На краю грозы

Автор долго думал, что написать в предисловии, и решил не писать ничего: пусть скажет история.

Будущее тревожит нас, а прошлое держит. Вот почему настоящее постоянно ускользает от нас. Гюстав Флобер.

— Прекрасный город, — лёгкий вздох разносится в летнем ещё воздухе. — А женщины!.. — Восхищаться парижанками — банально. — Не все так строги, как вы, герр Пацци. Простите лейтенанту его законное восхищение. Вот посмотрите только, девушка на улице: какие волосы, какая походка!  — Как скажете, герр оберст. Девушка поворачивает за угол, но Франческо не торопится отходить от окна: со второго этажа Париж расстилается, словно цветная открытка. Словно озвученный раскрашенный фильм с этим эмалевым небом, звонками велосипедов и поздними цветами.  Солнце щедро греет лицо, почти как дома, но другие запахи и французско-немецкая речь напоминают: не Флоренция, а Париж. Не время для беззаботного любования: немцы взяли под контроль половину Франции, а Италии похвалиться пока нечем. Когда Франческо только прибыл сюда, на него нередко смотрели с иронией, едва прикрытой вежливостью.  Впрочем, звание и ранение майора Пацци говорили сами за себя. Через неделю к его присутствию, акценту и едким комментариям в штабе привыкли, и работать стало легче.  Когда Франческо наконец поворачивается спиной к городу, комната кажется темнее. Офицеры постепенно расходятся, обсуждая, куда отправятся ужинать. Хлопанье дверцей машины привлекает внимание, Франческо снова смотрит в окно. Длинный красный седан встал неподалеку, слышны шаги внизу, потом по лестнице. — Герр... Оберст, — вошедший находит глазами старшего по званию в комнате. — Разрешите доложить, штурмбаннфюрер Экхарт прибыл в ваше распоряжение. — Я получал телеграмму насчёт вас, штурмбаннфюрер. Поздравляю с прибытием. Познакомьтесь с господами офицерами.  Франческо хмурится от несоответствия, не успев даже осознать, что не вяжется. Голос и речь, точнее, язык...  Франческо загораживают другие, и у него есть несколько секунд, чтобы прийти в себя и решить, что он собирается делать — или чего не собирается. У того, кто наконец оказывается напротив, этих секунд нет. Но он не меняется в лице, только еле заметно вздрагивают губы и жилка на шее и расширяются зрачки. Франческо стоит спиной к свету и хорошо видит всё это. — Майор Пацци, наш итальянский союзник, — представляет его полковник.  — Мы не встречались, герр штурмбаннфюрер? — щурится Франческо.  — Должно быть, нет. Я никогда не был в Италии. Разрешите представиться, герр Пауль Экхарт.  Человек, которого Франческо знает всю жизнь, протягивает ему руку для пожатия. Человек, который должен его ненавидеть ещё больше, чем раньше, улыбается легко, и синие глаза не леденеют.  *** — А ведь я был здесь, господа, всего три года назад, — ностальгически вздыхает оберст за закусками: в честь прибытия нового офицера ужинают в «Монпарнас». — На всемирной выставке. Всего три года, о майн Готт, а сколько перемен! Что ж, господа, здоровье нашего гостеприимного маршала Петена! Со смехом все чокаются. Франческо смотрит, как новичок пьет, и над бокалами их взгляды скрещиваются. — Угостите меня сигаретами, герр Пацци, — просит полковник на улице.  — Сделайте одолжение. А вы, герр Экхарт, курите? — Нет. Но я не привык к французским винам, хочу немного подышать. Из ресторана льется музыка и свет, падает на дубовые ветви над полосой на погоне. Франческо щурится, оглядывая улицу, но вокруг никого. — Не рад меня увидеть, — еле слышно он добавляет, — Джулиано? — Можно подумать, ты мне счастлив, — Пауль Экхарт, он же Джулиано Медичи смотрит перед собой. Лицо в тени, Франческо не различить, есть ли в глазах испуг.  — Кто знает, может, и так, — усмехается Франческо. — Сдашь меня? Франческо оборачивается к нему и молчит, пока на шее Джулиано не начинает вновь подергиваться жилка. — Зависит от тебя.... герр Пауль, — он резко отворачивается и снова входит в ресторан. *** — Кофе, месье. Франческо получает свою чашечку и выходит с нею наружу, прислоняется спиной к дверям и оглядывает улицу.  В утреннем свете здания кажутся почти белыми. Темно-зеленый навес над дверью аптеки напротив, светлой зеленью оплетены ящики с цветами, разноцветные колокольчики петуний выглядывают из них. Франческо смотрит вдаль по улице до кованого фонаря, вспоминая, как она выглядела вчерашней ночью. ... — Прошу прощения, господа, мне пора, — говорит Джулиано, прощаясь с новыми сослуживцами. — Не хочу нарушать комендантский час, пока у меня нет пропуска.  — Пустяки, я могу вас подвезти потом, герр Пауль, — предлагает полковник. — Где вы поселились? — Рю Каде. Благодарю, не стоит беспокойства.  Франческо выжидает несколько минут, прежде чем незаметно выйти. Люди ещё проходят в свете витрин и фонарей, но на глазах улицы темнеют и пустеют: все торопятся разойтись до комендантского часа. Когда Джулиано оглядывается на мосту, Франческо скрывают проходящие, но от набережной они идут почти вдвоём, только на перекрестках мелькают запоздалые фигуры или патрульные отряды.  Франческо не скрывается, не прячется за выступами домов — идёт за Джулиано, смотрит в спину и не заботится, громко ли звучат шаги и стук трости в тишине. Бедро начинает ныть от быстрой ходьбы, но Франческо не сбавляет темп. Джулиано оборачивается снова. Потом ещё раз — и останавливается.  Франческо останавливается тоже, как раз под кованым фонарём без света: затемнение. Джулиано вдалеке впереди только тенью среди домов, но Франческо смотрит прямо на него. Он закуривает неспешно, демонстративно, стряхивает пепел и смотрит. И Джулиано стоит и наверняка видит огонек, пока удары колокола где-то вдалеке отмечают время. Франческо считает шаги Джулиано, потом хлопает дверь. Он затягивается ещё раз, и только тогда сходит со своего места.  Доходит до той точки, где стоял Джулиано, отсчитывает в темноте шаги и проводит рукой по двери... Франческо не успевает заскучать в ожидании, наблюдая за утренней улицей, когда Джулиано появляется из соседнего подъезда. Франческо наслаждается игрой выражений на его лице: мгновенное удивление, гнев, безликая доброжелательность. — Герр Пацци? Bonjour? Или buongiorno? — Джулиано останавливается в двух шагах и шипит почти неслышно. — Следишь за мной? — Случайность, герр Экхарт, — усмехается в ответ Франческо. — Я ведь живу тут довольно близко.  — Нам надо поговорить, — Джулиано кидает взгляд на открытое окно и посетителей кафе в глубине.  — Не здесь. И не сейчас, завтра. Подожди меня, поедем в штаб вместе, — уверенно приказывает Франческо, и Джулиано ждёт, пока он возвращается отдать пустую чашечку. *** Франческо разглядывает гуляющих и улыбается, вспоминая, какое лицо сделал Джулиано на предложение «свидания» у фонтана Медичи.  Джулиано, кстати, опаздывает, но Франческо его дождется.  Давно у Франческо не было такой приятной бессонницы, как в эти две ночи, пока он обдумывал внезапное появление Джулиано Медичи в Париже под чужим именем. Когда же они виделись в последний раз — четыре, пять лет назад? Нет, лицом к лицу — гораздо дольше. Джулиано тогда был юнцом, сам Франческо ненамного старше.  Франческо узнал бы его в любом виде, в любом месте: трудно не узнать того, чей острый язык то и дело портит тебе жизнь. Джулиано любил высмеивать всех, пользуясь безнаказанностью за спиной старшего брата, но здесь Лоренцо нет, а он, Франческо, — есть. И это не сведение счетов, нет: это прямой долг майора Пацци. Будь Джулиано честным патриотом Италии и союзником немцев, ничто не мешало бы ему вступить в армию под собственным именем, как сделал сам Франческо, а этот маскарад — сам по себе доказательство. Но даже будущее разоблачение не доставляет столько удовольствия, как мысль, что наконец, наконец-то насмешник, гордец, красавец и всеобщий любимец Джулиано в его руках — образно, конечно, но с этого момента каждый шаг, каждый вздох Джулиано зависит от Франческо. И самое прекрасное — что Джулиано не может этого не понимать.  Гуляющих в саду много, день воскресный; скрипит карусель, дети держатся за белых лошадок. Очень много парочек — обнимаются у статуй, поодаль группа солдат бросает в фонтан монетки. Франческо сегодня надел не мундир, а просто костюм, чтобы не привлекать внимание.  Голуби пьют воду с гранитных ступеней. Франческо смотрит на них, а потом поднимает голову и с противоположной стороны вдруг замечает Джулиано. Тот подходить не торопится — ну что ж, Франческо подойдёт и сам.  — Bonjour? Или bongiorno? — усмехается он.  — Sprechen Sie deutsch, bitte, — Джулиано, как и раньше, не протягивает ему руки. — Говорите по-немецки, герр Пацци. — Если нас услышат, тебе будет уже все равно, на каком языке, — Франческо наклоняется к его уху, будто бы хочет заглянуть за фонтан. — Отличный немецкий, кстати, почти без акцента. Пойдем? Джулиано держит улыбку, только глаза чуть сужаются. Франческо доволен невероятно: никогда ещё Джулиано не был таким покладистым.  Аллеи Люксембургского сада зелены и тенисты. Они бредут, без уговоров выбирая уголок поглуше. Франческо краем глаза отмечает, что Джулиано тоже в штатском, — чертов модник, на нем и теперь все сидит идеально: пиджак к широким плечам, белая рубашка к загару, галстук к цвету глаз.  Одинокая лавочка стоит в такой тени, что годится только влюбленным или заговорщикам. Франческо опускается на край, Джулиано садится было на второй, оглядывается — и придвигается ближе.  — Как поживает Лоренцо? — небрежно интересуется Франческо.  — Понятия не имею. Я порвал с семьёй. Если тебя интересует Лоренцо, попробуй написать в Мексику, это последнее, что я слышал. А что твой дядя, ещё жив? — Жив, бодр и вступил в народное ополчение, — Франческо беззастенчиво разглядывает Джулиано, ловя мельчайшие изменения в лице. — Порвал? А что так? Семья для всех Медичи — святое. По крайней мере, так было раньше. Франческо страшно им завидовал, и теперь слегка даже разочарован.  — Не сошлись взглядами, — Джулиано внимательно разглядывает, как голуби роются в земле у самых их ног. — Они уехали... куда-то. А я в новый мир. В Германию.  — То есть?  — Что тебя так удивляет? Ты что, успел надумать, что я сюда пробрался, как шпион?! — Джулиано усмехается так ядовито и знакомо, меряет таким презрительно-подозрительным взглядом, что перевес чуть не оказывается на его стороне. — И промолчал?! — Сдать тебя я всегда успею, — ласково обещает Франческо. — Так если ты честный патриот и сторонник Рейха, зачем вот это все? — По глупости, — морщится Джулиано. — Я не сомневался. — В Италии все слишком... прежнее, — Джулиано вздыхает и кривится, понимая, что объяснений не избежать. — Мало порвать с людьми. Я хотел стать новым человеком. Полностью, во всем, и очень много усилий к этому приложил. Но если я раскроюсь теперь, это будет подозрительно. Особенно если меня сдаст кто-нибудь. Например, ты. — Надо же, к чему-то в жизни ты приложил усилия, — Франческо думает. Звучит действительно глупо, но очень в духе Медичи. Очень в духе Джулиано. — Кто бы мог подумать, что у тебя со мной окажется больше общего, чем с Лоренцо. На синем дне глаз Джулиано что-то всплескивается и растворяется. Они сидят молча, не глядя друг на друга.  — Идём, — Франческо поднимается. — И вот что, Медичи. Ты можешь тут болтать все, что угодно, но я тебя знаю. Тебя и всю твою семейку, и я вам не доверяю. Предупреждаю: я буду за тобой следить. Буду ходить туда, куда ты ходишь, смотреть, что ты делаешь. Так что постарайся вести себя хорошо.  — Если ты будешь везде за мной ходить, я всем скажу, что не могу ответить на твои чувства, — Джулиано щурится. — Скажешь, что ты поклонник Возрождения и учишься у меня итальянскому, — прошли те годы, когда такой шуточкой можно было вывести Франческо из себя. — Чем больше будешь со мной общаться, тем быстрее перестанешь ломать язык. — Лучше подтяни свой немецкий, он ужасен, — Джулиано бросает на него острый взгляд и отворачивается.  *** — Ты всерьез намерен идти со мной до моего дома? — интересуется Джулиано через квартал. — Я тебя предупредил. — Возможно, скоро я решу, что признаться лучше, чем твоя физиономия все время рядом, — Джулиано так безмятежно улыбается, словно болтает о мелочах со случайным знакомым.  Выворачивающий, рвущий нервы звук воздушной тревоги разрезает воздух и перекашивает лицо Джулиано. Франческо хватает его за руку — бежать в бомбоубежище.  Сирена воет, в убежище тесно: народу на улице было много. Толпа оттесняет их вглубь, к стене, шепот вокруг сливается шорохом.  Джулиано прижат людьми к Франческо, и по его лицу без перевода видно, что он об этом думает. Стена за спиной Франческо холодная, Джулиано жаркий, и между этим льдом и пламенем от духоты начинает биться сердце.  — О, простите, месье, — совсем юная девушка пытается не прижиматься к Джулиано и краснеет. А Франческо незаметно в тесноте кладет ладонь на пояс Джулиано и прижимает его к себе. Крепче, чем даму в танце, грудь к груди.  — Не дергайся... герр Пауль, — шепчет он. — Где твоя семейная галантность?! Джулиано поднимает голову, и они так близко, что губы почти скользят по шее и подбородку Франческо.  — Я тебя убью, — шепчет он в ответ на сладком, страстном, родном тосканском. Никто на нем не говорит так, как Джулиано. Франческо и не думал, что когда-нибудь ещё это услышит. *** Франческо наблюдает за Джулиано с тем чувством, с каким следят за канатоходцем. Каждое утро, начинается оно в кофейне возле дома Джулиано или сразу в штабе, — с первого же взгляда Франческо следит за ним с чем-то вроде смеси восхищения и паники. Зачем? Подхватить? Добить? Франческо не знает. В глубине души он даже не знает, чего больше хочет: чтобы рассказ в саду был правдой или ложью. Джулиано не избегает разговоров о себе, охотно вспоминает рождественский kugelhof и Эльзас. Приложил усилия к тому, чтобы стать новым человеком? Очень много усилий, судя по всему.  — Вы единственный ребенок, герр Пауль?  — О нет, — лицо Джулиано освещается теплейшей улыбкой. — У меня есть брат. И сестра, Бланш.  — А ваш брат сейчас?.. — Мы давно не получали вестей друг о друге, — улыбка тускнеет. — Но я знаю, что он на верном пути. Франческо кажется, что последняя фраза адресована ему лично. *** — На верном пути, значит? — тем же вечером по дороге из штаба он смотрит в лицо Джулиано внимательно и ехидно. — Думаешь, мне хочется все время врать?! — огрызается Джулиано. — Никого не касается, есть ли у меня братья и сестры. И потом, ты хочешь, чтобы я сам сказал, что мой брат...  Джулиано оглядывается и щурится: — К слову, Пацци, твое командование знает, где _твой_ брат? — У Гульельмо слишком слабое здоровье для военной службы, — Франческо сжимает кулаки. — И это твоя сестра заморочила ему голову! Брат всегда шел за Медичи, как теленок на привязи. Если Лоренцо в Мексике, возможно, Гульельмо там же. Франческо надеется, что у него в любом случае все хорошо.  *** — Зачем вам итальянский, герр Пауль? — вечерний сумрак скрадывает, как чуждо в старинном зале с высокими потолками смотрятся зелёные столы с бумагами, железные шкафы и телефонные аппараты. Когда включают электричество, потолок становится ниже, а лица бледнее.  Даже загар Джулиано к вечеру как будто выцветает, но аккуратная исполнительность остаётся прежней. За две недели он заслужил одобрение командования и симпатию нижестоящих — смешно, но это единственное, что Франческо может ему предъявить. Джулиано никогда не был аккуратен, никогда не был старателен.  Никогда не был терпелив, а доброжелателен — только если сам хотел. И Франческо не может поверить в правдивость его игры, когда глядит из-под бровей, как Джулиано поворачивается на каблуках, как подаёт бумаги.  Но больше ничего у Франческо нет. Служебное рвение — не порок, а интереса к секретным делам Джулиано не выказывает, он бы заметил. — Чтобы ухаживать за девушками, конечно, — улыбается Джулиано. — На итальянском слова любви звучат ещё музыкальнее, чем на французском. — О да, ухаживать за девушками, — то, что итальянцы умеют делать лучше всего! Извините, герр Пацци, это была шутка. — Не знаю, насколько штурмбаннфюреру помогают мои уроки, но я его учу, а он кормит меня ужинами, — усмехается Франческо, краем глаза замечая выражение лица Джулиано. — И судя по его успехам, я не останусь без пропитания ещё долго. Доброго вечера, господа. Доброго вечера, герр оберст. За дверью Франческо приостанавливается, не в силах сдержать любопытство. — Разве вам, герр Экхарт, нужно что-то ещё, чтобы привлекать женщин? Вы и так... — Вы снова слишком романтичны, лейтенант. Раньше, помнится, вы нас уверяли, что если герр Пацци до сих пор не завел себе любовницу в Париже, значит, он дал слово кому-то на родине. Герр Пауль, а как действительно продвигаются ваши уроки? Франческо даже представляет, как Джулиано улыбается, когда выговаривает строфу Петрарки на чистейшем итальянском. — Это я просто заучил наизусть и надеюсь когда-нибудь понять. *** Следить за Джулиано каждое утро и каждый вечер неудобно, да и невозможно. Франческо ставит на неожиданность, например, громко заявляет, что у него дела на вечер, а потом присоединяется к Джулиано на крыльце. Джулиано в ответ на его уловки посылает надменный взгляд, а по дороге демонстрирует редкое самообладание, не отвечая на ехидство. Неужели люди так меняются? Или игра стоит свеч? И когда у Джулиано сдадут нервы, чтобы стал прежним вспыльчивым и болтливым?! Франческо не знает, что более подозрительно: то, что Джулиано терпит неприятную компанию, или то, что пару раз Франческо за ним всё же не уследил. Вроде бы и народу на улице было немного, но белокурая макушка была — и исчезла. Следующим утром Франческо отметил, конечно, такое умелое сбрасывание «хвоста», Джулиано возвел глаза к небу.  В воскресенье Франческо встречает Джулиано едва ли не на рассвете, и не на своем обычном месте возле кофейни, а у черного хода. — Пацци?! Что ты здесь делаешь?! — Ты предсказуем, Медичи. Я знал, что ты попытаешься сбежать. Веди себя хорошо.  — Желание избавиться от психа уже предосудительно? — ворчит Джулиано. — Как ты ещё не поселился в моей комнате! — Не подавай мне идей. Куда же ты собирался так рано? — В кофейню, — разводит руками Джулиано, совсем как это делал Лоренцо. — В сады, погулять по городу, по Елисейским полям! — Идём. И кстати, в следующее воскресенье полковник приглашает всех на пикник в Булонский лес. На твоём месте я бы не отказывался. Вот эта кофейня тебя устроит? — Ты собираешься всю жизнь провести под чужим именем? — Франческо нарочно выбрал столик поодаль, чтобы разговаривать свободно, хотя ранним утром посетителей немного. — Это мое имя. Я его выбрал, и я собираюсь сделать его известным, — Джулиано окидывает улицу, уходящую вниз, взглядом Растиньяка. — Что ты на меня уставился, Пацци? — Хотел бы я узнать, о чем ты думаешь сейчас на самом деле. — У тебя идея фикс, — отмахивается Джулиано. — Кстати, этот счёт с тебя, если ты обманом принудил меня платить в будни! — Не разоришься, — Франческо вдруг задумывается, что понятия не имеет, чем сейчас живёт Джулиано, кроме жалования. — Кстати, тебя выкинули из дома совсем безо всего, или трусы всё-таки оставили? — Боже, Пацци, это что, забота?! — усмешка Джулиано сверкает сталью. — Не беспокойся, к тебе одалживать на трусы я не приду!  — Идём, — Франческо допивает кофе. Джулиано искоса смотрит, как он опирается на трость, любопытство побеждает. — Это... — Альпы. Задело кость, — и едва не убило кровотечение, но это Франческо оставляет при себе. — Куда ты меня тащишь? — интересуется Джулиано через пару улиц.  — В Лувр. — Я слышал, что он закрыт? — Для меня откроют. *** Смотритель предупрежден, но в удостоверение итальянской Комиссии вчитывается очень внимательно и открывает служебный вход очень неторопливо. — А ваш сопровождающий? — Мой консультант, — Франческо краем глаза наблюдает за выражением лица Джулиано.  Странное чувство — проходить по совершенно пустым дворцовым залам. Шторы опущены, полумрак, шаги кажутся громкими и говорить хочется шепотом, как в церкви.  Многие рамы пусты, а то и рамы нет — только темный прямоугольник на стене. Но высокие окна, роспись и золото никуда не делись, Лувр кажется уснувшим, как красавица из сказки. Франческо сверяется со списком, вспоминая дорогу к «итальянским» залам. — Здесь был «Брак в Кане», — он останавливается перед очередной огромной пустой рамой. — Вывезли буквально в августе, перед самой сдачей, успели. И «Джоконду», и половину всего, — Франческо оглядывается на стены.  — Какое огорчение, — бесстрастно отзывается Джулиано. — Комиссия направила тебя за этим? — Не только. То, что прихватил Наполеон, — только дополнение. А ты не согласен, что пора вернуть их домой? Пойдем посмотрим, осталось ли хоть что-то стоящее. Джулиано идёт следом, приноравливаясь к его неровной медленной походке. Когда-то, в прошлой жизни, юный Джулиано музеям предпочитал рестораны и верховую езду, но нельзя быть Медичи, нельзя вырасти в Тоскане и не разбираться в искусстве.  Стоящего, внесенного в мировые каталоги, действительно почти не осталось. Да и Франческо необязательно лично сверяться со списком, можно запросить отчёт у дирекции.  Но даже посредственные картины в этих залах написаны итальянской кистью; в сердце, в крови самого бесталанного из художников жил свет Италии — Флоренции, Венеции, Рима... Джулиано молчит и смотрит на картину — лоскут неба размером с носовой платок, такого голубого цвета, каким оно бывает только дома и больше нигде. А Франческо смотрит на него: волосы подрезаны короче, чем раньше, выше воротника. Но этот белокурый цвет прядей, теплый загар и наклон шеи перекликаются с силуэтами на картине так, что Франческо суеверно оглядывается, хотя рядом никого нет. Заметить сходство могут только зеркала, но они никому не расскажут. Франческо смотрит на Джулиано — и ему становится тепло так, словно он вместо осеннего Парижа оказался дома, под итальянским солнцем. Франческо пошевеливает пальцами от странного и сильного желания коснуться этой загорелой кожи и крепче сжимает рукоять трости. Джулиано оборачивается, и Франческо торопливо отводит взгляд.  *** — Всё увидел, что хотел? — язвительно интересуется Джулиано. Они обошли ещё половину Лувра, удостоверились в отсутствии Венеры и в наличии Спящего Гермафродита; бедро ноет, Франческо тяжело опускается на скамейку. Лувр возвышается перед ними молчаливый, закрытый.  — Почти. Пока наверху согласуют передачу хотя бы одной картины, немцы возьмут и всю оставшуюся Францию. Комиссию больше занимает, в какие заводы и шахты стоит вложить итальянский капитал.  — А я и забыл, что Пацци никогда не упустят своей выгоды, — цедит Джулиано, но Франческо усмехается: — Именно. Поэтому я сижу тут под своим именем, а ты — под чужим.  Джулиано зло косится, Франческо невозмутимо закуривает сигару.  Неподалеку играет музыка: пожилой француз перебирает клавиши аккордеона, на земле перед ним шляпа. Франческо подходит. — Сыграйте «Bella, ciao», месье, знаете её? — и бросает купюру в шляпу. — Тебе не надоело? — шепотом вздыхает Джулиано. — Нет, — Франческо наслаждается лицом Джулиано ещё больше, чем песней.  *** Пикник в Булонском лесу в следующее воскресенье прерван дождем, компания офицеров скрывается в ресторане. Франческо наблюдает, как Джулиано смахивает капельки воды с гладко причесанных волос — Джулиано ловит взгляд и отвечает надменной усмешкой.  До Елисейских полей в прошлый раз они не дошли: после Лувра стоило на минуту отвлечься у табачного магазинчика, и Джулиано как ветром сдуло. Франческо готов поставить что угодно: Джулиано сбежал — опять умело, надо сказать, сбежал, — только затем, чтобы помотать ему нервы, а на следующий день в штабе улыбался со скрытым превосходством. Злись не злись, чтобы уследить за Медичи, надо приставлять профессиональных шпиков, а для этого слишком многое надо объяснять наверху. Франческо тянет время и решение и злится уже на самого себя. Запас шампанского в ресторане оказывается неплох, никто не жалеет о смене погоды. Уже опускают шторы и зажигают лампы, на небольшой сцене играют на фортепиано.  И словно бы омываемая звуком, рождённая из него, как Венера из пены, в зал вплывает женщина. Белое норковое манто обнимает ее, а на мех падают локоны, обрамляя овал лица.  Разговоры невольно затихают, и Франческо вместе с прочими поворачивает голову. Джулиано поворачивается тоже, и Франческо видит, как весь он преображается и расцветает.  — Мадемуазель Симона?! — Джулиано целует ей руку. — О, простите, мадам. Счастлив познакомиться с вашим мужем.  Над рассеянностью Джулиано в этот вечер подтрунивают все, но он почти не отшучивается, то и дело обращая взгляд к столику этой вечерней звезды. ***  — Я действительно знал ее ещё в Эльзасе! — щеки Джулиано горят лихорадочным румянцем, хотя пил он не так много. — Ещё до ее замужества! Спроси ее саму, справься у эльзасской полиции, если хочешь! Боже, Пацци, как же ты мне надоел! Как мне надоели твои подозрительные взгляды и вопросы! И как ты собираешься следить за всем, что я делаю?! Если я заведу подружку, ты что, захочешь ее обыскать?! Или залезешь мне в штаны?!  — Можно подумать, я попаду туда первым! — Что? — О нью-йоркских вечеринках твоего брата ходили легенды, если не ходят все ещё. Джаз и все остальное... Джулиано не краснеет, а бледнеет, и Франческо не успевает перехватить его руку.  От пощёчины звенит в ушах, щека горит, все ещё бледный Джулиано брезгливо отряхивает ладонь.  — Я тебя убью, Пацци. Но честно. И мне плевать, что мне за это будет! *** Из ресторана доносится бравурный марш, с темных листьев над головами то и дело срываются холодные капли.  — Герр Пацци, герр Экхарт, но как же? — растерянный лейтенант таращится то на одного, то на другого. — Герр Экхарт счёл чрезмерным мое внимание к мадам Симоне, — Франческо растягивает губы в ухмылке.  «Больше, чем собственное?!» — лейтенант успевает закрыть рот до того, как сказать, но на его лице все отражается и так. — Прошу вас быть секундантом, — сухо вмешивается Джулиано. — Одним на двоих. Да, это против правил, но не хочется привлекать излишнее внимание. Конечно, если вы боитесь последствий... — Я к вашим услугам, — торопливо кивает лейтенант. — Но как, когда... — Здесь. Сейчас, — заявляет Франческо, и Джулиано кивает. — С десяти... — Господа, но это прямое убийство! — ... Двадцати шагов, — неохотно соглашается Джулиано. — А оружие? — все ещё растерянный «секундант», видимо, проникается своими обязанностями. Джулиано протягивает на ладони «вальтер». Франческо показывает почти такой же свой, память об Альпийской линии.  Они расходятся от проведенной носком сапога черты, мокрая трава скользит под ногами. В ресторане так же бодро играет марш и сменяется вальсом — должно быть, там сейчас танцуют. Темнее, чем надо, силуэт в темном мундире едва виден, но светлая голова Джулиано — как проблеск во мраке. Что видит Джулиано и видит ли вообще, глядя на него?  — Оскорбленная сторона... — Герр Экхарт, — говорит Франческо. — ... Стреляет первой. Господа, я должен предложить вам примириться! «No» и «nein» сливаются. Франческо крепче сжимает пистолет, ладонь влажнеет. Страх заглушается неверием: неужели его сейчас убьет Медичи, здесь, в чужом лесу, из-за ссоры, которых у них были сотни?! Убьет и избавится от подозрения того, кто его слишком хорошо знает, — четко понимает Франческо. Ну же, сколько можно взводить оружие?! Щелчок осечки сквозь вальс едва слышен, но Франческо видит движение: Джулиано медленно опускает руку. Пистолет тяжелеет, тянет вниз. У Франческо никогда ещё не дрожала рука в боях, и с двадцати шагов трудно промахнуться даже в темноте. Франческо подогревает гнев, вспоминая все колкие слова Джулиано, все фразы, как он ненавидит Пацци. Нет Медичи — нет проблем. Нет ссор. Нет подозрений. Нет... Руку толкает отдачей, но Джулиано стоит, не двигаясь.  — Господа? — неровным голосом спрашивает лейтенант. — Прошу вас, примиритесь теперь!  Драма превращается в фарс, но Франческо не может представить, как будет целиться повторно. — Я согласен, — хрипло говорит он и смотрит, пытаясь разглядеть лицо Джулиано. — Да, — шаги навстречу друг другу тяжелы.