надежда

Они выбрались из перевернутого вездехода, когда небо уже начало сереть. Не от рассвета — от пепла. Кири первой коснулась земли лицом, споткнувшись о торчащий из грязи кусок арматуры. Роттхо, все еще держась за ребра, которые сломал, подошел к ней не сразу. Сначала он посмотрел назад, туда, откуда они приехали. Города больше не было. Там, где еще вчера стояли башни «Бастиона-7», теперь зияла черная полусфера, похожая на зрачок мертвого бога. — Вставай, — сказал он. Голос звучал глухо, как из-под воды. Кири перевернулась на спину. Её комбинезон был разорван на плече, из-под ткани сочилась кровь, смешанная с угольной пылью. Она смотрела в небо, откуда сыпался мелкий, как мука, серый снег. — Мы умрем здесь, — сказала она. Не как вопрос. Как констатацию факта, от которого ей вдруг стало почти спокойно. Роттхо закашлялся. Он стянул с головы шлем и отшвырнул его в сторону. Шлем покатился по спекшейся корке земли, издавая звук пустого ведра. — Нет. Не сегодня. Он всегда так говорил. «Не сегодня». Это был его личный ритуал, его способ не сойти с ума. Кира завидовала этой его дурацкой, почти животной вере в то, что если они просто продолжат двигаться, мир снова станет прежним. Хотя оба знали: прежнего мира больше нет. «Бастион-7» был последним. После того, как рухнули стены «Эдема», после того, как «Улей» сожрал сам себя, осталась только эта тусклая звезда — их станция. Теперь она погасла. Они молча вытащили из покореженного вездехода остатки припасов. Два термопакета с концентратом, полупустая фляга, генератор, который чихал и кашлял, как ребенок, и карта. Карта была бесполезна. Геометрия пустоши менялась каждую минуту: там, где сейчас была равнина, через час мог разверзнуться каньон, а радиоактивные дюны перетекали с места на место, как живые. — Нам нужно укрытие, — сказал Роттхо, пытаясь настроить коммуникатор. Из динамика доносилось лишь шипение — голоса мертвых спутников, которые все еще кружили по орбите, не зная, что их хозяева погибли. — Где? — Кири указала рукой на горизонт. — Там пусто. Там пусто. Везде пусто. Мы — последняя точка на графике. Роттхо не ответил. Он просто пошел. Он всегда так делал. Когда слова заканчивались, он начинал двигаться, будто само движение могло породить смысл. Кири, проклиная его и свою слабость, поплелась следом. Кровь на плече запеклась коркой, но боль была тупой, фантомной — нервные окончания, должно быть, уже отмерли от холода и шока. Они шли, наверное, часа четыре. Время здесь измерялось не в минутах, а в количестве шагов, которые ты успеваешь сделать, пока тени не становятся слишком длинными. Роттхо держался прямо, хотя знал: с каждым вдохом он загоняет в легкие куски спекшегося пластика и пепла. Кири дышала через фильтр-воротник, но он забился уже наполовину. — Вон там, — вдруг сказал Роттхо, останавливаясь. Кира подняла голову. Сначала она ничего не увидела, кроме все той же серой мглы и торчащих из почвы скелетов давно сгоревших деревьев. Но потом, когда ветер на мгновение разогнал гарь, она заметила это. Прямоугольник. Четкий, неестественно правильный угол на фоне бесконечных, выжженных равнин. — Что это? — Здание, — ответил Роттхо. — Похоже на старый исследовательский сектор. Других вариантов нет. Он ускорил шаг, перейдя на бег. Кири побежала за ним, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она боялась надежды. Надежда — это самая жестокая ловушка пустоши. Она высасывает последние силы, заставляя бежать туда, где, скорее всего, нет ничего, кроме пустых стен и выбитых стекол. Здание оказалось лабораторией. Старой, еще довоенной постройки. Стены из тяжелого серого бетона, местами покрытые толстым слоем инея (или соли? Кири боялась подумать). Окна были заварены железными листами,но одна дверь — массивная, герметичная — была приоткрыта. Внутри было темно. Роттхо достал фонарь. Луч света вырвал из темноты длинный коридор, стены которого были исписаны странными формулами и графиками. Кто-то явно работал здесь до самого конца, пытаясь найти спасение. Не нашли. — Чисто. — сказал Роттхо, прислушиваясь. Внутри стояла абсолютная тишина, которая давила на барабанные перепонки. Даже ветер сюда не проникал. Они прошли внутрь. Кира закрыла за собой дверь, провернув тяжелый штурвал. Герметизация сработала. В коридоре загорелся тусклый аварийный свет — лампы накаливания, работающие от аккумуляторов, которые проржавели, но все еще держали заряд. — Нам повезло, — выдохнул Роттхо, прислоняясь к стене и сползая по ней на пол. Он наконец позволил себе почувствовать боль. Лицо его исказила гримаса, и Кири увидела, как он побледнел. — Повезло, что мы нашли коробку из-под бетона, — огрызнулась она. — Здесь нет еды. Нет воды. Только холод. — Там, — он указал рукой в конец коридора, — я видел гермодверь с маркировкой «Инкубатор 4». Кири замерла. Инкубаторы строили только в «Эдеме». Это были святая святых — хранилища генетического материала, образцов флоры и фауны. Но зачем лабораторному модулю довоенной эпохи бункер с маркировкой «Эдема»? Это было неправильно. Это нарушало хронологию. — Ты врешь, — тихо сказала Кири. — Ты не мог её видеть. Света не хватило. — Я видел, — упрямо сказал Роттхо. — У меня хорошая память на детали. Он попытался встать, но пошатнулся и оперся рукой о стену, оставив на ней кровавый отпечаток. Кири подошла к нему, помогла подняться. От него пахло железом и гарью. От неё, наверное, тем же. — Ладно. Идем. Они пошли по коридору мимо закрытых кабинетов. В одном из них, через мутное стекло, Кири увидела скелет. Человек сидел за столом, положив голову на руки. Будто уснул. Рядом стояла кружка, в которой засохло что-то темное. Она отвела взгляд. Инкубатор действительно был. Гермодверь, покрытая толстым слоем льда, отличалась от остальных — она была белой, чистой, и на ней горела зеленая лампочка. Зеленый в пустоши был цветом смерти. Потому что живого зеленого здесь не осталось. — Как такое возможно? — прошептала Кири. — Энергии нет. Системы жизнеобеспечения «Эдема» рухнули первыми. — Инкубатор автономен, — ответил Роттхо. — Если он работал от реактора-маяка, он мог проработать сотню лет. Пока есть топливо. Он набрал код на панели. Кири удивилась, что он знал его. Но Роттхо знал много такого, о чем предпочитал молчать. Он был из службы надзора «Эдема». Он видел чертежи. Дверь со вздохом открылась. Из щели повалил пар, холодный, колючий. Они вошли внутрь, и свет зажегся автоматически, залив помещение мертвенно-голубым сиянием. Это было чудо. Или ловушка. Посреди комнаты стояли стерильно-белые столы, на которых в специальных контейнерах лежали семена. Тысячи семян. Плодовые деревья, злаки, лекарственные растения. Вдоль стен стояли криокапсулы с эмбрионами животных: от мышей до оленей. Воздух был сухим и холодным, но чистым. Фильтры работали идеально. Кири подошла к одному из столов и провела рукой по герметичной крышке. Внутри лежали крошечные зерна пшеницы. Идеальной формы. Янтарные. — Мы сможем это вырастить? — спросила она, и голос её дрогнул. — Не знаю, — честно ответил Роттхо. — Нужна вода. Нужна земля. Незараженная земля. Но... теоретически... — Теоретически мы можем воскресить мир, — закончила за него Кири. Она засмеялась. Смех вышел истеричным, колючим. — Мир, который никто не помнит. Ради кого? — Ради нас, — сказал Роттхо. — Ради тех, кто выживет. Он прошел вглубь лаборатории и вдруг остановился, как вкопанный. Кири подошла и заглянула ему через плечо. Там, в углу, стояла ещё одна капсула. Не для животных. Для людей. Она была прозрачной, и внутри, в жидком азоте, лежала девушка. Совершенно целая. С длинными светлыми волосами, которые колыхались в толще раствора, как водоросли. — Кто это? — спросила Кири, чувствуя, как от ужаса холодеют пальцы. — Проект «Наследие», — тихо ответил Роттхо. — Я думал, это легенда. Искусственный человек. Без генетических дефектов. Выведенный для... — Для чего? — Для того, чтобы заселить мир заново. Кири отшатнулась. Она смотрела на спящую красавицу, и её начинало тошнить. Они с Роттхо скитались по пустоши, теряя друзей, сходя с ума от радиации, убивая ради глотка воды, а где-то здесь, в бункере, ждала своего часа идеальная Ева. Без шрамов. Без цинизма. Без памяти о том, как горел «Бастион». — Ты знал, — сказала она, поворачиваясь к нему. Глаза её сузились. — Ты знал, что мы найдем это место. — Я надеялся, — сказал Роттхо. Он выглядел виноватым. — У меня были координаты. Но я не был уверен, что комплекс уцелел. — И ты вел меня сюда, чтобы я стала нянькой для твоего экспериментального растения? — Она указала рукой на капсулу. — Чтобы я учила её, что такое боль? Что такое предательство? — Нет. Я вел тебя сюда, чтобы ты ей помогла. Ты была биологом, Кири. Лучшим в "Эдеме". Ты знаешь, как работать с этим материалом. — Я была биологом в аду! — закричала она. — Я резала мутантов, чтобы понять, почему они перестали быть людьми! Я не садовник! Роттхо закрыл глаза. Ему было больно. Не только от сломанных ребер. Ему было больно видеть её такой — сломленной, злой, потерявшей себя. — Послушай, — сказал он, стараясь говорить ровно. — Мы не можем вернуть то, что было. Мы можем только построить новое. Это не её вина, что она идеальна. Это её проклятие. — Она — кусок мяса в банке! — Она — шанс! — Роттхо повысил голос, и тишина лаборатории вздрогнула. — Шанс на то, что трава снова будет зеленой. Что дети не будут рождаться с двумя головами. Что мы не просто доживем до смерти, а будем жить. Кири замолчала. Она смотрела на капсулу, на спокойное лицо девушки, и вдруг почувствовала себя невероятно старой. Уставшей. Она сняла перчатку, подошла к капсуле и прижала ладонь к холодному стеклу. — Разбуди её, — сказала она, не оборачиваясь. — Что? — Разбуди. Мне нужно знать, что она чувствует. Есть ли у неё душа. Роттхо колебался. Инструкция предписывала запускать разморозку только в стерильных условиях, под контролем медсистем. Но медсистем на стене не было. Была только кнопка, аккуратно подписанная «Экстренный выход». Он нажал её. Жидкость в капсуле начала нагреваться. Девушка открыла глаза. Это было страшно. Она не моргала, не дышала, просто смотрела сквозь полупрозрачную стенку прямо на Кири. Потом жидкость ушла. Крышка капсулы поднялась с шипением. Девушка села. Она кашлянула, выплевывая остатки раствора, и уставилась на них. — Где я? — спросила она. Голос был высоким, чистым. Как колокольчик. — В конце, — ответила Кири. — Или в начале. Девушка моргнула. Она перевела взгляд на Роттхо, потом на пробирки с семенами, потом снова на Кири. — Я Ада — сказала она. Роттхо вздрогнул. Он знал, что в этом проекте имена давали по алфавиту. Адам и Ева были в первой серии. Ада — это означало, что она не первая. И не последняя. — Сколько вас? — быстро спросил он. — Семеро, — ответила Ада, потирая плечи. — Но остальные... они не проснулись. Реактор дал сбой. Я единственная, кто вовремя перешел в стазис. Кири переглянулась с Роттхо. Один искусственный биолог, один сломленный инженер и одно чудо генетики. И семена. — У нас есть вода? — спросила Ада. Прагматично. Без эмоций. — Недостаточно, — ответил Роттхо. — Значит, надо найти, — сказала Ада, вставая с капсулы. Она была высокая, худая и совершенно спокойная. Она не знала ужаса пустоши. Она не нюхала пепла. Она была девственно чистой. Кири смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается волна ненависти, смешанная с завистью. Она хотела разбить эту чистоту, вымазать её в грязи, заставить её страдать. Чтобы та стала настоящей. Чтобы перестала быть просто картинкой на обложке журнала «Прекрасное будущее». — Мы идем на север, — сказал Роттхо. — Там, по старым картам, было озеро. Если оно не высохло... — Оно высохло, — отрезала Кири. — Все высохло. — Не всё, — возразила Ада. Она подошла к стене, где висела старая схема вентиляции. — Здесь есть разветвление на артезианский слой. Если пробурить, мы сможем добраться до реликтовой воды. Она глубокая. И чистая. Кири замерла. Она не ожидала, что это создание будет не просто красивой картинкой, но и обладать знаниями. — Откуда ты знаешь? — Меня учили, — просто ответила Ада. — Я — инструмент. Меня создали, чтобы восстанавливать системы жизнеобеспечения. Биология — это то, чем вы занимались. Инженерия — моё ремесло. — Значит, ты инженер, — медленно произнес Роттхо. В его голосе звучало уважение. — Я — надежда, — поправила она. Без пафоса. Как нечто само собой разумеющееся. Кири сжала кулаки. Надежда. Это слово жгло её сильнее кислоты. Она знала цену надежде. Она стоила жизни ста пятидесяти человек, которых она не смогла спасти, потому что поверила в спасение. — Не произноси этого слова, — тихо сказала Кири. — Ты ничего не знаешь. Ты спала в тепле сто лет, пока мы сходили с ума. Ты думаешь, что знаешь, как чинить? Попробуй починить *меня*. Ада внимательно посмотрела на неё. Без жалости. Без гнева. С любопытством. — Тебя не нужно чинить. Тебя нужно понять. — Ах ты, кусок... — Кири! — рявкнул Роттхо. — Хватит! Она не враг. — Она никто! — выкрикнула Кири. — Она — вещь! Игрушка для ученых из прошлого! Мы не обязаны нянчиться с ней. — Мы обязаны, — устало сказал Роттхо. — Потому что если мы её бросим, мы умрём. Если мы её убьём, мы умрём вдвойне. Она — ключ. — Ключ к чему? К ещё одному разочарованию? — К жизни, — закончил Роттхо. Они замолчали. Тишина в лаборатории была тяжелой, как свинцовое одеяло. Ада стояла между ними, голая, дрожащая от холода, но прямая, как струна. — Мне нужна одежда, — сказала она. — И инструменты. Кири посмотрела на неё, потом на Роттхо, потом на аварийный люк в полу, который вел вниз, к артезианским водам. Потом на стеллажи с семенами. Она вдруг представила, как эти зерна прорастают, как из-под серой земли пробивается зеленая трава, как руки этого странного, ненастоящего существа собирают урожай. Мир, в котором она умрёт, не увидев пластика и стали. Мир, где снова будет пахнуть дождем. — Ладно, — сказала она, и голос её дрогнул. — Ладно.. Она подошла к Роттхо, оперлась о его плечо. Теперь они стояли вместе. Ада была напротив, отдельно. — Мы построим новый дом, — сказал Роттхо. — Нет, — покачала головой Кири. — Мы построим *наш* дом. И впервые за долгое время она перестала бояться будущего. *** *Три дня спустя* Ада оказалась права. Вода была. Реликтовый источник бил прямо из скального основания, защищенный слоями глины и гранита. Вода была ледяной, жесткой, изобилующей солями, но — чистой. Они набрали её в пустые цистерны, которые чудом уцелели в соседнем складе. Кири работала как заведенная. Она перестала ненавидеть Аду. Или, скорее, загнала ненависть глубоко внутрь, превратив её в топливо. Она сортировала семена, готовила питательные среды, штопала комбинезоны и смотрела, как Ада учится ходить по настоящей земле. Не по стерильному полу, а по спекшейся корке — наследию войны. Ада двигалась неуклюже, спотыкалась, падала. В первый день она разбила колено в кровь, и из раны начала сочиться не алая кровь, а бледно-розовая, почти прозрачная, с металлическим отливом. Кири не стала спрашивать. Она просто наложила повязку. — Спасибо, — сказала Ада. — Не за что. — Я чувствую, что ты меня ненавидишь, — сказала Ада, когда Кири обрабатывала ссадину. — Но я не понимаю причины. — Ты слишком идеальна, — ответила Кири, не поднимая головы. — Ты не сделала ничего плохого. Ты просто *есть*. А я — результат хаоса. — Хаос — это тоже порядок, который мы не можем просчитать. Кири усмехнулась. В этой фразе было столько спокойной мудрости, что она почувствовала укол зависти. Даже зависть к этому существу была какой-то беспомощной. Роттхо тем временем нашёл старый ангар. Не герметичный, но с крышей, которая не протекала. Он сказал, что это будет их первое поле. Поле возрождения. Они носили землю. Не ту, что лежала снаружи — отравленную, радиоактивную. Они носили базальтовую крошку из трещин, смешивали её с перегноем из старых компостных куч, которые пролежали под герметичным брезентом полвека. Это была медленная, адская работа. Но Ада не жаловалась. Она была сильной. Её мышцы уставали, но не рвались. На пятый день Кири поняла, что онимогут выжить. Не просто не умереть — а жить. Посадить сад. Вырастить хлеб. Вдохнуть запах земли. — Мы назовем это место «Гранат», — сказала она однажды вечером, сидя у костра, разведенного из обломков пластика. — Почему? — спросил Роттхо, помешивая похлебку. — У граната много зерен. И он похож на сердце. Ада, сидящая напротив, впервые улыбнулась. Улыбка вышла неловкой, как будто она училась этому заново. — Красиво, — сказала она. Звезд в небе не было. Только чернота и пепел, но им казалось, что они видят свет. Долго ли это счастье продлится?