Стоун

Человек на высоком вороном коне разглядывал облигации на предъявителя. «Эту страну, - вздохнул он, наконец, - погубит коррупция. А вас, юноша, погубит любопытство». Дик Стоун, едва не схлопотавший пулю в лоб на первом же своем серьезном деле, сердито молчал. Банда грабила дилижанс. Было это восемь лет назад, вожак той банды успел удариться в религию, пожертвовать все свои сбережения на строительство церкви и умереть в монастыре, а Ричард Стоун теперь вспоминал его слова и понимал, что любопытство его все-таки погубило. Причем сделало это подло, из-за угла, даже не намекнув, чем все может обернуться. Оставленный городок походил на все другие оставленные городки. Когда Стоун направил коня к ветхим постройкам, ничто – ровно ничто – не показалось ему подозрительным. Конь не захрапел и не заартачился, тучи не сгустились, даже ни один завалящий ворон не пролетел над головой с тревожным криком. Главное, он ведь даже не въехал на улицу, разглядев издалека на посеревших досках бледную от времени надпись: «Заражено» - благоразумно остановился. Но, когда повернул коня, собираясь убраться подобру-поздорову, позади вместо открытой степи оказалась улица мёртвого города. Он очутился в самом центре. Сначала он не понял, как так получилось. Спокойный конь и ясное небо над головой сбивали с толку. Дик подумал, что задремал в седле, хотя именно сегодня вроде бы не с чего… Он толкнул коня пятками: «Давай обратно, нечего тут делать». И тут началось… Улицы не заканчивалась. Они упирались в стены, заставляя повернуть, и снова тянулись прямо и прямо до следующей глухой стены. Переулки выворачивались с середины, как рукава, выводя туда, откуда начинались. Сердце колотилось все сильнее, Дик все чаще понукал коня, и вышколенный жеребец послушно срывался в галоп, чтобы резко остановиться, присев на задние ноги, у очередной глухой стены… Наконец, в который раз вылетев на центральную площадь к колодцу, оба остановились, взмыленные, тяжело дыша. Конь – от скачки, всадник – от страха. Время? Сколько его прошло? Часов у Стоуна не было, а солнце морочило голову, заставляя тени лежать неподвижно. Дик отстегнул флягу, отхлебнул немного, покатал во рту, прежде чем проглотить. Воды у него было немного. Конь – яркий соловый по кличке Апельсин – всхрапнул и тряхнул головой. Дик вылил немного из фляги на ладонь, протянул коню. Тот мгновенно слизнул воду, едва не заграбастав руку зубами. «Ну, тихо ты! – Стоун оттолкнул тянущуюся морду. – Надо выбираться, парень». Солнце сдвинулось и пошло с положенной ему скоростью. На город опустились сумерки, всадник и конь, опять вернулись на городскую площадь к колодцу. Дик слез на землю, огляделся по сторонам. Везде были одинаковые пустые дома. Стоун не считал себя трусливым человеком, но так, как сейчас, ему не было страшно никогда в жизни. Конь хотел пить. Он злился, рыл землю копытом и не желал уходить от колодца, тянул морду к рассохшемуся ведру и требовательно ржал. Дику не надо было оглядываться лишний раз, чтобы убедиться: со всех сторон на них смотрели окна выморочных домов. Пить здесь воду – последнее, чего ему хотелось. Дик опять отстегнул флягу, поболтал в руке. Если экономить, ему хватит воды на пару дней. Ему одному. Апельсин всхрапнул и сунулся мордой в колодец, обиженно заржал, не достав до воды. - А ну пшел оттуда! – Дик дернул повод, зло ударил коня в плечо. – Куда лезешь, дурак?! Апельсин захрапел, задрал голову, затопал ногами. Дик открыл флягу, вылил на ладонь большой глоток, отдал коню. Потом еще один. Это было ничтожно мало, но ничего другого все равно не было. Он обнял коня за шею, уткнулся лицом в гриву. Мысль о том, что они или выберутся, или умрут от жажды, была очевидна и незамысловата. Дик вытащил нож и снова пошел вдоль улицы, оставляя зарубки на видном месте через каждые двадцать шагов. Он старался выбирать дома с широким навесом, держась подальше от окон. Коня, экономя его силы, вел в поводу. Через три сотни шагов он остановился. Сердце совершило прыжок до самого горла и заколотилось о ребра: на столбе было две свежих зарубки, одна над другой. Чувствуя, как что-то холодное, тяжелое легло на загривок, Дик огляделся: они опять стояли на площади с колодцем. - Твою мать! – прошептал он одними губами. Апельсин дернул повод, потащил его к колодцу. Дик безвольно шел следом, в ушах шумело, а в голове не было не единой мысли. Он сел на землю, прислонившись к дощатой стенке колодца. На город опускалась ночь, в темноте белели чулки и проточина коня, остальное потонуло в темноте. Холодало. Дик встал, огляделся по сторонам. Не известно, чем это обернется, но огонь точно не повредит… С костром сразу стало веселее. Он почти с удовольствием разломал на куски несколько старых створок, сложил этот запас на расстоянии вытянутой руки и позволил себе сделать еще один глоток воды. Сидя у огня, перебрал свои нехитрые припасы: вяленое мясо, жесткие галеты. Банка консервов. Он мог бы худо-бедно прожить на этом неделю, а то и две, если было вдосталь воды. Если бы. Апельсин нервничал: его раздражал сырой запах из колодца. - Ничего, парень, - сказал ему Дик, отдавая с ладони еще один драгоценный глоток, - может, завтра эта чертовщина кончится, и мы выберемся?.. Дик задремал сидя, уронив голову на грудь, а проснулся, почувствовал, что на него смотрят. Вскинулся, взвел курок, ударив левой ладонь… На самой границе света от догорающего костра стоял темный силуэт. - Ты кто? – громко спросил Дик. Силуэт молчал, потом качнулся, как показалось Дику, вперед, к костру…Выстрел. Другой. Третий. Уже взводя курок в третий раз, Дик понимал, что это бесполезно. Кому бы ни принадлежала тень, пули его просто не задевали. Силуэт снова задумчиво покачнулся растаял. Дик бездумно перезарядил револьвер и поставил на взвод напротив пустой каморы – и только потом ему стало страшно. Десять лет из тех двадцати шести, что он прожил, рядом с ним ходила смерть: от пули или петли – сейчас обе они казались приятными, как старые друзья. Больше он не спал. На следующий день у них кончилась вода. Город продолжал морочить голову: улицы все так же вели в никуда, следы перепутались, зарубки, казалось, прыгали с места на место. Но хуже всего было то, что теперь Дик чувствовал взгляды. Он старательно не смотрел на окна, но знал: за ним наблюдают. Не люди, нет, людей он не боялся – такие, как то, что приходило ночью к костру. И должно было прийти опять. Когда изможденный злой конь в очередной раз вывел его к колодцу и попытался укусить, Дик сдался. Он расседлал Апельсина, снял уздечку. «Тебе, приятель, так будет лучше». Апельсин не показывал страха, улицы не были усеяны трупами кроликов и койотов. Что бы за дрянь здесь не обитала, она не имела ничего против животных… Значит, так тому и быть. Дик обнял Апельсина за шею, а потом что было силы шлепнул по гладкому крупу: «А ну, пошел!». Конь вскинулся – и припустил галопом. Прочь. «Вот и все, - сказал себе Дик. – Вот и все». У него оставались припасы, которые нельзя есть без воды, вода в колодце, которая, если не убьет, то продлит агонию, и сотня бесполезных патронов. В городе не было даже крыс, а птицы над ним не летали. Вот и всё… Раздался топот копыт, на площадь вылетел Апельсин, подбежал к колодцу. - Да что ж такое, тупая ты скотина?! – Дик закричал, замахнулся… и тут понял: конь убежал в одну сторону, а пришел с обратной. У него не осталось слов, Дик молча сел на землю. Апельсин всхрапнул, толкнул его мордой, снова сунулся в колодец. Дик поднял рассохшееся ведро, срезал трухлявую веревку, заменил на свою. Говорят, лошадь не станет пить плохую воду. И что людские болезни для них не опасны… Дик зачерпнул воды, не вытаскивая наружу, подтянул ведро к краю, оттолкнул Апельсина, который в нетерпении чуть не спихнул хозяина вниз, сунул руку в воду и понюхал пальцы. Не пахло ничем. Вода вообще казалась на удивление чистой. Он протянул мокрую ладонь коню, тот шумно втянул воздух и снова потянулся в колодец. Ладно. Дик вытащил ведро, поставил на землю. Апельсин немедленно сунул морду и начал пить. Старое деревянное ведро рассохлось, и через щели вода вытекала быстрее, чем пил конь, так что, когда она кончилась, Апельсин обиженно заржал и затопал. Дик вытащил еще пять ведер, прежде чем конь немного успокоился. Его самого мутило от близости воды, но страх пока был сильнее. Вечерело. Апельсин повеселел, напившись вволю, принялся щипать скудную местную травку, пробившуюся сквозь когда-то утоптанные улицы. Дику от его вида тоже стало полегче. Седлать коня он пока все же не стал. К концу второй бессонной ночи его осенило: в городе должна быть церковь. Помутневший от жажды разум не очень мог обосновать, зачем ему церковь, но Дик отправился на поиски и даже нашел: здание никуда не пряталось, и он проезжал несколько раз мимо, пока пытался выбраться. Дик вошел внутрь – и понял, что зря… Мертвецы были везде. На скамьях, на полу, у алтаря, навалившись на пюпитр священника – везде были мертвые индейцы. Зарезанные, затоптанные конями, забитые до смерти. Мужчины, женщины, старики, дети… Трупы были свежие, блестела незапёкшаяся кровь. Дик вылетел наружу и его вырвало желчью. Он десять лет своей недолгой жизни грабил и убивал. Но мертвые индейцы в церкви проклятого города – это было слишком. Шатаясь, Дик дошел до колодца, упал на землю и уснул. Проснулся он от жажды. Горло горело, растрескавшиеся губы саднили, нёбо царапал распухший язык. Будь что будет - решил он, вытащил из колодца ведро воды и долго жадно пил. Ночью к нему опять пришли. Теперь силуэтов было трое, и он ясно различал уже не просто темные пятна, а двух мужчин и одну женщину, состоявших из сгустившейся темноты. - Добрый вечер, господа! – громко поздоровался Дик, держа на всякий случай руку на револьвере. В бесполезности пуль он уже убедился, но знакомая рукоять под ладонью успокаивала. – Чем могу быть полезен? – его тело передумало умирать, а разум, кажется, даже начал наслаждаться абсурдностью ситуации. Тени молчали, потом качнулись и исчезли. Утром Дик съел сухую галету, запил водой из колодца, находя простую радость в том, что хотя бы смерть от жажды ему теперь не грозит – и решил еще раз проверить церковь. Надо признать, когда он шел к двери, в кончиках пальцев покалывало от волнения. Но внутри, как он и ожидал, было пусто. То есть трупы внутри были: несколько старых, ссохшихся до состояния мумий, они застыли там, где молились в последний раз. Один был посвежее. Судя по виду лежал он тут несколько месяцев, одет был не как горожанин, из чего Дик заключил, что бедолага так же застрял здесь и умер от голода, из последних сил прося помощи у бога. Напрашивающееся сравнение с самим собой Дику не понравилось. Должно быть поэтому, выйдя наружу, он подумал, а что сделает город, если попробовать спалить эту хибару к чертовой матери?.. Старое дерево занялось сразу и горело жарко, почти без дыма, взметывая к небу прозрачно-желтые языки. Глядя на исполинский костер, Дик Стоун вспомнил, что где-то у него были сигареты. Закурил, постоял еще. Пожар горел. Ничего не происходило. Церковь догорела к вечеру, угли алели до утра, дышали таким жаром, что было не подойти. В тот же день Дик залез еще в пару домов, выбрав те, на которых уже были следы взлома. В одном оказалось пусто – не считая мумии в хозяйской постели – а в другом он нашел еще три относительно свежих трупа, перестрелявших друг друга. Должно быть поссорились, выясняя, кто виноват, что они тут застряли. В сумках покойников нашлось сокровище: несколько банок консервов. В тот вечер Дик, наконец, съел больше одной галеты Стемнело. Горел костер, пожар на окраине стих, зарево опало. Апельсин бродил рядом, умиротворяюще хрустел травой. На краю освещенного круга снова возникли призраки. Их опять был трое: двое мужчин и одна женщина. Возможно те же, что и вчера, а возможно, они просто ходили по трое. - Какого черта вам надо? – спросил Дик, не вставая от костра. Если уж город, наконец, решил его убить, то пусть убивал бы, а не играл в бесконечную молчанку. Призраки подошли ближе. Теперь Дик их разглядел. Это были люди, одетые как горожане в захолустье, а лица их были лицами людей, изможденных долгой мучительной болезнью. Запавшие щеки, ввалившиеся глаза в окружении темных синяков. «Заражено!» - предупреждал город. Жаль, слишком поздно. - Да что вам от меня надо? – Дик все-таки встал, и неожиданно оказалось, что призраки ниже его ростом. Мгновение они молчали, и Дик мог бы поклясться, что трое молча совещаются – так ясно это отражалось на лицах, состоявших из сгустков темноты. Потом голос, не принадлежащий ни мужчине, ни женщине, и раздавшийся сразу везде – и только у Дика в голове, произнес: «Помощь...». Вдруг, как будто преодолев невидимый барьер, призраки загомонили: «Помощь-помощь-помощь!..» - звенело у Дика в голове на три нечеловеческих голоса. Лица призраков оживились, стали подвижными. - Да какая помощь?! – не выдержав, он почти заорал. Призраки смолкли и вдруг испуганно отшатнулись обратно. Но не от Дика, а как будто от чего-то, что оказалось у него за спиной. Он обернулся мгновенно, хватаясь за револьвер, не давая себе времени испугаться… Ничего. Только площадь, колодец и темнота. Дик сел на землю, обхватил голову руками. «Что раньше, - подумал он, - сдохну или свихнусь?!». *** Его разбудил топот копыт. Точнее, сначала Дик открыл глаза, почувствовав: что-то изменилось – и лишь потом понял, что именно. Приближались лошади. За последние два дня он окончательно освоился в проклятом городе. Обшарил дома вокруг площади (нашел еще кое-какие припасы, оставшиеся от попавших сюда бедолаг), заготовил дров, начал спать по ночам, расстелив у костра одеяло. И по привычке прикинул, где бы он засел, случись отстреливаться. Но он не предполагал всерьез, что кто-то еще провалится в эту ловушку, пока он здесь… И вот сейчас, поняв, что кони действительно приближаются, он схватил двустволку, патронташи, свистнул Апельсину и похлопал коня по крупу: иди, друг, погуляй. Конь, уже четыре года деливший с ним насыщенную и не всегда простую жизнь, понятливо затрусил в переулок. А Дик взбежал на второй этаж подходящего дома, и засел у окна.