Хочешь, жги меня теперь

Мне всегда казалось, что красивые девушки похожи на дорогие витрины: смотришь и сразу понимаешь цену, даже если ценника нигде нет. Вот Дафна Гринграсс, например, выглядела как хрустальный флакон французских духов за сотню галлеонов — ледяная, безупречная, недоступная, тянущаяся шлейфом и сворачивающая головы проходящих мимо парней, с этим своим взглядом, от которого половина мужской части Хогвартса моментально начинала вести себя как идиоты. Блейз однажды сказал, что мужчины влюбляются в Дафну так же, как дети хотят трогать музейные экспонаты — исключительно потому, что нельзя. Тогда я смеялась громче всех, запрокинув голову и едва не расплескав шампанское на его мантию, а сегодня почему-то только молча кручу в пальцах стеклянный пузырёк с зельем и думаю о том, что, возможно, некоторые вещи перестают казаться смешными, когда твоя собственная жизнь начинает разваливаться на куски (что было не новым) и твоя семья катится в финансовую пропасть (а вот это было в новинку). «Богатая наследница древнего рода Паркинсон», — мысленно передразнила я заголовок из «Ежедневного пророка», который, если отец продолжит в том же духе, скоро сменится на «Банкротство года». Мой гениальный родитель умудрился спустить на подпольных магических ставках всё. Дорогие гобелены, фамильное серебро, даже права на наши виноградники — всё улетело в никуда из-за его азартного анального зуда. Сегодня я должна была нацепить улыбку, высоко задрать подбородок и делать вид, что ничего не произошло, что мы всё ещё на вершине. Что бабушка с дедушкой, как обычно, вышлют солидный чек и спасут лицо семьи. Но утреннее письмо от деда, сгоревшее в камине нашей гостиной, кричало об обратном: помогать нам больше никто не собирался. От воспоминания об этом всё тело противно заныло, а в висках застучала мелкая, мерзкая боль — предвестник полноценной мигрени. Я посмотрела на перламутровую жидкость во флаконе в который раз. Администрация Хогвартса думала, что дарит нам сказку, ночь романтических загадок и судьбоносных встреч. Какая чушь... Для меня это зелье было не билетом в дивный новый мир, скорее, двойной дозой умиротворяющего бальзама — самый доступный магический наркоз, который должен был выключить Пэнси Паркинсон хотя бы на несколько часов. Я не ищу любви, и, боже правый, я не ищу принца, это удел тупоголовых дур. Я просто хочу, чтобы у меня внутри наконец-то перестало болеть... Перестали всплывать долговые расписки, разочарованный взгляд матери и липкий страх перед будущим, в котором у меня не останется ничего, кроме громкой и теперь уже абсолютно бесполезной фамилии. В моей комнате было шумно, и это раздражало, каждый шорох наковальней бил по голове. Миллисента уже минут пятнадцать стояла перед зеркалом, бесконечно поправляя волосы и ресницы, которые, по её убеждению, начали меняться ещё до того, как она выпила зелье, Дафна лениво листала ведьминский модный журнал, время от времени вставляя язвительные комментарии, а Астория, которая пришла к сестре, устроившись прямо на полу среди коробок с туфлями, пыталась решить, какие серьги лучше подходят к серебристому платью — длинные или очень длинные. — Если эта дрянь сделает меня рыжей, я убью Макгонагалл, — Миллисента щурилась на своё отражение. — Нет, серьёзно. Я не шучу. Рыжий — это буквально клеймо позора. Буду ходить как облезлый выплодок низзла или, хуже того, гриффиндорский недоносок. — Это было бы очень кстати, у рыжих как раз нет души, — не поднимая глаз от журнала, отозвалась Дафна. «Как будто у кого-то из нас она осталась», — мысленно огрызнулась я, чувствуя, как от их щебетания мигрень за затылком начинает пульсировать быстрее. Визгливый девичий восторг казался мне дешевой бутафорией нормальной жизни, которая стремительно ускользала от меня. У них-то всё было в порядке: сейфы Гринготтса ломились от золота, а их отцы не просаживали фамильные поместья на драконьих бегах. Я усмехнулась на публику, маскируя судорогу в горле привычной маской скуки, и снова посмотрела на пузырёк в своей ладони. Он манил неозвученным обещанием, и во всём этом было что-то одновременно забавное и тревожное. Бал Без Имён казался мне самой странной и извращенной традицией Хогвартса: раз в несколько лет профессора варили зелье временного преображения, меняющее внешность учеников ровно на одну ночь, чтобы никто не знал, с кем именно танцует, флиртует или целуется под зачарованными гирляндами Большого зала. Никаких фамилий. Никаких факультетов. Никакой Пэнси, мать его, Паркинсон. Я открыла флакон. Запахло полынью и чем-то острым, вяжущим. — Ну что, Пэнс, готова узнать, какой тебя сделает магия? — Дафна обернулась ко мне, сияя своей идеальной кожей. Она выглядела так, будто весь мир принадлежал ей. Впрочем, так оно и было. — Готова, — выдавила я, заставляя губы растянуться в привычной, слегка циничной ухмылке. — Надеюсь, зелье подберет мне лицо, на котором не будет написано, как сильно меня тошнит от этого предновогоднего энтузиазма. Я запрокинула голову и выпила жидкость залпом. Горькая, как моя жизнь. Секунда — и внутри всё оборвалось. Магия оборотного зелья всегда напоминала мне грязную пытку: кости словно начали переплавляться, суставы затрещали, а кожа зачесалась так, будто под неё запустили сотню мелких жуков. Я судорожно вцепилась пальцами в край комода и затаила дыхание, глядя в зеркало, пока мое собственное лицо безжалостно стиралось, уступая место чужому. Так, что тут у нас? Отражение в зеркале поплыло и зафиксировалось. Я определенно стала выше — теперь придется смотреть на половину школы сверху вниз, что, в общем-то, неплохо. Бёдра округлились до состояния «привет, пубертат», налившись призывной мягкостью, а вот грудь, увы, уменьшилась. Эх... а я так хотела примерить на себя бидоны четвертого размера. Какая несправедливость. Лицо изменилось полностью: чужие пухлые губы, незнакомый, чуть раскосый разрез глаз. Зато волосы остались моего любимого тёмного оттенка, только отросли почти до талии густой, тяжелой волной. Ладно, сойдёт. Не уродка, и на том спасибо. По крайней мере, из зеркала на меня больше не смотрела нищая наследница Паркинсонов. Хуже всего было то, что моя семья продолжала делать вид, будто ничего не происходит. Мама продолжала по инерции заказывать новые платья в элитном бутике «У Мадам Зажрались» на Бонд-стрит, отец устраивал ужины, я появлялась на публике в украшениях, стоимость которых могла бы покрыть долг какой-нибудь маленькой семьи, и ловила на себе завистливые взгляды всех возрастов. Иногда мне казалось, что вся наша семья похожа на тонущий корабль, где оркестр продолжает играть просто потому, что никто не знает, как остановиться. Я подошла к шкафу и выудила оттуда легкий шёлк цвета слоновой кости — моё чеховское ружье на эту ночь. Из-за уменьшившегося бюста глубокий V-образный вырез смотрелся совсем не так, как я планировала со своими несбывшимися грудными вау-эффектами. Вместо откровенной пошлости получилось нечто дразнящее и чертовски эффектное. Шёлк струился по новым, округлившимся бёдрам, обволакивая фигуру, словно сусальное серебро. Ну, точнее, сусальное золото, которого у нашей семьи больше не было. Я в последний раз окинула себя взглядом, развернулась и вышла из спальни. Пора было тонуть со вкусом, прихватив с собой на дно какого-нибудь Джека. Желательно симпатичного и не слишком разговорчивого. По дороге в Большой зал я встретила сразу нескольких девиц в похожих нарядах. Ну разумеется, силуэт «русалка» с открытой спиной — главный писк этого сезона, безвкусный масс-маркет, заполонивший лавки в Косом переулке. Я лишь хмыкнула, проходя мимо: у этих несчастных была кособокая дешёвая копия, а на мне — эксклюзивный пошив парижского Модного дома. Жаль, оценить это могла только я. Впрочем, сегодня мне было глубоко плевать на чужую безвкусицу, ведь главная дешёвка этого вечера — это я сама.