядели так, будто кто-то сделал их ремнем. Шейна стошнило в туалете в коридоре. Он не мог полностью осознать все это, просто не хотел. Плеснув в лицо холодной водой, он пытался избавиться от гнева и отвращения. Как профессиональному хоккеисту, ему регулярно приходилось видеть кровь и раны. Но он никогда не видел травмы, за которыми стояло столько ненависти. Он украл мусорное ведро из ванной. Илье нужно было что-то, куда его вырвет, когда/если появятся симптомы сотрясения мозга. Затем он купил лед в автомате. Два огромных пакета льда. Когда он вернулся в комнату, то с удивление обнаружил, что Илья сидел и выглядел довольно настороженно. Его поза снова стала более сутулой, когда Шейн закрыл дверь. — Я принес тебе льда, — без всякой необходимости объяснил он. В том, как Илья следил за его движениями, было что-то тревожное. Шейн не замечал этого до момента, как Илья отшатнулся, когда он положил лед на кровать. Между ними повисло напряжение. Шейн сделал единственное, что пришло ему в голову, и поцеловал Илью в коленку. Затем в бедро. Каким-то шестым чувством, которое, по-видимому, включалось только когда дело касалось Ильи Розанова, он ощущал, как напряжение покидало парня. Шейн поднялся выше и приложил пакет со льдом к синякам на ребрах. — Прости, — пробормотал Розанов. Шейн поцеловал его в пупок: — Никаких извинений, — затем поцеловал в грудь. — У тебя расширены зрачки. Я буду будить тебя каждые два часа, чтобы убедиться, что тебе не становится хуже. Он утвердительно хмыкнул в ответ. — Скажи мне, если что-то начнет болеть сильнее, хорошо?  Он хмыкнул снова. Розанов избегал зрительного контакта с ним. Шейн позволил ему прятаться, оставляя еще один нежный поцелуй на его лбу, прежде чем выключить свет. Он снял с себя кофту и штаны, а затем осторожно забрался на крошечную кровать. Картон издал скрип под их общим весом. Шейн уложился за Розановым, принял полусидячее положение и уложил его себе на колени. Мысленно, он начал перебирать список: ведерко, лед, обезболивающие. Илья оторвал Шейна от составления списка, полного заботы, беря Шейна за руку. Он оставил поцелуй на тыльной стороне ладони, в зоне костяшек пальцев. Шейн чувствовал этот поцелуй всем своим телом. — Шейн, — сказал Илья низким и грубым голосом. — Спасибо. Шейн проглотил слезы: — Ты не должен благодарить меня за это. Илья провалился в сон. Спустя некоторое время, Шейн повернулся, взял свой телефон и открыл Google. тест на сотрясение мозга как определить, серьезное ли сотрясение мозга? как отличить ушиб ребер от перелома? признаки внутреннего кровотечения лучшее обезболивающее при отеке лица как сказать "ты в безопасности" на русском

***

Официальные инструкции предписывали будить человека с подозрениями на сотрясение мозга каждые 2 часа. Шейн же проверял его каждый час. На всякий случай. Когда он разбудил его в первый раз, Илья мило смутился. — Зачем ты это делаешь? — он положил весь вес своей головы на ладонь Шейна.  — Проверка на сотрясение, — напомнил ему Шейн. В ответ он проворчал что-то на русском. В его тоне было достаточно раздражения, чтобы Шейн понял, что он отдавал отчет тому, что происходило. Ему просто это не нравилось. Шейн был способен смириться с этим.

***

На второй раз все тоже прошло легко. Его зрачки все еще были расширены, но не больше, чем до того. — Кто нынешний президент? — спросил Шейн. — Путин. Всегда Путин. — Отлично. Кто президент Америки? — Муж Мишель. — Достаточно неплохо.

***

В третий раз все изменилось. Возможно, Илья наконец-то погрузился в более глубокий сон. Возможно, его тело настолько истощилось, что его не следовало прерывать ото сна. Он долго не просыпался: ни от звуков, когда Шейн шептал его имя, ни от толчков, ни от поцелуев. Это вызывало у Шейна панику. — Илья! — чересчур громко повторил он прямо ему в ухо. Илья одернулся, как будто в него ударила молния. Он отскочил от Шейна. Это был ужасный момент, и Шейну казалось, что он мог еще больше ему навредить, и потому он нащупал прикроватную лампу и увидел, как Илья наклонился над мусорным ведром. Шейн в ту же секунду оказался рядом, нависнув над ним. Он не хотел излишне перевозбуждать Илью прикосновениями, и в конце концов неловко похлопал его по плечу. Илья выплюнул полный рот желчной кислоты. Шейн дал ему бутылку с водой и никак не прокомментировал, когда Илья отмахнулся и снова сплюнул в мусорное ведро. Закончив, от откинулся назад и вытер рот тыльной стороной ладони. На его висках выступили капельки пота. Шейн хотел проверить, нет было ли у него температуры, смыть рвоту, убедиться, что его зрачки все того же размера… Илья издал сдавленный всхлип и ударился в слезы. Некоторые силы притяжения слишком могучи. То ли Шейн был в руках Ильи, то ли Илья в руках Шейна, но они оба всхлипывали и шмыгали носами, как сумасшедшие. Это чувство не было похоже ни на что другое, что Шейн когда-либо испытывал раньше. Боль Ильи была подобна приливной волне, отлив которой увлекал Шейна за собой. В течение нескольких минут они выплакивали одни и те же слезы и испытывали одни и те же страх и боль. Полностью выплакавшись и безмолвно договорившись, они вернулись в постель. Шейн выключил свет и позволил Илье лечь так, как ему заблагорассудится. В темноте, на крошечной кровати, в холодной и чужой комнате все сбивало с толку. Единственное, что Шейн знал – это что они слились воедино. Его грудь поднималась и опускалась вместе в грудью Ильи. Он больше не мог держать это в себе: — Я так рад, что Светлана позвонила мне, — признался Шейн. В ответ он почувствовал, как губы Ильи прижались к его ключице. — Мне жаль, что ей пришлось это сделать. — Не нужно извиняться. Ты ни в чем не виноват. Молчание Ильи говорило о многом. — Никто и никогда не должен причинять тебе такую боль. Особенно твоя семья.  Илья едва заметно пожал плечами, но Шейн почувствовал это всем своим существом: — Они такие, какие есть. — Это ужасно, — сказал Шейн, и в его голосе слышалась ярость. — Они все такие? — он с трудом мог представить каково это знать одного настолько жестокого человека, не то что быть окруженным несколькими такими людьми при каждом возвращении домой. — Света не такая. — Светлана живет в Америке, — Шейн тут же почувствовал вину за то, что спорил, и еще раз поцеловал Илью в подбородок. — Просто… Меня убивает мысль о том, что когда ты приезжаешь сюда, ты совсем один. — Раньше я не был один, – сказал Илья. Слова выходили мягко, аккуратно. — Моя мама не была такой, как они. Она была очень добра ко мне. — Что с ней случилось? Когда Илья отвечал, его слова звучали ровно, словно отрепетировано. Как будто он отключил свои эмоции. Как будто он не мог произнести ни слова иначе. — Она покончила с собой. С помощью таблеток. Тихий стон вырвался из Шейна.  Илья продолжил: — Я нашел ее. Мне было двенадцать. Все, что Шейн хотел сказать, казалось глупым, неправильным или слишком откровенным. Мне очень жаль. Ты, должно быть, скучаешь по ней. Теперь я буду присматривать за тобой. — Я не хочу, чтобы ты думал, что она была слабой. — Нет, я так не думаю, — Шейн прижался щекой к щеке Ильи. — Хорошо, — сказал Илья мягким, разбитым голосом. Шейн не мог этого так оставить: — Je suis là pour toi. Je suis là, Ilya¹, — прошептал он и они прижимались друг к другу до тех пор, пока дрожь в их телах не утихла.