ТА ТЬМА, ЧТО ЗАСЛОНЯЕТ СОЛНЦЕ

My feet are aching, and your back is tired / It's been a long hard year… (Мои ноги болят, и твоя спина устала / Это был долгий, тяжелый год…) Скандал разгорелся из-за дурацкого предохранителя. Сия полезла в старую армейскую сумку, которую я запретил трогать, и нашла там протоколы слежки. Фото, записи, координаты — вся моя "забота" за последние месяцы, упакованная в прозрачный файл. Она не кричала. Сначала просто смотрела на меня этими своими огромными глазами, в которых читалось одно: "Предательство". — Ты следил за мной? — Голос тихий, но от него у меня внутри всё обрывается. — Мы же росли вместе, Калеб. Неужели нельзя было просто поговорить? — Я пытался… — начинаю я, но она перебивает. — Ты пытался контролировать! Решать за меня, с кем встречаться, куда ходить, что чувствовать! — Теперь она кричит, и её глаза, всегда такие теплые, сейчас похожи на два осколка льда. — Я не твоя собственность! — Ты — всё, что у меня есть! — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать. Глупо. По-детски. — Тогда, может, тебе стоит завести что-то ещё, кроме меня? — бросает она и уходит в спальню. Дверь захлопнулась. Тишина после этого удара оказалась громче любого выстрела. Я стою в прихожей, сжимая кулаки. Механическая правая рука противно гудит, перегреваясь от напряжения. Нет. Нельзя срываться при ней. Никогда нельзя срываться при ней. Я разворачиваюсь и захожу в ванную, закрывая дверь на щеколду. Здесь тихо. Только мерное гудение ламп и шум воды в трубах соседей. Я подхожу к раковине, впиваюсь здоровой рукой в холодный керамический край. Смотрю на себя в зеркало. Глаза красные, под ними тени. Кто этот человек? Воспоминания приходят ударом. Резко. Неожиданно. Я не помню своего прошлого до приюта. Доктора в Академии говорили, что это последствия экспериментов с эволом, диссоциативная амнезия. Всё стерто. Всё, кроме неё. Кроме Сии. Флэшбек: Детство. Жара. Старый дом бабушки. Мы сидим на крыльце, нам лет по десять. Сия, смешная, с вечно разбитыми коленками и торчащими хвостиками, протягивает мне мороженое — уже наполовину растаявшее, сладкие капли текут по вафельному стаканчику. Сливочно-клубничный вкус. — Ешь давай, а то растает, — командует она, облизывая пальцы. Я послушно беру. Холод обжигает зубы, но я терплю. Она тараторит о какой-то ерунде, а я смотрю на неё и чувствую что-то странное в груди. Теплое, большое, пугающее. Ещё не любовь... Тогда я впервые подумал: «Я никогда не дам её в обиду. Никому». Это было так просто. Так по-детски наивно. Бабушка тогда сказала, что мы как две половинки одного яблока. Флэшбек: Осознание. Скайхейвен. Летная академия. Первый год самой жесткой подготовки, какую только можно представить. Я валюсь с ног от усталости, но перед сном всегда смотрю на фотографию на экране коммуникатора. Сия. В форме стажера Охотников, серьезная, с закушенной губой. В ту ночь был особенно тяжелый полет в Туннеле Глубокой Космоса. Прото-поле, аномалия, навигация отказала. Я болтался в Бездорожье, в этой черной пустоте, где нет ни верха, ни низа, ни времени. Горючка на исходе, связь молчит. Техники потом скажут, что меня несло по неизведанному маршруту целую вечность. И знаешь, что я делал? Я не молился. Не думал о том, что не успел сделать. Я просто смотрел на её фото и улыбался. В голове билась только одна мысль: «Я же обещал вернуться. Она там ждет. Если я не вернусь, она будет плакать. Этого нельзя допустить». Именно тогда, в полной темноте, на грани смерти, я понял всё. Это не просто дружба. Это не просто благодарность бабушке за приют. Это — моя причина дышать. Моя точка отсчета. Моя вселенная. Воспоминания уходят, оставляя после себя соленый привкус на губах и противную дрожь в коленях. Я смотрю на свои руки. Левая — живая, теплая. Правая — холодный металл, модификация после того взрыва, который якобы меня убил. "Спасители" из Флота заменили всё: кости, мышцы, кожу. Я почти не чувствую боли. Почти не чувствую тепла. И только она, Сия, заставляет меня помнить, каково это — быть человеком. Я медленно поднимаю механическую руку и со всей силы вжимаю её в стену. Кафель трескается, расходясь паутиной. Я даже боли не чувствую. Только гул где-то в плечевом суставе. Идеальный солдат. Идеальное чудовище. I'll hold you tight, as the world caves in. (Я буду крепко обнимать тебя, пока мир рушится.) Смотрю на трещины. Они похожи на молнии. На разряды эвола, когда он выходит из-под контроля. На то, что происходит сейчас у меня внутри. — Чудовище, — шепчу я своему отражению. В зеркале — пустые глаза. Там, за ними, уже не человек. Там программа. Там протоколы. Там приказы, въевшиеся в нервные окончания глубже, чем любые воспоминания. Я снова бью. Теперь уже здоровой рукой — и это больно. Костяшки разбиты, по белому кафелю расползается алое. Хорошо. Больно — значит, живой. Значит, ещё не совсем... — Она ушла, — говорю я вслух, и голос звучит чужеродно в тишине ванной. — Ты добился. Ты сделал это. Идеальная работа, Калеб. Оттолкнуть единственного человека, который... который... Я не договариваю. Потому что если договорю — сломаюсь окончательно. В голове начинают мелькать обрывки приказов. Стандартные формулировки Академии: «Эмоциональная привязанность — уязвимость», «Объект Сия Ли — приоритетный для протокола защиты», «Любые отклонения от миссии подлежат коррекции». Коррекции. Красивое слово для промывки мозгов. Для того, чтобы стереть всё, что делает меня мной. Или тем, что от меня осталось. Я опускаюсь на край ванны, закрывая лицо руками. Механические пальцы холодно давят на виски. Дыши. Нужно просто дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Но лёгкие будто сдавило стальным обручем. And my collar's burning, bright under the light / And the tide is rising, and the sirens sound… (Мой воротник горит, яркий под светом / И прилив поднимается, и сирены звучат…) — Я не могу без неё, — шепчу в ладони. — Слышите? Вы там, в своих кабинетах? Я не могу. Чип в основании черепа никогда не спит. Пульс, давление, уровень эвола, эмоциональная стабильность — всё уходит на их мониторы. «Объект Калеб, эмоциональный фон критический. Рекомендуется коррекция». Наверное, сейчас это высвечивается красным. Пусть видят. Пусть знают, во что превратили «идеального солдата». Паника нарастает, как температура. Я чувствую, как эвол начинает искрить на кончиках пальцев — опасный признак. Если не взять себя в руки, квартира полетит вдребезги. Вместе с ней. Вместе с Сией, которая сейчас там, за стеной, ненавидит меня. — Я монстр, — выдыхаю я. — Я создан быть монстром. А она... она свет. Она солнце. А я только и умею, что отбрасывать тень. Кисть механической руки сжимается в кулак, проминает металлическую перекладину полотенцесушителя. Хруст. Треск. Ещё немного, и я разнесу здесь всё к чертям. — Я хотел защитить её от всего мира, — голос срывается на хрип. — А сам оказался главной угрозой. Ирония. Грёбаная ирония судьбы. Я поднимаю глаза на зеркало. Оттуда на меня смотрит чужой. С красными белками, с закушенной губой до крови, с диким, загнанным взглядом. И в этом взгляде — всё. Вся тьма, что во мне накопилась. Все убийства, все приказы, вся ложь. И одно-единственное светлое пятно — её имя, пульсирующее где-то в глубине грудной клетки. — Сия... — Шепчу я, и это имя звучит как молитва. — Прости, что нарушил гармонию твоего светлого мира. Я не хотел стать той тьмой, что заслоняет солнце. Я закрываю глаза. Темнота. В ней легче. В ней нет её обиженного лица. Нет её слёз. Только тишина и гул крови в ушах. — Я не заслуживаю... — Начинаю я, но договорить не успеваю. We said our goodbyes, ah, the end is near / So love me 'til the end of the world… (Мы попрощались, ах, конец близок / Так люби меня до конца света…) Три тихих удара в дверь ванной. Я замираю. Сердце пропускает удар, потом ещё один, потом разгоняется до бешеного ритма. — Калеб? — Её голос. Тихий, охрипший, но это она. — Калеб, открой. Пожалуйста. Я не верю. Не могу поверить. Она ушла. Она хлопнула дверью спальни. Она ненавидит меня. Она... — Калеб, я знаю, что ты там. Я слышала грохот. Открой, или я вызову спасателей. В её голосе проскальзывают знакомые командирские нотки. Та самая Сия, которая в детстве таскала меня за руку от разъяренных собак. Которая в Академии первой врывалась в учебные симуляции. Которая даже сейчас, после всего, стучится в эту проклятую дверь. Я медленно поднимаюсь. Подхожу к двери. Замираю, положив ладонь на холодную ручку. — Сия... — Мой голос сел окончательно. — Я... тут небольшой беспорядок. Иди в комнату, я сейчас приду. — Врёшь, — отрезает она. — Открывай. Считаю до трёх. Раз... Я смотрю на свои разбитые костяшки. На вмятую стену. На треснувший кафель. На кровавые разводы. — Два... Она не должна этого видеть. Не должна знать, на что я способен в приступе паники. Не должна бояться меня ещё больше. — Три. Ручка дергается с той стороны. Безуспешно. Я заперся. — Калеб, — её голос вдруг теряет командирские нотки и становится совсем тихим, почти детским. — Пожалуйста. Я не уйду. Я... я испугалась. За тебя. Открой. И эти слова пробивают ту последнюю броню, что ещё держалась. Я открываю. Она стоит на пороге. Растрёпанная, с красными глазами, в той самой футболке, в которой спит. Маленькая, хрупкая, невозможная. Смотрит на меня снизу вверх, и в её взгляде — ни капли страха. Только боль. Только беспокойство. Только... — Дурак, — выдыхает она, окидывая взглядом разгромленную ванную и мои разбитые руки. — Совсем дурак, Калеб. Она переступает порог. Я вижу, как её взгляд скользит по вмятой стене, по треснувшему кафелю, по разбитым костяшкам, по кровавым разводам на белом полу. Она замирает на долю секунды, и я готов поклясться, что сейчас она развернется и уйдет. Потому что это уже не просто "Калеб погорячился". Это приговор. Но она не уходит. Она смотрит на меня — и в её глазах читается такое, отчего у меня внутри всё обрывается. Это было не похоже на страх или отвращение. Это щемящая, невыносимая жалость, перемешанная с болью. Будто это не я тут разношу стены, а меня самого только что разорвали на части. — Калеб... — тихо выдыхает она, и в этом имени — целая вселенная. Я отступаю на шаг, вжимаясь спиной в холодный кафель. — Не подходи, — мой голос звучит чужим, хриплым, будто я не говорил неделю. — Пожалуйста. Не смотри на меня. Уходи. Она не слушает. Делает шаг вперед. — Сия, я сказал — уходи! — рычу я, и эвол начинает искрить на кончиках пальцев. Проклятье. Только не это. Только не при ней. Она останавливается в полуметре. Смотрит прямо в глаза. И в её взгляде — ни капли страха. Только эта невыносимая нежность, от которой хочется выть. — Ты думаешь, я испугаюсь? — Голос у нее спокойный, ровный, но я чувствую, как он дрожит на грани слышимости. — Думаешь, увижу это и решу, что ты монстр? — Я и есть монстр, — выдыхаю я, показывая на разбитую стену. — Ты это видишь? Это я. Я не контролирую это. Если ты подойдешь ближе, я могу... Я не договариваю. Потому что она делает этот шаг. Подходит вплотную. Кладёт руки мне на грудь. Чувствую тепло её ладоней даже сквозь ткань. Смотрю сверху вниз на её макушку и не могу пошевелиться. Тело будто парализовало. — Можешь что? — Она поднимает голову, и наши взгляды встречаются. — Убить меня? Ты? Её глаза блестят от непролитых слез. — Калеб, который в двенадцать лет подрался с мальчишками, потому что они дернули меня за косички? Который тайком подкладывал мне в тарелку свой омлет, потому что знал, что я ненавижу бабушкину кашу? Который рассказывал, что звезды — это души, которые за нами присматривают? — Её голос срывается. — Который ночами сидел у моей кровати, когда я болела, и держал за руку, потому что боялся, что мне станет хуже во сне? Который выжил в аду непонятно как, непонятно зачем, но я знаю — только ради того, чтобы вернуться? — Я уже не тот, — выдавливаю я, и каждое слово дается с трудом, будто гвозди заколачиваю. — Сия, пойми. Меня пересобрали. С нуля. Я не помню своего прошлого. Не помню ничего, кроме тебя. Но даже эти воспоминания — они как чужие. Как фильм, который я когда-то смотрел. Я не знаю, где заканчивается настоящий я и начинается программа. — Тот, — перебивает она жестко, и в голосе проступают знакомые командирские нотки. — Тот самый. Просто сейчас ты забыл. Она берет мою механическую руку. Я пытаюсь выдернуть — бесполезно. Она держит крепко, смотрит на холодные металлические пластины, на сочленения, на тускло мерцающие индикаторы глубоко под "кожей". А потом прикладывает её к своей щеке. Я чувствую тепло её кожи через сенсоры. Система послушно передает сигнал — температура, пульс, влажность. Мозг обрабатывает данные. Но то, что происходит в груди — это не данные. Это не поддается никакой обработке. — Чувствуешь? — шепчет она, и её щека двигается под моей металлической ладонью. — Я живая. Я здесь. И я не боюсь. Ни твоей силы, ни твоей тьмы. Ни твоих срывов, ни твоих протоколов. Потому что за всей этой броней — ты. Мой Калеб. — Сия... — Мой голос ломается окончательно. Я чувствую, как что-то в груди разжимается. Тот стальной обруч, что душил меня все эти годы, вдруг ослабевает. Я могу дышать. Впервые за долгое время — могу дышать полной грудью. — Я так сильно тебя люблю, — слова вырываются помимо воли, и я не могу их остановить. — Так сильно, что это причиняет боль. Физически. Здесь. Я беру её руку и прижимаю к своей груди, туда, где бешено колотится сердце. Пусть чувствует. Пусть знает. Пусть видит, что под всей этой металлической оболочкой, под всеми модификациями и программами — есть ещё что-то живое. И оно бьется только ради неё. — Каждый раз, когда я думаю, что могу тебя потерять, — продолжаю я, и слова текут рекой, которую больше не сдержать. — Каждый раз, когда представляю, что с тобой что-то случится по моей вине... у меня внутри всё останавливается. А потом взрывается. И я перестаю быть собой. Я становлюсь этим. Я киваю на разгромленную ванную. — Я боюсь не внешней угрозы, Сия. Я боюсь себя. Боюсь, что однажды сорвусь при тебе. Что эта рука, — я поднимаю механическую конечность, — не рассчитает силу. Что эвол выйдет из-под контроля. Что я сделаю тебе больно и не смогу остановиться. Она слушает молча. По её щекам текут слезы, но она даже не пытается их вытереть. — А знаешь, что самое страшное? — Я горько усмехаюсь. — Что после этого я даже не смогу покончить с собой. Потому что меня запрограммировали на выживание. Я буду жить дальше. С этим знанием. С этой болью. Без тебя. — Дурак, — выдыхает она сквозь слезы. — Какой же ты дурак, Калеб. И прежде чем я успеваю что-то сказать, она встает на цыпочки и целует меня. Не по-дружески, не утешающе. По-настоящему. Так, как я боялся даже представлять в самых смелых мечтах. Её губы соленые от слез, но это самый лучший вкус в моей жизни. Мое тело реагирует раньше, чем мозг успевает обработать информацию. Здоровая рука обхватывает её талию, притягивая ближе. Механическая замирает в воздухе — я боюсь прикасаться ею, боюсь сделать больно. Но Сия сама берет её и кладет себе на спину. — Не смей отстраняться, — шепчет она в поцелуй. — Ни одной своей частью. I'll hold you tight, as the world caves in… (Я буду крепко обнимать тебя, пока мир рушится…) Я позволяю себе утонуть. Впервые за многие годы я разрешаю себе просто быть. Не солдатом. Не оружием. Не чудовищем. Просто человеком, который обнимает ту, ради которой готов сжечь весь мир. Или спасти его — если она попросит. Когда мы отрываемся друг от друга, чтобы вдохнуть, она утыкается носом в мою шею. Я чувствую, как её слезы капают на ключицу. — Обещай мне кое-что, — глухо говорит она. — Всё, что скажешь. — Обещай, что в следующий раз, когда тебя накроет, ты не запрешься в ванной крушить стены. Ты придешь ко мне. Разбудишь, если надо. Разбудишь и скажешь: "Сия, мне плохо, подержи меня за руку". — А если я не смогу контролировать эвол? — Значит, будем разбираться вместе, — она поднимает голову и смотрит мне в глаза покрасневшими, но такими родными глазами. — Я не боюсь твоего эвола, Калеб. Я боюсь потерять тебя. Настоящего. Того, кто сейчас меня обнимает. Я молчу. Потому что внутри слишком много всего — и не передать словами. — И ещё, — она вдруг слабо улыбается. — Ты должен знать. Я тоже боюсь. — Чего? — Что однажды ты решишь, что так будет лучше, и исчезнешь. Не умрешь — это я как-нибудь переживу, я Охотник или кто? — Она криво усмехается. — А просто уйдешь в свою тьму и не вернешься. Станешь тем, кого боятся, а не тем, кого любят. Я прижимаю её крепче. — Не уйду. — Обещаешь? Я смотрю в её глаза. В них — целый мир. Мой мир. — Обещаю, — говорю я, и впервые за долгое время эти слова звучат не как приказ, не как протокол, не как часть миссии. А как клятва. Самая настоящая. Она снова прячет лицо у меня на груди. Мы стоим посреди разгромленной ванной, на битом кафеле, в лужицах воды из протекающего смесителя. Вокруг хаос и разрушение. А внутри меня — впервые за долгие годы — тишина и покой. — Сия, — шепчу я в её макушку. — М-м-м? — Спасибо, что не ушла. Она поднимает голову, заглядывает мне в глаза и улыбается. Так светло, что, кажется, даже лампочка под потолком меркнет. — Куда бы я ушла? Ты же мой Калеб. И я позволяю себе поверить. Позволяю себе надеяться. Позволяю себе просто быть с ней. Пусть даже за стенами этой квартиры рушится мир. Пусть даже Флот ищет меня, чтобы вправить мозги. Пусть даже завтра будет новый бой, новая боль, новая тьма. Сегодня здесь и сейчас — только она. Только её тепло. Только её руки в моих волосах и тихий шепот: — Я с тобой. Всегда. So let's just sit and watch the evening tide / And watch the world cave in… (Так давай просто посидим и посмотрим на вечерний прилив / И посмотрим, как рушится мир…) Я закрываю глаза и позволяю этому моменту длиться вечность.