На краю грозы

— Ihre Dokumente, Herr. — Momento, — Франческо ставит чемодан, неторопливо достает документы, на миг до паники испугавшись, что забыл их в машине; подаёт и переходит на немецкий. — Майор Пацци. Представитель Итальянской комиссии по Франции. Немец внимательно читает паспорт и удостоверение. — С какой целью прибыли в Брюссель? — Торговые дела. Поручение главы Комиссии. — Надолго? — Сегодня уезжаю. — Благополучного пути, майор Пацци. Мой напарник может найти вам носильщика, — немец смотрит на чемодан. — Благодарю, не надо. — Нeil Hitler! — Viva l’Italia! В машине Франческо медленно, долго вдыхает воздух, а потом кое-как вытряхивает из кармана фляжку. *** — С возвращением, герр Пацци! Мы вас ожидали позже. — В Брюсселе все оказалось проще, чем я думал, — Франческо видит Джулиано в другом углу комнаты и отвечает громко, чтобы услышал. Обратно он ехал почти без остановки, только один раз съехал на обочину, когда померещилось, что не закрыл багажник. После этого он переложил чемодан на сиденье рядом, но перед бывшей бельгийской границей пришлось вернуть обратно. — Приношу соболезнования от лица германского командования и от себя лично, — новый полковник, с которым Франческо едва успел познакомиться, кивает ему. — Что? — Вы не слышали? Генерал Лаццари погиб. Генерал Гросси теперь глава Комиссии. — Не слышал, — медленно отвечает Франческо. — Как это случилось? — Самолёт генерала Лаццари был сбит, как нам передали. Английские ублюдки. Франческо почти непроизвольно кидает взгляд — Джулиано с прилично прискорбным лицом стоит поодаль. — Я сегодня не присоединюсь к вам, господа. Возможно, для меня пришли какие-нибудь известия или поручения, — Франческо прощается и выходит. Приостанавливается за дверью и слышит меньше через минуту беззаботный голос. — А у меня важное свидание, господа, так что я вас тоже оставлю. Джулиано догоняет его легко, только сапоги стучат по лестнице. — Сядешь в машину или будешь ждать у дома? — тихо спрашивает Франческо. — У твоего? — Зачем? Твоего. Или надо отвезти куда-то ещё? — Он что, у тебя с собой?! Пацци... Джулиано затыкается перед тем, как поравняться с часовыми. Франческо усмехается и садится в машину. Генерала Лаццари он знал мало, в отличие от синьора Камилло. Гросси во главе комиссии — хорошо это или нет? И для кого — для Италии, комиссии или Франческо, и какое «хорошо» теперь для него действительно хорошо? Главное, чего Франческо не хочет сейчас, — отзыва из Парижа, даже ценой возможного повышения в звании. Джулиано выходит из кофейни напротив, едва Франческо подъезжает к дому, и в подъезде немедленно перехватывает ручку чемодана. — Да забирай, — себе под нос ворчит Франческо, поднимаясь следом. — Пацци, ты что, совсем сошел с ума, — Джулиано переводит дыхание, когда наконец кладет чемодан на диван в своей квартире. — Ты это оставил в машине под дверьми немецкого штаба?! Если у меня когда-нибудь случится разрыв сердца, то исключительно по твоей вине! — А что, я должен был с ним тащиться к себе домой вверх-вниз по лестнице и привлекать внимание?! Возле штаба, по крайней мере, ни один грабитель не полезет в машину! И кто знал, что он у меня лежит?! — Франческо с интересом наблюдает, как расстёгиваются замки, но тут Джулиано спохватывается. — Выйди на минуту. — Джулиано! — Меньше знаешь — крепче спишь, забыл? Долго мне ещё ждать? Франческо угрюмо косится и выходит. Не то чтобы его так терзало любопытство, но все же. Вздох облегчения он слышит даже из коридора. Джулиано появляется через минуту с лицом избавленного от казни. — Как все прошло в Брюсселе? — Гладко, — Франческо пожимает плечами, не признаваться же в страхе. — Быстро. Ты теперь так и будешь это держать у себя? — Нет. Заберут, когда... Пацци, хватит спрашивать, — Джулиано останавливается напротив. — Спасибо. — На здоровье, — Франческо забывает, что хотел сказать ещё, Джулиано смотрит снизу вверх, смотрит прямо, не улыбается, и у Франческо перехватывает дыхание. Джулиано тянется и целует. Сам. Осторожно, неглубоко, — одним касанием навылет, и Франческо уже повержен, но... Но благодарность ненамного лучше, чем плата за молчание. Такая благодарность. — Нет, — Франческо аккуратно отстраняется. Действительно, хоть застрелись. — Не нужно. На побледневших скулах Джулиано проступают розовые пятна. Франческо не ждёт, пока они разольются по всему лицу. — Чао, — бежать по лестнице он не может, спускается долго, но наверху очень тихо. *** Сирена завывает реже: декабрь, над Англией туман. Люфтваффе тоже ждут ясной погоды для вылетов. — Якопо надеялся, ты вернёшься домой. Но ты нужен мне в Париже, Франческо. У тебя одного из немногих ясная голова и ты не болтун. — Я служу Италии. — Как все мы. Через месяц-два во Франции наконец откроется наше посольство. Будешь помощником атташе, но я все равно рассчитываю на тебя по делам комиссии. Мы не римляне, а только потомки, — Гросси покашливает, — наша война будет выиграна не на полях. — Да. Короткий звонок разъединяют, все сказано. Генерал Гросси прав: захлебнулось и откатилось назад наступление на Грецию, флот ещё в ноябре разнесли английские бомбы, дела в Африке идут ни шатко ни валко. Италия становится убыточным союзником, а на войне, как в бизнесе, благотворительности места нет. Что об этом думает Джулиано? Должен же он понимать, чем для Италии обернется успех его работы, настоящей работы?! Но не будет ли хуже, если Берлин решит, что с Муссолини можно не считаться?! Франческо к нему не подходит, Джулиано тоже не стремится к разговору. Почти каждый день они суховато здороваются и разве что изредка встречаются глазами в течение дня. На взгляд Франческо, Джулиано должен радоваться. Разве что оскорблен, что кто-то смог от него отказаться? С Медичи сталось бы. Себя Франческо понимает ещё меньше, особенно когда вспоминает осторожное прикосновение горячих губ. Или, ещё раньше, — шею Джулиано под собственными губами. Будь это несколько месяцев назад — все было бы иначе, все! Ещё в тот вечер, когда он впервые увидел Джулиано в штабе, и Джулиано спрашивал, сдаст ли он его... Франческо нравилось играть, нравилось держать Джулиано в руках, — но теперь это будет совсем не то. Слишком мало. Теперь гораздо важнее каждое утро убеждаться, что Джулиано все ещё жив и на свободе. Собаку, что ли, в самом деле завести? Пока что Франческо приобрел привычку часто поглядывать в зеркало заднего вида — не встречается ли позади одна и та же машина. Это несложно: машин в Париже сейчас мало, горожане без бензина перешли на велосипеды. Франческо часто теперь наблюдает за жизнью улицы и гадает, кто на чьей стороне может быть. Где-то в городе работает передатчик. Франческо почти кажется, что он его слышит, как летучая мышь. Но есть и те, кто слушают нарочно, пеленгуют, ищут. *** Перед Рождеством всем больше хочется думать о веселье, чем о войне. Маршал Петен устраивает праздники для парижан, звонят колокола церквей. — Сочувствую, герр Экхарт, — слышит Франческо за спиной и настораживается. — Я знаю, что вам обещали отпуск, но придется ещё подождать. — Конечно. Дядя поймет, он сам был солдатом. Франческо давит улыбку. Дядя, настоящий дядя Якопо, а не поддельный, злится, но переживет. В конце концов, проценты от сделок банку идут более чем приличные. — Встретить Рождество в Париже тоже не так плохо! — тон разговора за спиной становится шутливым. — Герр Пауль наверняка найдет, чем утешиться! После Симоны Джулиано ни за кем не ухаживал открыто и постоянно. С одной стороны, это облегчение, с другой — такая скрытность ещё подозрительнее. *** Рождественский ужин в оперном ресторане — почти как где-нибудь в Италии, только мундиров слишком много, и речь вокруг чужая. Майора Пацци представляют Отто фон Штюльпнагелю, охотно чокаются за будущие победы наступающего года. Все громче споры о том, куда нацелится жерло войны — на Союз или Англию. Востоком Франческо никогда не интересовался. Россия огромная, и в ней бывают такие морозы, что представить невозможно, — почти все, что он знает. Французы горячатся, вспоминают Наполеона. Франческо слушает краем уха, смотрит, как Джулиано кружит по залу то одну, то другую даму, а в голове вместо вальса навязчиво бьётся танго. — Мне надо с тобой поговорить. — Срочно? — Джулиано рассеянно поворачивает голову. — А чем здесь плохо? Не придется искать повод. — Ладно. *** — Давно хотел спросить: а где настоящий Пауль Экхарт? — на балконе холодно и тихо после шумного зала. — В Америке, конечно. Неплохой парень. Это все, что ты хотел? — Джулиано оборачивается на дверной проем. — Ты убедился наконец, что я не собираюсь тебя сдать? Нашел для меня роль, или ещё проверяешь? — Вообще-то нашел. Но неприглядную, — Джулиано проходит к перилам и становится рядом. Впервые за последние две недели они наедине. Чуть ли не впервые вообще так сдержанно и спокойно общаются, без колких замечаний. Ну или почти без. — Если ее придумывал ты, то я и не сомневался, — Франческо косится краем глаза. Светлые волосы и лицо Джулиано словно парят во мраке над черным мундиром. — Даже две роли. Во-первых, документы, переезды, квартиры — это деньги. Серьезные. Я знаю, Франческо, что ты сейчас не управляешь филиалами. Но ты наверняка знаешь, как и с кем можно договориться. — То есть ты мне предлагаешь тайно от дяди красть деньги из собственного банка, подделывая документы, и просто так отдавать их в руки Медичи? — усмехается Франческо. — Ночной кошмар, воистину. — Я предупреждал. Ты хотел знать, что можешь сделать. Лучше делать то, что хорошо умеешь, чем бросаться наобум. — Ты вообще представляешь себе, что такое — одурачить Якопо Пацци? — Я в тебя верю, — теперь усмехается Джулиано, а у Франческо глупо, бестолково теплеет в груди. — И не заставлял, ты сам захотел. Так что? — Самое худшее деловое предложение, которое я когда-нибудь слышал. Согласен. — Кстати, деньги будешь передавать не ты и не мне. Да и тебе, наверное, будет удобнее вести дела со своим человеком. — То есть? — Нери. — Что?! — Если тебя это утешит, деньги будешь передавать не Медичи, а ему, — Джулиано откровенно смеётся над его шоком. — Нери давно на нашей стороне. — Не хочу знать, сколько денег уже утекло из банка, — цедит Франческо. — Сам разберёшься. Но Нери занимался в основном организацией подрядов. С тобой ему будет проще. И вот второе, что я хотел сказать, если ты согласен. Нам очень нужно получить заказ на поставку сухофруктов для армии. Итальянской, между прочим. — Что? Джулиано, это бред. Я понимаю, уголь или сталь, какие сухофрукты, я тебе что, бакалейщик?! — Заткнись и слушай, Пацци. Сухофрукты входят в паек наших летчиков. Надо выяснить все, что только сможешь: сколько, куда везти, на сколько фасовать. Ты понял? — Понял, — цедит Франческо и вынимает сигареты. Джулиано стоит рядом, хотя мог бы вернуться. Молчит, ждёт чего-то. — Тебе ни разу не казалось, что ты идёшь с деревянным мечом против лавины? — тихо, гораздо тише спрашивает Франческо. — Ты правда веришь? — Казалось, — так же тихо отвечает Джулиано. — Только не с мечом, а с пращей. Как Давид. Франческо давится возгласом и смеётся. Долго, вместе с Джулиано, как в кафе. Мраморный Давид Микеланджело, смуглый бронзовый Донателло, один мощь, другой гибкость; Давид, символ Флоренции, почти что символ Медичи... Давид, победитель великана. Символ надежды. Франческо безотчетно притягивает к себе Джулиано, утыкается в него лицом, и ему становится легко и спокойно. — С Рождеством, Медичи, — шепчет он в волосы, а Джулиано мягко подаётся ближе, кладет голову на плечо, снова смеётся, и смех отдается в груди. — С Рождеством, Франческо. — Надо возвращаться в зал... — Да, — Джулиано отстраняется не сразу. — Идём. *** Франческо во снах бы не видел подряды, в которые его втягивает Медичи! Дело не в несчастных сухофруктах, а в тех грабительских процентах, которыми приходится делиться! Причем дерут свои же, итальянцы! — Франческо, да наплевать, главное данные! — Тебе плевать, конечно, это же не твои деньги! — Ну в некотором роде... — Джулиано посмеивается. Радио у столика сегодня играет Глена Миллера, Джулиано еле слышно подпевает и мечтательно прикрывает глаза. Франческо ревниво косится и смотрит на часы. — Мне пора, — итальянское посольство открылось недавно, в начале февраля. Франческо, как старожил в Париже и доверенное лицо Гросси, завален делами и бумагами по уши. К счастью, для личной коммерции и ещё для кое-чего у него теперь есть Нери. — ... Я надеялся, что вы мне доверяете, синьор Нери, — Франческо все же сдержанно попенял, когда они встретились после Нового года. — Я очень рад вам доверять теперь, синьор Франческо, — Нери ещё меньше похож на подпольщика, чем Джулиано. Франческо вообще думал, что его ничто не интересует, кроме дебета с кредитом. — Поднимите книги хоть за десять лет, деньги Пацци в неприкосновенности. Я, можно сказать, только брал кредит на торговлю, — Нери подмигивает. — Время расширять лавочку, — Франческо усмехается сумрачно, однако лучшего управляющего он и пожелать не мог бы... — Ты идёшь? — Я ещё посижу, — Джулиано чуть-чуть щурится от февральского солнца, светится улыбкой. — Встретимся в штабе? — Я тебя довезу, если хочешь. Приходи вечером. — Тогда чао. *** — Синьор Пацци, вас ждут! — едва Франческо возвращается в посольство, как оказывается в кабинете руководства. — Майор Пацци, вас хочет видеть генерал Штюльпнагель. Он звонил и просил, чтобы вы посетили его, как только будете свободны. — Просил? — Франческо переспрашивает машинально, только чтобы выиграть время, но метроном внутри немедленно запускает обратный отсчёт. — Конечно, просил! Не собирается же он вас арестовывать и допрашивать. Вероятно, какая-нибудь мелочь. Вы сейчас свободны? Тогда не откладывайте, не стоит заставлять союзников ждать. Знаете, где находится военное командование? — На улице Риволи, кажется. — Верно. Можете идти. *** — Вы хотели меня видеть, генерал Штюльп... нагель? — на сложном имени Франческо запинается. — Просто «генерал», не мучайтесь. Немецкие фамилии наверняка были придуманы для отсева шпионов, я шучу, конечно. Благодарю, что так быстро нашли время, майор Пацци. Вы курите? Не стесняйтесь. — Да, — сигара позволяет занять руки, а метроном в груди ускоряется, мысли лихорадочно бегут по кругу. Кто что видел? Консьерж на улице Каде? Таможенный пост перед Греноблем? Патруль на вокзале? Нашли тело Веспуччи, если оно ещё узнаваемо?! Или на чем-то попался Нери? Что отрицать, что, если... А в нагрудном кармане так и лежит фотография Джулиано! Края уже слегка потрепались... Выйти в туалет и сжечь?! Зачем вообще было носить с собой?! Стоп. Нет. Чтобы допрашивать всерьез, им нужно разрешение итальянского посольства... Если, конечно, оно не получено задним числом, а Франческо об этом просто не сказали. Все же эта мысль слегка отрезвляет. И тысяча благодарностей дяде Якопо за науку сохранять лицо невозмутимым и врать в глаза! — Я давно хотел с вами познакомиться поближе. Прошу прощения за такое официальное приглашение, но я провожу здесь больше времени, чем где-нибудь ещё, — у генерала узкое лицо, складки на щеках, как у дяди Якопо, и усы «под Гитлера». Глаза в красных прожилках, а на столе горит лампа, хотя на улице давно день. — Забыл, — генерал ловит взгляд Франческо и выключает лампу. Теперь солнце из окна светит в глаза, рассеивая фигуру собеседника. — Начинаю работать рано утром, с затемнением. Как вам здание, где мы находимся, герр Пацци? — Красивое, — Франческо слегка теряется. — А мне оно кажется угнетающим. Вы не замечали, что колонны слегка асимметричны? Хотя так даже лучше, чтобы входящие сразу настраивались на нужный лад. — Итальянцев сложно испугать колоннами, — Франческо сдержанно усмехается. — Разумеется, я говорю не о вас, а о местных, — усмехается и генерал. — Италия... Я ведь ещё и военный историк, герр Пацци, а история начинается с Рима. — Боюсь, среди нынешних итальянцев мало римлян. — Но ваш дуче надеется разбудить в них римский дух. Вы ведь фашист, герр Пацци? — Я патриот Италии, — страх уступает место холодной, острой бдительности. Никогда раньше Франческо не замечал сразу столько мелочей вокруг, и все они откладываются, не отвлекая от беседы. Ставка на риск, на вызов; тоже дядин урок, хотя дядя часто ругал, что он зарывается. Франческо откидывается на спинку стула. — Мои предки поднимались на стены Иерусалима. Мне не нужно заимствовать чужой дух, чтобы поддержать свой. — А вы откровенны, герр Пацци, — генерал кажется довольным. Ах да, фон Штюльпнагель, так его представляли на ужине; значит, не выходец из рядовых. — Я доказал свои убеждения на фронте. — Да, я знаю. Ещё не время для нового похода на Восток, но, возможно, у вас будет свой Иерусалим. А пока что как вам Париж и Франция? Вы ведь довольно много ездите? Что вы уже успели увидеть? — Это мои обязанности, — Франческо пожимает плечами. — И во Франции, и вне ее, будь то Лион, Турин, Брюссель или Париж. — Я знал генерала Лаццари. И он, и его преемник о вас очень хорошего мнения. Думаю, нам стоит работать вместе, герр Пацци. — Я подчиняюсь главе итальянского посольства. — Я не претендую на вашу верность Италии, майор Пацци. Но к вам могут обращаться с вопросами, с которыми не пойдут к послу. Документами для итальянцев, которые хотят покинуть Францию, тоже ведь занимается комиссия? — Да. — А что, если к вам придет ваш соотечественник и попросит оказать, ммм, особую услугу? — К чему этот вопрос, генерал? — Я буду с вами откровенен. Мы знаем, что во Франции, и не только, есть люди, готовые сопротивляться. Они уже сопротивляются. Конечно, выловить их радистов, а потом и остальных — вопрос времени, но за это время они могут принести ненужные проблемы. Мы знаем, что в Париже находится разведчик-итальянец. Поначалу вообще было подозрение, что это вы, герр Пацци. Генерал смеётся. Франческо тоже растягивает губы в улыбке и наклоняется вперёд. Рубашка прилипла к спине, к счастью, под мундиром этого не видно. — И как же вы это проверили, генерал? — Своими способами. Мы обязаны проверять любые предположения, герр Пацци, даже самые странные, но иногда я рад ошибиться. Так вот, если вам зададут вопрос, который вас насторожит, или попросят об услуге, — мы можем рассчитывать на вас и на союз с Италией? За окном чирикает ранняя синица, трезвонит звонок велосипеда, скрипят тормоза машины. Там идёт жизнь, а здесь, в тишине комнаты, застыла смерть. Уже не за спиной, не сверху. Напротив, готовая косить. К горлу подкатывает тяжёлая тошнота, как после того, как Франческо узнал, где же находится — находился — Орадур. И сейчас, как никогда ясно, Франческо понимает, почему не отдал смерти Джулиано. Нет, не только ради того, что это он; не отдал Симону и не отдаст никого другого, если только сможет. Потому что иначе нельзя. — Я не лучший военный, генерал, — Франческо снова откидывается назад. — У меня маловато опыта. Но я хороший коммерсант. Я люблю четкость, цифры и симметрию. В том числе в колоннах, — он усмехается. — Моя Италия — не красная. Я не верю в коммунизм, равенство и все в этом духе, из-за чего начинаются забастовки, то есть убытки. Нет, я не поддержу нарушителей порядка. Дядя оценил бы дословную цитату из себя, но генерал кивает. — Ordnung. Жаль, что вы не немец, герр Пацци. Ничего, скоро мы возьмёмся за этих артистов прочно. Я добьюсь разрешения брать заложников за каждого пропавшего немецкого солдата и в случае чего не побоюсь расстреливать. Евреи особенно опасны. Если у вас будут проблемы с еврейскими предприятиями, не стесняйтесь обращаться ко мне. Я не вздохну спокойно, пока не отчитаюсь фюреру, что во Франции царит спокойствие и порядок. Надеюсь на вашу помощь в этом, майор Пацци. *** Франческо идет медленно, механически переставляет ноги; разглядывает тумбы, фонари и брусчатку, удивляясь их обыденности. Цепляется взглядом за вывеску, заходит и спрашивает коньяк. Дрожь понемногу отпускает, рубашка отлипает от спины. Франческо суеверен, может быть, но не мнителен; но даже на фронте не переживал с такой остротой близость смерти, как во время этого спокойного, тихого разговора. Даже под бомбами не чувствовал себя таким раздавленным. Второй коньяк он пьет очень долго — просто забывает про него, пока не глядя смотрит на улицу и думает; пока не замечает, что солнце уходит. Франческо встаёт: лучше добраться домой до темноты. Сумерки сгущаются. На лестнице почти темно, быстрые шаги сверху. Франческо сдвигается к перилам, чтобы не столкнуться. — Entschuldigung... Франческо?! Где ты был? — А ты что здесь делаешь? — Франческо быстро оглядывается назад. — Мы договаривались встретиться, ты забыл? — Да. Идём, — теперь Франческо сам поднимается чуть ли не бегом. Опускает плотные шторы затемнения, сверху обычные, и только после этого зажигает свет и падает в кресло. — Не приходи сюда больше. — В чем дело? — Джулиано замирает в шаге от него. — Я был в военной комендатуре, меня вызывали. Нет, про передатчик и Гренобль ничего не спрашивали, успокойся. Но не приходи больше ко мне и вообще лучше держись подальше. По делам передавай через Нери, — Франческо жалеет, что оставил сигареты в кармане пальто, а встать теперь нет сил. — А о чем спрашивали? — Джулиано переводит дыхание. — О содействии, если ко мне обратятся за выездом из Италии под чужими документами. Кажется, ничего не заподозрили. Или нет. Не знаю, — Франческо все же встаёт и по дороге гасит свет: невыносимо хочется открыть окно хоть бы и в темноту, подышать холодным воздухом. — Все неприятности в моей жизни — из-за тебя, Пацци, как только ты оказываешься рядом, у меня начинаются проблемы... — Джулиано нервно ходит туда-сюда за спиной. — Тише, — Франческо едва успевает затянуться, как Джулиано решительно отбирает у него сигару и тыкает в пепельницу. Обхватывает лицо ладонями и целует: быстро по губам, висок, щека, снова губы, нос, глаза... — Мне не надо благодарности, — Франческо перехватывает запястья Джулиано, но не отводит, а держит. — При чем тут благодарность! А ты что, думал... Ты дурак. Какой же ты дурак! — Опять ругаешься по-итальянски, — смех, то ли отголосок дрожи, то ли предвестник радости, вырывается сдавленно и теряется в поцелуе. Джулиано целует решительно, и Франческо наконец отвечает. Джулиано зарывается пальцами в его волосы, ощутимо тянет, наклоняет к себе голову, держит, будто Франческо сбежит. — Я сделал это не ради тебя, — шепчет Франческо. — И ввязался не из-за тебя. Все равно невозможно объяснить то, что он понял сегодня. Как перед лицом смерти, когда со всей ясностью видишь — и больше не обманываешься. — Я рад, что не из-за меня, — Джулиано шепчет прерывисто, сбивчиво. — Так лучше. И я тебе верю. — Подожди, я закрою окно, — Франческо опускает плотные шторы и включает лампу. У Джулиано пылают щеки и губы, притягивают к себе взгляд. Джулиано не ждёт, пока Франческо насмотрится, — сам заключает в объятия. — Если за мной наблюдают, нам лучше вместе пока не обедать и вообще не разговаривать... Хотя если сразу, будет подозрительно, — Франческо с трудом вспоминает, что хотел сказать. — Реже и свести на нет на какое-то время. — Да. Но сегодня я не уйду, — Джулиано ведёт ладонью вдоль виска, очерчивает пальцами выступ скулы. — Не сейчас. Погаси свет... *** — Совсем забыл, — в кромешной темноте они будто отрезаны от всего мира. Сон не идёт ни к тому, ни к другому, хотя уже глубокая ночь, и тут Франческо хлопает себя по лбу. — Сейчас. Он включает ночник и открывает шкаф. — Забери, мало ли, вдруг у меня будет обыск. Хочешь, отвези обратно или сожги. Джулиано поднимается на локте и с любопытством смотрит сначала на листы с фотографиями — без одного квадрата, — а потом на Франческо. — Я ездил в Эльзас. Проверял тебя, — с лёгким смущением признается Франческо. — И вот эту тоже возьми. Он тянется за мундиром и вынимает фото. Джулиано проводит пальцем по краю бумажного квадрата и перестает улыбаться. — Пацци, какой же ты дурак, — садится и обнимает, зарывается лицом, волосы щекочут голое плечо, — Франческо... *** — Я ведь должен был убрать тебя сразу же, как только встретил, — взгляд Джулиано твердеет. — Слишком многое пошло бы прахом, если бы ты меня сдал. — У вашей семьи всегда было плохо с правилами, — смеётся Франческо. — Расскажи, как там дома, — Джулиано прижимается к нему. — Я там не был с лета. — Я ещё больше. Расскажи. — Там все как было, — Франческо обнимает его, желая хоть на одну ночь подарить забвение. — Все на своих местах. Все мосты. Все рыбаки. Площадь Синьории и ваш дом, — Джулиано судорожно вздыхает, Франческо целует, гладит, успокаивая дрожь. — И мой тоже. С дядей Якопо, как без него, — усмехается в ответ на нервный смешок Джулиано. — И госпиталь, и Уффици, и Дуомо, все как раньше. И небо, как твои глаза, вот увидишь... *** Париж цветет. Франческо проходит вдоль нескольких зданий и останавливается: якобы закурить, а на самом деле посмотреть, не остановится ли кто-нибудь ещё позади. — ... Может быть провокация, — предупреждал Джулиано той ночью. — К тебе могут прийти за помощью для проверки. — И что?! — Тяни время и сообщи мне. — Как ты думаешь, кто-нибудь в штабе доносит в гестапо? — Наверняка. — Будь осторожнее. — Франческо, не учи меня работать... Пока ничего такого не случилось. Может быть, «там» заняты, может быть, Франческо убедил генерала, или все ещё впереди. Пока что никто не мешает Франческо вместе с Нери подправлять банковские отчёты и обсуждать с интендантом проценты за очередной армейский подряд. Дядя слегка удивлен его внезапным интересом к торговле, но не возражает, тем более, что сделки идут через филиалы. А Франческо к концу дня мечтает только о кровати — посольские дела никто не отменял. Как Джулиано хватает сил на двойную жизнь?! С той ночи они пообедали вместе через две недели, потом ещё раз в марте — и все. Теперь они здороваются, и только. И ещё иногда на позднем ужине, когда все вокруг под хмельком, смотрят. Подальше друг от друга, чтобы не бросалось в глаза; Джулиано держит у губ бокал, Франческо делает вид, что курит. *** Велосипеды звонят особенно задорно, будний день начала мая кажется праздничным. — Добрый день, — Джулиано задерживает взгляд на пару секунд дольше, чем надо. — Герр Экхарт, может быть, пообедаем? Во взгляде Джулиано пробегают те же сомнения и надежды. Три месяца затишья... — Идём, герр Пацци. На клумбах ранние ирисы — дома они уже вовсю цветут. Париж снова похож на открытку. Франческо краем глаза смотрит на Джулиано, а Джулиано спотыкается на ровном месте недалеко от дверей ресторана. Франческо смотрит туда же и читает табличку: «Antritt fur Juden verboten». — Прекрасная погода сегодня, — он трогает локоть Джулиано. — Может быть, прогуляемся ещё и пообедаем в другом месте? — С удовольствием, — Джулиано улыбается, но глаза отливают серым. — Ненавижу, — еле слышно говорит Джулиано погодя, на ходу. Франческо отвечает так же тихо: — Да. Может, надо было застрелить Штюльпнагеля, когда он ещё не начал вводить новые порядки и брать заложников? А почему бы и не Гиммлера, когда он был в Италии, а почему бы сразу не фюрера, — зло иронизирует над собой Франческо. Если бы все было так просто! Люксембургский сад оживлен и ярок, тоже полон цветов и запахов. Франческо и Джулиано обгоняют прохожих, торопясь дойти до укромных аллей. — А что думают... там? — неопределенно спрашивает Франческо. — Не верят. Франческо, ты что думаешь, я сижу сложа руки?! — Нет, — Франческо снова быстро прикасается к локтю, успокаивая. — Давай не будем сегодня об этом, — Джулиано бросает взгляд назад. — Такой день. Почти как дома. — Давай. Впереди многолюдно, и они обходят было толпу, но Джулиано всматривается и вдруг улыбается. — Это же карусель! Цветные лошадки скачут по кругу, дети держатся за шеи, музыканты рядом разливают густые звуки контрабаса и скрипки — вальс круг за кругом под скрип карусели. Франческо тоже улыбается, и дальше они идут не торопясь. — И сирень ещё цветет, — Джулиано проводит по ветке, куст в тени расцвел поздно. — Хочешь на счастье? Франческо берет пятилистник. Джулиано в сирени не просто красив — Франческо не понимает, почему не смотрят все, почему не останавливаются пули и не ржавеют в полете бомбы, когда на земле есть такая красота. Джулиано улыбается, и Франческо счастлив. Вопреки всему, впервые за долгие месяцы, так счастлив, что даже стыдно, но иначе невозможно. У фонтана тоже много людей, и где-то неподалеку играет ещё один оркестр. Вода бежит по камню, по мху, Джулиано опирается на перила и смотрит. Франческо кладет руку рядом, ладони соприкасаются. — Давай придем сюда, когда все это закончится, — задумчиво предлагает Джулиано. — Давай. В 1942. Или в сорок третьем. — Или в сорок пятом, — тень от облака проходит по лицу Джулиано. — После войны.

Конец