Под чёрным светом

Шаббат в их доме всегда начинался одинаково. Ещё до захода солнца воздух становился густым и вязким, будто кто-то невидимый плотно закрыл все окна и двери. И даже ароматы свежей халы, куриного бульона или сладкого кугеля не могли разогнать эту тяжесть, смешиваясь с ней и превращаясь в нечто знакомое до удушья. Рахель стояла у накрытого стола в лучшем своём платье: тёмно-синем, с длинными рукавами и высоким воротом. Волосы аккуратно собраны под широким ободком. Девушка уже зажгла субботние свечи, и теперь, считая минуты до конца привычной церемонии, уныло наблюдала, как её отец, Калев, громко откашлявшись, произносил кидуш над серебряным бокалом, наполненным вином. Когда они сели за стол, мужчина взглянул на дочь со смесью строгости и отцовской заботы. — Рахель, ты уже почти взрослая. Пора думать о настоящем предназначении. Она опустила взгляд в тарелку. Знала, что будет дальше, слышала эти слова уже много раз. Только теперь они звучат всё более угрожающе, как неотвратимо приближающаяся судьба. — Твоё призвание — стать праведной женой и благословением для дома, растить детей в страхе перед Творцом и следить, чтобы кашрут был безупречным. Это самая большая честь для девушки из хорошей семьи. Калев говорил спокойно и вкрадчиво, но каждое слово ложилось на грудь Рахи бетонными плитами, из-под которых нечем дышать. Она смиренно кивнула, игнорируя ком в горле: прекословить в шаббат было немыслимо, да и вообще спорить с отцом — последнее дело. Не поймёт. Внутри у девушки всё переворачивалось от одной лишь картины грядущего: примитивная однообразная работа, бесконечные субботы, муж, который будет учить Тору целыми днями, пока она — совершенно одна с детьми, кухней и вечным ощущением, что нужно быть ещё тише, скромнее, правильнее... В мыслях, как и всегда в такие гнетущие моменты, появлялся смутный образ матери. Малка. Имя, которое в их доме не произносили уже много лет, будто её и не существовало вовсе. Калев запретил даже упоминать. Наверное, потому что в своё время и она, сидя за таким же столом, слушала похожие наставления. "Она выбрала свой путь. Мы выбираем свой". Разговоры о матери стали неприемлемыми, словно в доме могла поселиться нечистота от одной лишь памяти. Но Рахель вспоминала часто, особенно по ночам. "Как она живёт там, за пределами серых стен этого района, за пределами этой жизни?.." Девушка старалась отгонять подобные мысли. Такие вопросы — это уже почти грех, ведь делают сердце беспокойным, а беспокойство — открытая дверь для бедствий. Когда пришло время сна, она легла в своей комнате и долго смотрела в потолок. За окном тихо шелестел ветер. Где-то далеко от их улицы существовал другой мир. Мир, где люди читают книги, не прошедшие цензуру, и могут задавать вопросы, на которые нет ответов в священном писании. Рахи закрыла глаза. — Я — хорошая дочь, — с грустью выдохнула она, глубоко в душе пытаясь заглушить упрямый шёпот любопытства и до боли сжимая кулаки под одеялом.