На краю грозы

Поезд из Страсбурга в Париж полон. За окном уплывает сначала Кольмар, а потом весь Эльзас — такой мирный, несмотря на немецких солдат и немецкие посты, что Франческо чувствует себя дураком. Впрочем, чувствовать себя дураком из-за Медичи он почти привык. Незачем было и ездить — но кое-что от этой поездки он все же получил. — ... Благодаря затемнению я могу теперь устраивать проявку в любой комнате, — улыбается хозяин ателье следующим утром и подаёт ему фотографии. — Что скажете? — Не хуже, чем всегда, — усмехается Франческо, мельком взглянув на собственную физиономию, и открывает альбом на столе. — У меня к вам ещё просьба. — Да, месье?  — Продайте мне это фото, — Франческо указывает на локоны мадам Симоны.  — Месье?.. — Не поймите меня плохо или неправильно. Я человек одинокий и очень занятой. И мне хочется иметь хотя бы изображение прекрасного, на что можно посмотреть и помечтать о лучших днях. Я итальянец, нам нужно что-то святое... Обещаю, что буду смотреть на это фото, как на изображение Мадонны. А вы себе напечатаете ещё, у вас ведь остались негативы? — Да, но... Хорошо, месье. Но я тогда ещё не вставлял фото в уголки, она приклеена к странице! — Какая незадача, — Франческо перелистывает. — Тогда отдайте мне весь этот разворот? Я доплачу.  Посомневавшись, хозяин все же отделяет лист. Теперь из фотографий Джулиано в альбоме остаётся только общая с мячом.  Франческо берет конверт со своими и чужими фото, прощается и выходит... В вагоне вокруг люди. Франческо прикасается к нагрудному карману, пальцы натыкаются на плотную бумагу: фото Джулиано он вырезал и убрал отдельно. Может, пригодится подразнить, — даже если Джулиано чист, пусть знает, что Франческо за ним присматривает и ничего не принимает на веру.  В тамбуре никого. Франческо щелкает зажигалкой и, поколебавшись, вынимает фото. Джулиано улыбается беззаботно и уверенно, будто смеясь над всеми его доводами и домыслами.  Язычок огня так близко к фото, одно движение, и лизнет край. Франческо колеблется в безумном порыве и не глядя, почти сминая, сует фото обратно в карман. *** — За скорую победу над Грецией! — За Муссолини и Италию! — За ваше возвращение, герр Пацци. Жаль, что вы не немец! Хрусталь звенит, вино греет кровь. В Париже мало что изменилось: немного больше руин от налетов, больше бумаг на зелёных столах, темнее тучи, ярче лампы. Франческо краем уха слушает, как вслух читают новости — вечерняя газета ещё пахнет краской — и пишет два столбика цифр: в одном стоимость акций для отчёта комиссии, в другом процент дохода для письма дяде. В Париже холодно, особенно холодно после Турина, черные строчки газет и писем к концу дня сливаются. Только в глазах Джулиано ещё есть летняя синева и тепло, кроме тех моментов, когда они пересекаются взглядами. Франческо столько лет жил, не видя Джулиано, почти не вспоминал о нём, а теперь ни на час не забывал, пока был в отъезде! Мадам Симоны в ресторане сегодня нет, и Джулиано мрачно пьет бокал за бокалом.  — Пейте, господа! Как знать, может, следующую весну или лето мы встретим в Лондоне! Конечно, кому-то не повезет, но се ля ви, как здесь говорят? — Лишь бы не в Африке, — бросает вдруг Джулиано, видно, он уже набрался. От неуместной фразы вскидываются брови, но полковник улыбается. — О да, в Африке нет таких красавиц, как мадам Симона. Выпьем же за блондинок, господа.  — Per le bionde, — повторяет Франческо достаточно громко, чтобы Джулиано услышал даже сквозь звон бокалов, и наградой ему — сверкнувшая молнией синева. Джулиано тяжело, пошатнувшись, выходит, Франческо незаметно идёт следом.  Джулиано стоит над раковиной, оперевшись на нее обеими руками и наклонившись. Их взгляды встречаются в зеркале, когда он поднимает голову. — Снова следишь за мной? — Можно подумать, ты мне нужен, — Франческо проходит к соседней раковине и умывает разгоревшееся лицо. — Что, ты собрался тут торчать до рассвета?  — Тебе какое дело, — огрызается Джулиано, и в зеркале у него такое измученное лицо, что у Франческо что-то сжимается внутри.  — Иди домой, Джулиано, — тихо и мягко говорит он. Так мягко, что Джулиано удивлённо оборачивается к нему. — Ты пьян, и сегодня все равно ничего не дождешься. Джулиано вскидывается было, но снова тускнеет и отворачивается, так ничего и не сказав. Опущенные плечи, склоненная голова невыносимо тянут обнять, и Франческо — шампанское лукаво, — поддается. Джулиано вздрагивает, когда он сжимает его в объятиях, и от его тепла Франческо окончательно теряет голову, целует в затылок, целует в шею под волосами.  Джулиано снова вздрагивает всем телом и разворачивается, как пружина, видимо, разом протрезвев. Франческо едва успевает перехватить руку, не то ходить бы ему с синяком на скуле снова.  — Да ты спятил, Пацци?! — шипит Джулиано. — Так вот зачем ты за мной ходил! Пусти!  Франческо даже не успевает понять, как и когда Джулиано выхватывает пистолет — он что, постоянно с ним так и ходит?!  Франческо тупо смотрит, как дуло упирается ему в грудь.  — В следующий раз я не остановлюсь, — у Джулиано взмок лоб и волосы на висках. — Ты меня понял, Пацци?! Франческо смотрит молча, и Джулиано неверными, широкими шагами быстро уходит.  *** Когда потом Франческо вспомнит эти дни, ему покажется, что ангел водил его за руку и спасал над бездной. Начиная с того самого момента, как он входит обедать в ресторан, оглядывается найти столик и вдруг замечает поодаль знакомое лицо.  Веспуччи один, без жены, и Франческо это вовсе не касается и не интересует, но зачем-то он идёт к его столику.  — Позволите? — он садится напротив.  Веспуччи поднимает голову, смотрит на него мутными глазами. На щеках и на лбу капли пота, дыхание обдает винным запахом.  — Майор... Пацци, — вяло вспоминает он. — Хотите выпить? Я... выпил много. Но хочу ещё. Мне надо решиться.  — Что-то случилось, синьор Веспуччи? Ваша супруга здорова? По щеке Веспуччи проходит судорога, а в глазах загорается огонек.  — Майор Пацци, вы ведь военный. И не немец. Вы мне поможете. Вы передадите. Я боюсь этого здания, я не смогу в него войти... — О чем вы? — Я все написал, — Веспуччи вытаскивает из-под пиджака смятый, в пятнах, мелко исписанный лист бумаги. — Про нее. Про него.  Веспуччи сжимает пальцы, когда Франческо тянет к себе лист бумаги, но слишком слабо, чтобы удержать.  — А ведь я так ее любил, — бормочет он, пока Франческо читает донос в гестапо. — Я захотел на ней жениться, как только увидел. Я знал, что она меня не любит, но думал, того, как я ее люблю, будет достаточно на двоих. Я все бы ей простил, все, если б она любила меня... Веспуччи страшен и жалок, и Франческо пожалел бы его, если б на листке в руках не трепетало имя Джулиано. — Вы с кем-то ещё об этом говорили? — Нет, — качает головой Веспуччи. — Или да. Не помню. О, Симонетта!  Жалость сменяется отвращением и яростью.  — Синьор Веспуччи, вы рискуете. Вряд ли кто-то поверит, что вы ничего не знали и только догадывались!  — Я не знаю. Я ничего не знаю, — Веспуччи наливает себе из бутылки на столе, пьет и проливает. — Я хочу отдать это и бежать. Домой. На родину. — А где сейчас ваша жена? — Дома, наверное. Днём она всегда дома. Или нет. Я уже ничего не знаю.  — Синьор Веспуччи, вам надо бежать, — Франческо сам не знает, откуда у него этот спокойный тон. Он складывает и незаметно прячет донос.  Он не знает, откуда сразу приходит в голову понимание, что и как надо делать. Как во время боя, где от чутья нередко зависит жизнь.  Все вокруг заняты своим обедом, но их тут видели вместе, значит... — Вам надо бежать. На родину. Останетесь здесь ещё немного после того, как я уйду. А вечером встретимся в доках. Не пейте слишком много. И вот что ещё. Вы не хотите, чтобы ваша жена ускользнула, верно? — Нет! — Веспуччи страшен в уродливо перекошенной гримасе. — Тогда позвоните ей сейчас, здесь есть телефон, и скажите, чтобы взяла такси и приехала в... Ну хоть в Л’Обер дю Боннер в Булонском лесу, — Булонский лес, конец и начало всего. — Скажите, что хотите с ней пообедать. Там ее встретят. Франческо едва сдерживает дрожь отвращения и даже страха, пока Веспуччи по телефону почти что трезвым голосом уверяет жену в вечной любви. Находиться дольше рядом свыше его сил. — О, Симонетта, — стонет Веспуччи, снова падая за столик, но Франческо больше не садится. — Вечером в доках. И молчите, иначе... Вы первый под подозрением после них! — гестапо Веспуччи боится настолько же, насколько ненавидит жену.  *** Симона выходит из такси и удивлённо оглядывается — ищет мужа. — Мадам Веспуччи, какая неожиданность, — Франческо целует ей руку и шепчет, — мне надо с вами поговорить. По просьбе герра Экхарта. — Месье? Меня ждёт муж! — Мадам, это жизненно важно, — должно быть, его голос или глаза убеждают. А может быть, у шпионов тоже есть свое чутье, когда что надо делать. — Пройдите через ресторан, — шепчет Франческо. — Я буду ждать вас с другой стороны. Симона неуверенно оглядывается, когда приближается к нему через несколько минут. — Месье? О чем вас просил говорить герр Экхарт? — О вашей жизни. Вашей и Джулиано. Да, я знал, кто он, с самого начала, — Франческо раскрывает карты сразу. — Ваш муж написал на вас донос. Джулиано носит с собой вальтер, под манто вполне можно скрыть дамский револьвер — Франческо внимательно следит на всякий случай за ее руками. Но Симонетта только слегка бледнеет. — Вы должны бежать. Немедленно.  — Я должна связаться с Джулиано. — Он тоже думает, что вам надо бежать. Не надо, чтобы вы виделись перед тем, как вы исчезнете. За несколько часов мы можем добраться до границ итальянской территории, а там... Я думаю, вы знаете, что делать. Вам надо что-то забрать из дома? — Да.  — Я буду ждать вас вечером здесь же. Часов, предположим, в 9. В половине десятого, если вдруг что-то задержит вас или меня.  ***  Франческо опаздывает после обеда, но никто не обращает на это внимания.  — Вам холодно, синьор Пацци? — участливо интересуется делопроизводитель.  — Да, — Франческо переплетает ледяные пальцы и поводит плечами. — Это не Италия, — вздыхает собеседник. — А парижская зима... — он машет рукой.  Все висит на волоске тонком, как звук скрипки. Если Веспуччи пойдет домой, если пойдет куда-то ещё, если мадам Симона, если Джулиано...  К нелюдимости Франческо тут все привыкли, и никто не мешает ему внимательно изучать газету: пять раз подряд, и ни одного предложения не сохранилось в памяти. Про доки было в той заметке. Франческо заходит домой переодеться в штатское и думает: может быть, нож? По ране не определишь калибра, только остроту лезвия. Нет, ножом он владеет хуже. Если начнется борьба, это затянется, можно испачкаться в крови. Пистолет надежнее, хотя и громче. Веспуччи ждёт, топчется между приземистыми складами. Кажется, он протрезвел. — Я вас жду уже час, — он притоптывает, видимо, тоже замёрз.  — Идите передо мной, здесь слишком тесно вдвоем. И грязно. — А... Симонетта?! — Все прошло спокойно, — Франческо передёргивает под пальто. — Они больше не встретятся?! — жадно вытягивает шею Веспуччи. — Нет?! — Нет. Идите. Франческо идет след в след. Он никогда ещё не стрелял людям в затылок с двух шагов. Может быть, окликнуть и в лицо? Нет, тоже будет много крови... Выстрел толкает Веспуччи вперёд, он взмахивает руками и валится, как мешок. Франческо глубоко вдыхает воздух с запахом гари. Морщится, обматывая голову убитого тряпками, чтоб не измазаться. Он старался подойти поближе к реке, но надо было ещё ближе, меньше было бы нести. Если оба Веспуччи просто исчезнут, это лучше трупа. Если тело всё-таки найдут... — Ненавижу тебя, Джулиано, — бормочет сквозь зубы Франческо.  Очень хочется курить, но закурить он позволяет себе, только когда уже стоит под фонарём за три квартала от доков. Где-то над головой из окна нежно поет скрипка, и часы отбивают последнюю четверть до девяти. *** Франческо чуть не проходит мимо лавочки, на которой сидит Симона. Вместо мехов и украшений — простое чёрное пальто и шляпка. Как у вдовы.  — Мадам, — Франческо забирает у нее тяжёлый чемодан. В черном она моложе и милее, как на своих эльзасских фотографиях. — Идёмте, у меня там машина. Франческо усаживает ее в свой «Понтиак» и молчит, пока они не выезжают из города. Симона смотрит в окно, без шляпки ее белокурые волосы — как призрачный ореол вокруг лица. — Куда мы едем? — за городской чертой она вздыхает с облегчением, когда им по пропуску Франческо позволяют выезд. — В Гренобль, мадам. Мы были бы там ещё до рассвета, но я не рискну ехать ночью без фар, тем более, что многие дороги испорчены танками и воронками. Поэтому сейчас мы отъедем подальше, чтобы не попасться военному патрулю, и подождем до рассвета. Вы сможете найти себе место в Гренобле? — Да, месье. Джулиано говорил о вас. Но мне казалось, вы не друзья.  — Мы не друзья, — Франческо щурится, вглядываясь в ночь. — Мы оба итальянцы. Тосканцы. Флорентийцы. Это сложно объяснить.  — Месье... Синьор Пацци, что было в доносе? Франческо достает сложенный листок. — Когда прочитаете, можно сжечь, наверное. Я не успел.  Симона читает и сдавленно покашливает, потом кашляет громче. — Вам нездоровится? — Просто ночная сырость. Ничего страшного.  — Хотите коньяка? — Франческо включает в машине отопление. — Откройте вот тот кармашек, там фляжка. Простите, — вместе с фляжкой на колени Симоне выпадает пистолет.  Он убирает оружие, наливает в крышечку-рюмку и подаёт Симоне. — Марко может захотеть рассказать, даже если уничтожить бумагу? — она оборачивается к Франческо. — Не расскажет.  Симона резко вздыхает и снова кашляет. Франческо наливает ей ещё.  — Мадам, если вам нужно побыть одной, я могу подождать возле машины.  — Не нужно. Я предполагала.  В машине тишина и тьма, вокруг тоже. Может статься, оба они с Симоной сейчас думают об одном и том же человеке — и это не Марко Веспуччи. — Вы можете отдохнуть на заднем сиденье, я разбужу вас на рассвете. — Я вам мешаю?  — Нет, — на удивление, у Франческо действительно не осталось ни ревности, ни злости на Симонетту. На Джулиано — о да, через край. — Мадам, что вас привело в это все? У вас кто-то погиб?  — Нет. У меня никто не погиб пока... Кроме Марко, — сдавленный вздох. — Это не месть за кого-то конкретного. Бывают времена, когда ты просто делаешь то, что должен, потому что не можешь оставаться в стороне. «Да», — молча соглашается Франческо и спрашивает вслух: — Но что, если вы проиграете? — Этого не может быть, — голос Симоны такой спокойный и уверенный, что Франческо вдруг кажется, будто с ним какая-то другая женщина. — Есть жизнь. Есть красота. Есть Бог, он то и другое вместе, и больше, чем то и другое. Это не победить даже фюреру.  Что-то в этом кажется смутно знакомым, где-то в глубинах памяти. Ах да, Лоренцо Медичи с его верой в вечную силу мировой красоты. — А если проиграю я сама, — Симона понижает голос, — я суеверна и никогда не загадывала долго жить. Джулиано не загадывает тоже. Так проще.  Франческо невидимо для нее в темноте сжимает зубы.  — Вот Марко боялся. Как странно, что из нас он умер первым. Марко всегда говорил, что если попадет в гестапо, немедленно покончит с собой. — То есть? — Вы думаете, синьор Пацци, он был бедным обманутым мужем, как написал в доносе и рассказал вам? Марко был очень, очень умён. Гораздо умнее меня или Джулиано. Он мог обмануть кого угодно, особенно когда жаловался, и ему верили. Это он держал в руках нашу переписку, у него были основные связи, и он даже мне не все рассказывал. Для безопасности. Мне кажется, ему это нравилось, быть не тем, кем его все считают. Быть значительнее... — Для вас. — Что? — Он хотел быть значительнее для вас, мадам. — Вы мне не верите, синьор Пацци? Думаете, я наговариваю на покойника, чтобы обезопасить себя? — Я бывший банкир и теперь военный, — Франческо хочет курить, но для этого надо выйти. — Я никому не верю на слово, мадам. Ни вам, ни вашему покойному мужу, ни Джулиано. Честно говоря, мне до этого нет дела.  *** На рассвете Франческо оборачивается назад и осторожно трогает Симону за плечо. — Мадам, пора ехать. — Да, — она садится. Голубые глаза в синеватых кругах придают ей болезненный вид и одновременно делают ещё красивее.  — Я могу беспрепятственно пересечь границу итальянской зоны со своими документами. Чтобы у вас их не спрашивали, я могу представить вас моей женой. — У меня есть документы, — на губах Симоны намек на улыбку. — Я была готова, что мне придется бежать под другим именем. — Да, конечно. — Но мне надо переодеться.  Франческо курит возле машины спиной к окну. Хорошо, что день не пасмурный, рассвет не задержался. Дорога пуста — по ночам сейчас никто не ездит, а из города ещё никто не успел бы выехать. Краем мысли Франческо думает о возможном авианалете и прикидывает расстояние до леса. Пять часов до Гренобля, пять обратно; когда заметят отсутствие супругов Веспуччи? И что будет делать Джулиано?  — Синьор Пацци? — окликает его Симона.  Франческо открывает рот, как деревенский увалень. Рыжий кудрявый парик и макияж изменяют Симону почти до неузнаваемости, а слегка размазанная тушь превращает круги под глазами из болезненных в свидетельство веселой жизни.  — У вас будет меньше проблем потом, синьор Пацци, если вы представите меня не женой, а просто подругой. С документами все в порядке, — Симона протягивает ему паспорт на имя Новеллы Фоскари, и Франческо наконец закрывает рот.  *** На границе между зонами оккупации стоят патрули. Франческо притормаживает, становясь в очередь.  Симона смотрит вперёд тревожно блестящими глазами. Франческо вглядывается тоже: немецкие мундиры, итальянские... — Мадам, дайте мне ваши документы. Когда будет пора, я выйду.  Молчание в эти полчаса длиннее и тяжелее, чем вся ночь.  — Помолитесь, мадам, если вы верите, — Франческо выходит из машины. Немецкий патрульный офицер смотрит на его погоны и кивает, но документы читает с положенной дотошностью. Франческо в это время закуривает, угощает соотечественников и перебрасывается болтовней — ciao, ragazzi, ну и климат, ну и скука, то ли дело было в Альпах! — Зачем вы направляетесь в Гренобль? — По семейным делам. Синьора составляет мне компанию. Офицер кивает. Итальянский патрульный скользит взглядом по документам небрежно, и Франческо болтает с ухмылкой — о да, Париж, весёлый город, о да, mia ragazza bella!  — Прошу проезжать, герр Пацци, не задерживайте, — торопит немец.  Франческо идёт к машине размеренно, не спеша. Садится и кивает Симоне: — Добро пожаловать, синьорина Фоскари. Молчание до Гренобля другое — молчание усталости, изнеможения и облегчения. Франческо, не спрашивая, поворачивает к площади Гренетт и останавливается у кафе.  — Мадам, вам нужно что-то съесть и выпить.  — Я не могу оставить чемодан без присмотра.  — Давайте выберем место, где машину будет видно из окон.  Что в чемодане, Франческо предпочитает не знать. *** — Куда вас проводить? — спрашивает Франческо после завтрака. — Лучше не надо. Чем меньше вы знаете, тем проще. — Тогда прощайте, мадам? — Прощайте, синьор Пацци. — Подождите, — окликает Франческо. — Простите, мадам, но думаю, вам они пригодятся.  Симона смотрит на деньги в его руках и неожиданно улыбается. Не как неземная мадам Веспуччи, не как веселая синьорина Фоскари — как могла бы улыбаться мать или сестра.  — Спасибо, синьор Пацци. И она скрывается между домами со своим тяжёлым чемоданом, ветер тянет ее за пальто, а Франческо смотрит вслед с внезапным чувством, как будто отпускает кого-то близкого. *** Франческо устал, но ночевать в Гренобле не хочет: тревога торопит обратно. Нашли ли тело Веспуччи? Сегодняшним вечером, должно быть, Джулиано снова будет ждать Симону и удивится, что ее снова нет. Или навестит дом и узнает у горничной, что мадам не возвращалась? Франческо заходит в кофейню, спрашивает эспрессо, свежую французскую газету, и внимательно читает раздел происшествий. Ничего нет, и он перебирает в мыслях тихий разговор полчаса назад за обедом. «Я представляла вас иначе по рассказам Джулиано».  «Желаю вам кошачьей удачи, мадам». «Что это значит?» «Девяти жизней, как у кошек».  «Синьор Пацци, любых слов мало для благодарности за ваш поступок». «Не стоит, мадам. Как вы сказали, иногда просто делаешь то, что не можешь не сделать». Должно быть, у него расстроены нервы из-за всех последних часов, но тихая пластинка с танго кажется слишком тревожной, а газетные статьи — натужно бодрыми. Лучше ехать скорее. Он встаёт и в дверях сталкивается с невысоким человеком. — Синьор Франческо?! — Синьор Нери?!  *** — Синьор Якопо будет рад, — Франческо Нери, дядин управляющий, сияет, как будто родного сына встретил. — Я думал, вы в Париже, синьор Франческо, почему вы здесь? — Развлекаюсь, — усмехается Франческо. — Я тоже рад. А вы? У нас раньше не было дел в Гренобле. — Я еду в Лион по поручению вашего дяди. В лионский филиал сейчас обращаются и французы, и немцы, всех лихорадит, а синьор Якопо не боится рисковать. Франческо кивает: все так, кого-то война разоряет, кого-то — обогащает, а дядя никогда ещё не допускал серьезных ошибок. — Я возвращаюсь в Париж и могу вас довезти до Лиона.  — Это прекрасно, поезда сейчас ходят кое-как! Только мне надо забрать из гостиницы вещи. Вместо большого чемодана Симоны в багажнике теперь изящный чемоданчик Нери, вместо тишины — быстрый рассказ о всех новостях сразу. Иногда синьор Нери смотрит в окно и неодобрительно качает головой при виде разбитых дорог.  — Вы не пожалели, что пошли в армию, синьор Франческо? — Нери достаточно давно его знает, чтобы позволять себе такие вопросы. — Я сделал то, что был должен, — кажется, фраза Симоны становится его рефреном. Идэ фикс, как говорил Джулиано. — И пока идёт война, я не могу оставить армию.  — Но ведь Италия почти что не воюет, — лукаво улыбается Нери. — Разве Греция с Африкой вместе взятые могут идти в счёт? Не смотрите так, синьор Франческо, я шучу. Кстати, совсем забыл рассказать. Лоренцо Медичи связался с антифашистами. Говорят, за его голову назначена большая награда.  — А Джулиано Медичи? — О нем давно ничего не слышно. Но все, что Медичи не успели утащить с собой, — дом, имущество, — все теперь собственность города.  Франческо долго молчит, объезжая колеи, и наконец негромко спрашивает: — А Гульельмо? О нем что-то известно? — Мне жаль, синьор Франческо, — Нери смотрит виновато. — Нет.  *** От Лиона до Парижа в глаза как будто насыпали песка. Дело уже к вечеру, но в Куртене Франческо останавливается ещё раз взять эспрессо и другую парижскую газету.  «Иногда ты просто не можешь оставаться в стороне».  Теперь он с Джулиано спросит за все и не уйдет, пока не получит ответов.  Уже совсем темно, у Франческо дрожат руки и подгибаются ноги, когда он вползает в свою квартиру вверх по лестнице.  Дождь начинается, едва он открывает окно, прогнать застоявшийся воздух. Дождь смывает с улиц следы и призраков, смывает вчерашний и сегодняшний день и потерявшуюся между ними ночь. Тот ангел, который вел Франческо сквозь них, видимо, воспарил вверх между струями, и Франческо снова полон сомнений и сожалений. Перед глазами невероятно ясно стоит все сотворенное его руками, но он не может ответить себе с той же ясностью: ради чего?