Пепел

      Звуки выстрелов разносятся отовсюду, заглушая практически каждого солдата, который не инстинктивно жмурился и прикрывал глаза, а стойко продолжал стоять и воевать за свою землю. Бомбы, сбрасываемые авиацией, несчадно подрывали когда-то цветущую поляну, где должны были вот-вот расцвести прекрасные цветы, но те уже давно превратились в серый ничтожный пепел, который разлетался в воздухе, как самый настоящий смертельный газ, отчего солдатам приходилось отмахиваться, дабы он не попал в глаза, и продолжали крепко держать оружие, не позволяя руке дрогнуть. Здесь ошибки не прощались, ведь на кону стояло нечто большее, чем жизнь - свобода. Деревья - могучие великаны, которые когда-то в мирное время поражали своим величием, шелковистая трава, необъятно охватывающая цветущие невероятной красоты цветы - все это, абсолютно все до мельчайшего лепестка погибло от жестоких рук войны. Когда-то нежно-голубое небо окрасилось в болезненно серый цвет, на котором уже не было привычных белоснежных облаков из детства, всё превращалось в пепел и грязь, смешанную с кровью. Множество людей, на лицах которых еще совсем недавно сияла лучезарная и жизнерадостная улыбка, утопали в движении и желании жить так, как никогда раньше, но судьба, она ведь жестока, не правда ли? А спорить с ней - то же самое, что заранее подписать себе смертный приговор. А смерть в войну это роскошь. Роскошь, умытая отчаянием, заставим на глазах людей, что сейчас лежали на холодной земле, пропитанной запахом пороха, крови и жестокой войны. Каждый взрыв отдавался в ушах, но годы тренировок и подготовки не позволяли мышцам и дрогнуть. Даже тела умерших солдат, те, что часом ранее стояли плечом к плечу с тобой, уже не страшили, а были словно привычным, до боли обыкновенным делом, которое обязательно будут оплакивать, но все это однажды, совсем не сейчас. В эти же дни никто слезу не смеет проронить, потому что человеческого ничего не осталось, внутри была пустота и невыносимая боль, которая больше не позволяла чувствовать что-либо, ведь страшное было уже увидено и пролито горькими слезами в тайне ото всех. Люди - жестокие существа, порой они бывают довольно нелогичны в своих поступках, что не раз оплачивались жизнями родных. Воевать против друг друга было для каждого болью в сердце, убивать других, таких же, как они сами, было невыносимо. Но нет ничего страшнее в этом мире, чем то, что брат пойдёт на брата. Но война лишала рассудка, лишала понимания. В первый раз забрать жизнь казалось бесчеловечно, второй - невыносимо и больно, третий - привычка, четвертый - уже долг. И все это до той поры, пока чувства не будут перебиты первыми трупами сослуживцев, которые заставляли прийти в себя и вспомнить, что главнее всего было остаться в живых. Но жить хочет каждый. И враг твой тоже. Смотря на множество тел, появлялся животный страх быть убитым, похороненным и смешанным вместе с землей, которая пропахла пеплом и кровью других. Война не щадила никого. Она не понимала, что есть дети, семьи, мирное небо над головой. Для неё все это чудо. Война карала каждого, кто позволил ей так пламенной расцвести. Наказывала взрослого и ребёнка, ведь у войны нет жалости, нет сострадания. Вторая рота сражалась достойно и была одной из немногих, кого ещё не захватили враги выстрелом или кто не был пойман в плен, что было наихудшим исходом событий из всех, ведь захватчики нисколько не щадили пленных, мучая их до оглушающего крика и мольбы о быстрой и скорой смерти. А смерть ещё нужно заслужить. По словам сбежавших оттуда, там убивали на глазах у других, измывались и порочили тела каждого, пока тот не умрёт от изнеможения и мучительных болей, которые, кажется, выедали последнее из еле живой души. Чон Чонгук - один из лучших солдат в своей роте, который беспрекословно слушался капитана и подчинялся во всём. Многие восхищались его строгости, стойкости и непоколебимости, но все же никто не знал, каким Чонгук был до начала войны, никто никогда не видел его искреннюю, счастливую улыбку, а сам он давно не помнит, каково же чувствовать настоящую радость и облегчение. Каждый день для него проносился словно день сурка, он повторялся вновь и вновь и это было настоящим адом. Адом, что не имеет конца. Он не боялся смерти, нет, давно не боялся умереть после того, как впервые убил человека, а боялся, что не вернётся домой. Он уже давно отслужил в армии, и начало войны звучало для него подобно приговору, что непременно оглушил на долгие годы. В голове крутилось множество мыслей, и он по сей день не мог понять, как же они могли допустить такое, что люди вновь стреляют друг по другу без чувства сожаления, как они могли спокойно проходить мимо друзей и товарищей, которые уже не дышали, и которых было уже не спасти. Как мир стал таким жестоким? Где та самая точка невозврата? Чонгук и сам не заметил, как за циклом этих мыслей, сам стал жестоким и бесчеловечным, словно каждый день забирал из его души что-то живое, и что могло его когда-то заставить что-то чувствовать. Чонгук словно стал роботом, у которого уже было прошито в голове убивать, никого не щадить и защитить то, что приказано долгом, но в глубине души и на подкорках сознания, он кричал и просил о помощи, просил остановить всё, просил перестать разрушать землю и всё живое, прекратить эту войну, ведь он всегда считал ее бессмысленной, но произносить это вслух он никогда не смел, это был бы смертный приговор ему. А война все помнит, она свое не упустит. Со временем ему стало невыносимо что-либо чувствовать, какое-либо сочувствие, и он заглушил их равнодушием и холодом, через который никто не мог пробиться. Единственное, что заставляло его хоть капельку переживать изо дня в день - один единственный в мире человек, который ждал его и надеялся, что тот вернётся. Человек, ради которого он готов был положить мир к ногам, если бы его не разрушили, и к которому он ещё не охолодел, которого всем сердцем любил и ради которого был готов убивать тысячами, лишь бы ему дали шанс снова увидеть его, обнять, поцеловать и зарыдать от счастья, потому что только с ним он обретал спокойствие и истинное умиротворение. Но со временем, мысли заполнялись другими и каждый день был вновь новой пыткой, потому что вся жизнь превратилась в один нескончаемый круг ада, из которого Чон не мог найти выхода. В голове лишь с невыносимым звоном и болью стояли обрывки воспоминаний с Тэхёном. В голове проплывают расплывчатые образы его улыбки, его смеха, запаха, который скоро сотрётся вместе с остальным, что раньше было запоминающимся. Война забрала самое драгоценное: воспоминания. Раньше, Чонгук был абсолютно уверен, что он никогда не забудет ничего, связанное с Тэхёном, но с того злосчастного утра, когда любимый обнял его и поцеловал в последний раз, из головы за год стёрлось множество важных деталей: внешность парня стала постепенно расплываться, была словно частями, и вскоре этот образ стал забываться вместе с невероятно ценными для солдата моментами, ради которых он сейчас и отдавал жизнь на этом поле, чтобы вновь увидеть его, обнять, успокоить, сказать наконец-то, что он здесь, что он вернулся. Мысль о том, то Тэхён ждёт его, что он всё ещё надеется, верит и любит, давала маленькую надежду и проблеск в этом аду и непроглядной темноте, в которой Чонгук блуждали день за днём, надеясь вернуться и вновь вспомнить эти прекрасные глаза, квадратную улыбку, которая всегда помогала видеть веру в лучшее. Боже, какой же заразительной она была. В ответ хотелось улыбаться шире, лишь бы сердце не прекращало биться, а глаза не теряли мальчишку в тёмных лабиринтах воспоминаний. Хотелось обнять и прижать к себе, увидеть эти сладостные очи, в которых плескались любовь и нежность, даже несмотря на неправильность их отношений, как считали многие их родные и знакомые. Они пережили многие трудности и оставались вместе, любя друг друга и находясь бок о бок, поддерживая как только можно. Чонгук не позволит войне забрать себя, потому что знает, как будет плохо Тэхёну, как ему самому будет невыносимо без него, ведь оставить его одного - равносильно самому страшному греху этого мира. Он всегда оберегал своего кроху и никогда не позволял никому его обидеть, ведь всё это текло ещё из детства. Чонгук вечно вытаскивал мальчишку из проблемных ситуаций, ещё при этом хорошо преподав урок обидчикам, и не важно, как сильно они задели Кима. Из мыслей его вырвал звук прилетевшего снаряда, который разорвало очень рядом, и от которого Чонгук даже не вздрогнул, потому что привык, и это его не ужасало. Он считал это единственным прекрасным изменением, поскольку потеря страха помогала ему не умереть за этот год, что он здесь пробыл. Рядом стояли его сослуживцы, которые грозным и холодным взглядом просверливали каждый куст на шорох, готовые застрелить каждого, кто сунется на их территорию. Война не пощадила никого и забрала у всех жизненно важную человечность и доброту, вынуждая стрелять и воевать против собратьев, которые раньше были объединены и дружны друг с другом, но это была лишь призма видения, которую в скором времени разрушили ужасные события. Чонгук перевёл взгляд на троих парней, которые тоже общались между собой и держали в руках оружие на готове. Намджун, Юнги и Хосок - были единственными людьми, которые сохранили в себе каплю человечности и были друзьями Чонгука, которым тот не сразу-то и раскрылся, сияя хладным рассудком. Намджун являлся чуть ли не правой рукой капитана. Гордился ли он? Ничуть, ведь каждый знает, что на войне должность зависит от количества убитых в бою. Обычно Ким тщательно проверял оборудование, танки, снаряды и остальные военные приспособления на качество, поскольку раньше он увлекался инженерией, и был он в этом лучше всех. Просто никто не смел сомневаться. Хосок был заводилой и их личной звездочкой, как его и прозвали, поскольку среди этого ада, он был словно лучиком света, той самой звездой, которая светила на тёмном, мрачном небе, и от вида её становилось теплее. Его волосы раньше никогда не имели определенного цвета и он любил разнообразие, но война тоже помотала его, сделав бойцом, но веселости и позитива не отняла. Юнги был же был самым настоящим дедом, как все его называли, поскольку он был самым ворчливым и недовольным среди них, самым холодным. Даже холоднее, чем Чонгук, и даже тот был слегка удивлен, увидев Мина впервые. Он не сразу пустил их близко к себе. Все же боялся пораниться, боялся привязаться, а после увидеть их трупы на холодной и мертвой земле, которая унесла бы и их с собой, но парни как только могли, развеяли его сомнения. Именно они были тоже одной из причин, по которой Чонгук ещё чувствовал себя живым, вынуждал себя есть, спать, пить и функционировать, поскольку с каждым днём желание на все бесследно пропадало, но у него было ради кого возвращаться и ради кого жить. Ради кого стоит надеется, что весь этот ужас рано или поздно прекратится.

***

Свинцовое небо нависло над землей, давящей серой массой, словно природа сама оплакивала разрушения. Пожухлая листва под ногами шуршала влажным, безжизненным звуком, когда Чонгук со своей группой пробирался по развороченным улицам, мимо останков сожженных зданий. Осень здесь была не временем золотых красок, а предвестницей новой, еще более жестокой зимы, приносящей с собой лишь пронизывающий холод и безнадежности. В холодное время года солдата убивала не только пуля, но и как на зло - погода. Воздух здесь был промозглым, тяжелым от запаха сырости, тлеющих угольков и чего-то еще, более едкого – запаха войны, въевшегося в каждую стену и распространялся дальше. Так пах страх и ужас. Так пахла смерть. Вооруженная группа держалась чуть поодаль друг от друга, растянувшись в подобие боевого порядка, которую Чонгук сам и разработал вместе с Намджуном, но не смотря на такую тактику, их движения были легкими, почти даже небрежными, что шло вразрез с окружающей мертвой тишиной. Автоматы крепко лежали в руках, но пока что казались лишь продолжением их самих, а не орудиями смерти. Кто бы мог подумать, что однажды площадь, на которой жизнь чуть ли не кипела и где скапливалось толпы радостных людей, сейчас будет одним из самых опасных минных полей, которое ещё месяц назад во время отступления заминировала одна из группировок. Сейчас все это походило на огромную шахматную доску, где каждый ход стоил жизни и промахнуться было в этой партии было нельзя. - Хосок, если ты сейчас вляпаешься в очередную лужу, я тебя сам туда окуну, - пробурчал Юнги, обезвреживая полосу цепной взрывчатки. Даст сбой одна - влетит на воздух вся площадь. Хосок, который только что чуть не поскользнулся на мокром камне, лишь рассмеялся, отмахнувшись. Его улыбка, даже в этих суровых условиях, казалась невероятно яркой. И все же именно она порой подбешивала Юнги, который был удивительно состредоточен и умело работал с проводами, задумчиво вытащив кончик языка, ворча себе под нос. Он никогда не признается вслух, что тот действительно делает их дни краше и иногда это как глоток свежего воздуха - необходимо. - Не дождешься, дед! Тебе ли не знать, я уж слишком ловок для этого. Да и кому потом скучные ночи скрашивать? - он подмигнул Намджуну, который лишь покачал головой, пряча улыбку за воротником камуфляжа. Явно думает - вот дурни, даже на таком важном задании умудряются устраивать цирк. - Скрашивай лучше свой зад на передовой, - отозвался Намджун, не отрывая взгляда от бинокля, в который он внимательно изучал полуразрушенное трехэтажное здание впереди. - Судя по всему, варги там устроили себе настоящий курорт. Только вот не факт, что они оставили нам свободные номера, поэтому придётся их потревожить. Ну что, Чонгук, тебе президентский люкс или чего подешевле? Чонгук же шел впереди, пытаясь сосредоточиться на плане захвата. Его взгляд был холоден и сосредоточен, как и всегда, но он чувствовал легкое тепло в груди, слушая их привычную перепалку. Как там говорится - смех защитная реакция и функция? Точно, это явно про тех остолопов. Это была их броня, ну или немного действующий способ не сойти с ума в этом аду, который никак не заканчивался, а лишь усугублялся. Здание, уютно устроившееся между двух других, что осложняло точку обзора, выглядело мрачно: выбитые окна зияли черными глазницами, стены покрыты копотью и ржавыми потеками, кирпичи приобрели ржавый оттенок и были потресканные, а темнота была непроглядная изнутри, ничего не было видать. Вот она сладость - укромное местечко, к которому не подобраться и где ничего не разглядеть. Враги явно на это и рассчитывали. - План простой, - негромко сказал Чонгук, не оборачиваясь, пытаясь подсчитать идеальное время для настпуления - Намджун и Енсик, вы прикрывает левый фланг, Юнги с остальными – правый. Хосок, иди за мной, готовься зачищать второй этаж. Залетаем по-быстрому, забираем данные, если есть, и выносим всех, кто будет сопротивляться. Должны уложиться в десять минут. Не думаю, что эти гады продержутся больше. - Десять минут на отпуск варягов? - фыркнул Хосок, поправляя излюбленную бандану тёмных оттенков и фыркая, приподнимая спину гордо и самодовольно - Да мы и за пять справимся! У них там, небось, все спят после вчерашнего. Ох, как же и надрала им зад наша авиация, надо отдать им должное, руки у них из нужного места растут. Юнги лишь тихонько хмыкнул, проверяя предохранитель на автомате. В чем-то он даже согласен с Хосоком, ведь вчера действительно был салют, который застал варгов врасплох и неплохо так потрепал, и Хосок был готов поклясться чем угодно, что у них вчера был полный шок и жесткое подгорание пятой точки, как он любил выражаться, поскольку авиация ударила по одному из главных зданий варгов, где хранилась ценная информация и которая была украдена. - Или ждут нас с объятиями. Не расслаблялся. Мало ли, захотят припомнить. - внезапно встрял Енсик, до этого изучающий данные со спутников. Едва они приблизились к первому завалу из обломков, из ушной раковины Чонгука раздался резкий треск рации, прерывая их легкую болтовню. Голос, принадлежащий их командиру, звучал напряженно. - «Альфа-1», прием! «Альфа-1»! - голос был почти заглушен помехами, но слова прозвучали отчетливо. - Замечено подозрительное движение с северной части вашего объекта! Повторяю, северная часть! Есть информация о дополнительной группе варгов, которая движется в вашу сторону! Будьте наготове! Чонгук замер, а в глазах вспыхнул самый настоящий лед. Эти чёртовы твари явно что задумали. Они точно спланировали и знали, что кто-то из них придёт к этому зданию, и кажется подготовились. Он перевел взгляд на Намджуна, успевшего закурить крепким табаком. Тот уже убрал бинокль и смотрел на него с беспокойством и напряжением, нахмурившись чуть брови. Сегодня явно не их день. Вот же! - Чонгук, - Ким подошёл чуть ближе, стараясь быть тихим, чтобы не наводить ужаса среди новеньких в группе. А то и этого им ещё не хватало для полного счастья. - Если это подкрепление, то нас могут зажать. Я думаю, что это слишком рискованно. Надо прервать операцию и вернуться в лагерь, там мы хотя бы сможем перегруппироваться. Запросим поддержку в конце то концов. Безопасность прежде всего, понимаешь? Хосок и Юнги тоже напряглись, их лица мгновенно утратили всю былую ясность, сменившись сосредоточенностью и настороженностью, что чуть ли не била током изнутри, вынуждая нервно постукивать по всему, что попадётся под руку и тихо выругиваться. Остальные притихли, явно молясь всем известным богам на милость Чонгука. Идти туда, так это же верная смерть! Но Чонгук лишь фыркнул, не отрывая взгляда от здания с громадными серыми стенами, служащими обороной тем, кто засел там. - К черту подкрепление, - прорычал он, и в его голосе прозвучали стальные нотки, не терпящие возражений. Откладывать нельзя, точно не сегодня. Они обязаны выяснить снабжающие оружием точки, для перехват и разоружения врага - Мы готовили это наступление больше недели. Намджун, мы не можем просто так отступить. Уже ведь бывало такое и без всякого подкрепления, и мы справлялись. Нам не нужна помощь, чтобы уничтожить этих ублюдков. А мы обязаны их уничтожить. Я не позволю, чтобы они прожили ещё один день на этом свете, думаю всем ясно. - с этими словами Чонгук вынул рацию и отключил её полностью, одарив всех своим грозным взглядом, от которых у всех мурашки по телу на миг прошлись. Решение Чонгука повисло в промозглом воздухе, тяжелое и неоспоримое. Намджун лишь стиснул зубы, его взгляд метался между неприступной решимостью лидера и зловещим остовом здания, в которое им только предстоит зайти и из которого они могут не выйти. Юнги и Хосок молча кивнули, их лица, еще недавно оживленные, теперь были высечены из камня, отражая неизбежность и ответную решимость и непоколебимость. Спорить было бесполезно. Они были единым целым, и если Чонгук вел их в пасть зверя, а он именно туда и вёл, они должны были следовать за ним. Продвигаясь вперед, они вступили на территорию, где война оставила свой самый отвратительный след. Каждый шаг по неровной, расколотой дороге отзывался глухим эхом и стуком солдатских ботинок в мертвой тишине. Нефтяное небо все так же давило, а ветер, словно призрачное дыхание, тащил за собой запахи, от которых начинало першить в горле. Подумать только, смрад разлагающейся плоти, железа и отчаяния, въевшийся в саму сущность этого места. Город вокруг был призраком: а дома - его раздробленные кости, от которых остались лишь обломки. Все это уже не пугало, лишь настораживало. Черневшие остовы автомобилей, безмолвные улицы, на которых больше не играли дети, не спешили по делам люди - все это кричало о боли, одиночестве и холоде. Здесь не было ничего, лишь мусор и обломки, а еще… А еще трупы. Они появились внезапно, словно вырастая из серых руин. Первый, на кого наткнулся Юнги, – молодой солдат в их же форме, лицом вниз, автомат прижат к груди, которая, казалось, неестественно провалилась. Вот что по настоящему пугало.. Затем еще. И еще. Целое поле смерти, где перемешались их и чужие. Зрелище было невыносимым. Вот один, варг, с перерезанным горлом, его глаза широко раскрыты в безмолвном крике, а кровь уже свернулась в темную корку, напоминающую патоку, смешанную с грязью и пеплом. Рядом – их товарищ, его живот вспорот, внутренности вывалились наружу, окруженные роем жирных, зеленых мух, чье жужжание было единственным звуком жизни в этом аду. Запах был настолько густым, настолько едким, что казалось, он проникает в легкие, обволакивая горло и желудок. Сладковатый, металлический привкус крови смешивался с гнилью и чем-то еще, более химическим и неестественным, отчего невольно поднимался ком и тошнота к горлу. Глаза невольно задерживались на деталях: размозженные конечности, торчащие обломки костей, лица, искаженные ужасом, застывшие навсегда, превратившиеся в карикатуры на человеческие эмоции. Казалось, земля под ногами пропитана не только дождем, но и вязкими, липкими жидкостями, сочившимися из обезображенных тел. Даже самые закаленные, такие как Чонгук и Намджун, невольно морщились, пытаясь отогнать дурноту. Хосок побледнел, его обычно румяные щеки стали землистыми и он старался смотреть вперед, не опуская взгляд на тела, а Юнги стиснул зубы так сильно, что заходили желваки. Они осторожно обошли этот кошмар, стараясь не наступать на то, что еще неделю назад назад было человеком. Пробираясь вдоль задворков, они наконец вышли к тыльной стороне здания. Оно было таким же мрачным и мертвым, как и весь город, но здесь, к счастью, не было трупов, только пыль да тишина. Их движения были слаженным, за что спасибо Чонгуку: Намджун проверил вход, Юнги прикрыл, Хосок и Чонгук бесшумно скользнули внутрь, и всё это за долю секунды, ведь у жизни и смерти рамки о времени куда быстрее. Внутренности здания встретили их неимоверной пустотой и запахом, от которого заломило в висках. Затхлый воздух, смешанный с едким привкусом пыли, но главное – это был запах крови. Не свежей, а застоявшейся, густой, которая пропитала, казалось, каждую трещину в стенах. Бледные лучи света проникали сквозь выбитые окна, выхватывая из темноты пылинки, кружащие в воздухе, и обшарпанные стены, покрытые паутиной. Ещё вчера сюда сбросили снаряды, надеясь, что враг умрёт, но те оказались умнее. Они двигались медленно, шаг за шагом проверяя каждый уголок, каждую комнату, а точнее её подобие. Первый этаж обошли весь и все это заняло небольшие двух минут. Никого. Пусто. Даже тел нет. Абсолютная, звенящая пустота. Напряжение понемногу спадало, уступая место недоумению. Неужели здесь никого не было? Хосок, после того как они проверили очередной пустой кабинет, не выдержал. Громкий смешок вырвался из его горла, который больше походил на истерический, но никак не на ироничный, и слишком резкий для этого места и слишком неуместный. Казалось, что он сейчас разбудит мертвецов. - Ну я же говорил! - он развел руками, на его лице появилась вымученная, нервная улыбка. - Передохли все к чертям! Видимо, кто-то перебрал с пайком и не дожил до нашего прихода. Чонгук уже открыл рот, чтобы что-то сказать, как вдруг его взгляд зацепился за едва заметное движение в глубине коридора, там, где полумрак был особенно густым и где ни черта не было видно. Как там говорится - если ты чего-то не видишь, то не значит, что это не видит тебя? Нечто круглое, шипящее, прокатилось по полу, и на этот шипение инстинктивно обернулись все. Дымовая шашка. Реализация и понимание происходящего ударила с оглушительной силой, выбивая воздух из легких. Все было не так. Они ошиблись. Ошиблись катастрофически. Но ошибаться нельзя. Нельзя, черт возьми! - Засада! - крикнул Чонгук, но было слишком поздно. Мгновение тишины, зловещее и давящее, затем открылись врата в ад. Стены словно ожили, разрываясь от звука выстрелов. Грохот автоматов, визг пуль, рикошетящих от бетона, крики - все это за стало в врасплох. Дым от шашки начал быстро заполнять коридор, превращая мир в белое, удушливое месиво. Они еле-еле могли разглядеть что-то из этой кучи белого тумана, который заслонял всё пространство перед собой. Намджун и Юнги яростно принялись зачищать первый этаж, как только Чонгук отдал приказ и запретил умирать сегодня, да и вообще им умирать запрещено. Чонгук бы не пережил. Их выстрелы глухо отбивались от каменных стен, пуская крошки пыли и бетона, что целились попасть в глаза. Чонгук и Хосок рывком прорвались на второй этаж, окутанный дымом и пылью. Легкие горели от едкого запаха гари и пороха, но они не останавливались, а лишь пробирались вперёд. Коридор второго этажа был такой же пустой, как и первый, но запах крови здесь был свежее, гуще, обволакивая горло. Здесь явно хранили раненых. Они двигались бесшумно, держа автоматы наизготовку. Чонгук первым заметил еле натянутую леску на уровне колен между двумя дверными косяками. К ней были прикреплены гранаты с выдернутыми чеками, готовые взорваться от малейшего прикосновения. Вот твари. Чонгук каждого прикончит и запихнет эти гранаты им в глотку. - Ну, что за гостеприимство, прошипел Чон, и в его голосе прорезался сухой, черный юмор, к которому он приберегал для самых безнадежных ситуаций. - Варги решили, что нам тут не хватает фейерверка. Или это их версия шведского стола? Угощайтесь, не стесняйтесь, черти. Хосок лишь фыркнул, но на его лице не было и тени смеха. Они осторожно обошли ловушку. Едва сделав это, из-за угла выскочили двое варгов, их глаза светились безумным огнем и необъяснимой яростью. Выстрелы Чонгука и Хосока были синхронными, рваными, заглушая крики тех, в кого с хлюпающим звуком вонзались пули, дробя кости черепов. Те рухнули, оставляя на пыльном полу быстро расплывающиеся темные пятна под собой, которые медленно доходили до них ног. Но едва они успели перевести дух, как здание содрогнулось. Нет, не просто содрогнулось – его словно подбросило вверх, а затем обрушило обратно на фундамент. Глухой, утробный грохот, сотрясающий до костей, эхом разнесся по этажам, заставляя сыпаться штукатурку и пыль с потолка. Стены трещали, пол ушел из-под ног, и Чонгук невольно споткнулся, цепляясь за стену. - Что за черт, что это было?! - крикнул Хосок, пытаясь не терять прицел, иначе их застанут врасплох и размажут по стенам, если не хуже, и тоже пытался удержаться вместе с Чонгуком, ноги начали слегка поддрагивать. - Они заминировали здание изнутри, ублюдки! - прорычал Чонгук, пытаясь удержать равновесие, но с каждой секундой это становилось труднее. Не успел он закончить фразу, как из проломов, которые появились в стенах после взрыва, из глубины пересекающихся коридоров начали вываливаться новые фигуры. Вот они - черти. Они хлынули черной удушающей волной, которая намеревалась поглотить их. Их лица, в отличии от солдатов Чонгука, были скрыты под масками, а глаза горели ещё большей злобой. Вот она месть. Стволы автоматов извергали огонь, и воздух мгновенно наполнился свистом пуль.       Огонь медленно распространялся из оружий и на здание, вынуждая старые и дряхлые стены из кирпичей, которые уже отстояли своё, загореться ярким пламенем. Солдаты чувствовали, как воздух заполняется запахом дымом, не позволяющим сделать и вдоха. Чонгук не вздрогнул, он лишь сильнее сжал оружие и продолжал стрелять, старался задерживать дыхание, не поддаваться панике, пока другие напряглись, но по рыку и команде они тоже не давали себе паниковать. Чонгук отстреливался, инстинктивно прикрывая Хосока, опустошая запасы. Но их было слишком мало. Раздался щелчок пустого магазина. - Кончились! - выругался довольно громко и прорычал он, пытаясь нащупать следующий. Но их не было. Вот дурак. Полный идиот! Он забыл перезарядиться в спешке. Хосок крикнул что-то, пытаясь прикрыть его, но их разделяла целая стена огня. В следующее мгновение, Хосок, казалось, исчез в хаосе, отступая в глубину этажа, пытаясь найти хоть какое-то укрытие. Чонгук остался один, с пустым автоматом в руках, отбиваясь от наседающих врагов и уворачиваясь от выстрелов. Ему нужен был выход, любое укрытие. Он бросился в сторону, пытаясь скрыться за обвалившимся куском стены, когда резкая, острая боль пронзила его. Сам же говорил, у пули меньше секунды, а больше и не нужно, чтобы превратить десятки лет жизни в полное ничто. Непонимание. Оглушающий удар. В груди вспыхнул адский пожар и боль, словно раскаленный добела прут вонзился ему в плоть и прожигал сейчас насквозь. Он задохнулся, из легких вырвался хриплый, прерывистый стон. Пулевое ранение в грудную клетку, возможно пробито легкое, которое и так сдерживало себя, чтобы не вдыхать этот едкий дым. Мир мгновенно перекосился. Ноги подкосились, и он рухнул на колени, а затем вообще повалился вперед, уткнувшись лицом в пыльный бетон. Боль была абсолютной, всепоглощающей. Огонь полыхал в каждом нерве, сжигая его изнутри. Он почувствовал, как что-то горячее и влажное растекается по его груди, пропитывая форму. Кровь. Он давился ею, пытался откашляться, но каждый вдох был агонией, каждый выдох был борьбой за жалкий глоток воздуха, который лишь подбрасывал новые искры в его грудном пекле. Он задыхается. Время утекает стремительно быстро, но это казалось вечностью для солдата. Пыль, поднявшаяся от взрывов и выстрелов, клубилась вокруг, смешиваясь с едким запахом горящей плоти и металла. Глаза слезились, зрение плыло, пятна черного и красного смешивались в невообразимый калейдоскоп боли, который отзывался во всём теле. Он хотел повернуться. Хотел увидеть стрелка, того, кто вонзил ему нож в спину, кто застал его врасплох. Но тело не слушалось. Руки безвольно лежали, пальцы цеплялись за обломки разрушающегося и горящего здания, но силы не было. Мышцы отказали, превратившись в безжизненную массу. Он чувствовал, как жизнь медленно, мучительно вытекает из него, утекая вместе с кровью, просачивающейся сквозь пальцы. И тогда пришла темнота. Не полная, но наступающая с краев, сужающая его мир до маленького, мучительного туннеля. Сквозь шум в ушах, сквозь нарастающий гул агонии, он услышал голоса мрачные и гортанные. Чужие. - Как я хочу увидеть то, как ты подыхаешь, тварь - присев рядом, проговорил мужчина - Но, черт, наш командир хочет тебя видеть. - он с интересом надавил на рану, от чего Чонгук забился в агонии. Он умирал, да и лучше бы он умерел! Последний обломок разума цеплялся за эти слова, искажая их в какую-то чудовищную шутку судьбы. Его, Чонгука, который никогда не сдавался, который презирал слабость, хотели забрать, изувеченного, в агонии и боли, забрать к этим чёртовым варгам, которых он искренне презирал и возненавидел за этот год. Он искренне в этот момент желал умереть, но не попадать в руки к врагам, которые были беспощадны и жестоки, но солдата пугало не это, а преданность к своей родине и друзьям, которых он защищал и будет до конца. Пока еще жив, пока ещё дышит и пока его грёбанное сердце всё ещё бьётся. Горький комок подступил к горлу. Где Намджун? А все остальные? Они должны были быть рядом. Должны были прикрыть. Но их не было. Он лежал, брошенный, один, с пулей в груди, умирая в холодном, пыльном аду, который он сам же и создал своей неистовой решимостью, теперь оплачиваясь за неё. Тьма наступала, забирая последние крохи сознания, унося его прочь от боли, от ярости, от разочарования в самом себе и в мире, который так несправедливо обошелся с ним. Единственное, что оставалось – жгучее, разъедающее чувство бессилия, которое заполняло ещё живую душу в нём, которая чернела, как и мир перед глазами.