Кто же ты?

      Мэттью Эллис.              Имя медом мажется на язык, оставляя за собой свистящий отголосок – предупреждением и настороженностью.              Когда Тедди замечает его в первый раз, солнце играет на блестящем от пота теле. Быстрый на реакции, гибкий; тактичный – уже в разговоре. Это не самые безопасные характеристики в мире Тедди: они больше просят отвернуться и уйти, не зацикливаться на человеке, в глазах которого – тихий омут.              Ведь кто знает, какие там водятся черти.              Но у Тедди у самого таких навалом, и, возможно, поэтому он бросает себе вызов, неосознанный и желанный. Возможно, поэтому он вертится вокруг Мэттью, прощупывая со всех сторон – только без рук, не животные все-таки: благотворительный вечер, деловая встреча, вежливые разговоры – этого хватает, чтобы узнать нужное. Этого хватает, чтобы зацепить: то ли Мэттью, то ли самого Тедди.              Важно ли это, если они приходят к общей договоренности?              – Вы любите рисковать, – не спрашивает – утверждает Тедди.              – В жизни, – Мэттью улыбается, – как и на корте.              Кем бы ни был Мэттью Эллис – он подходит.              Имя медом мажется на язык, заливая сидящие на нем слова: кто же ты?              Банкир и инвестор.              Дело начинает двигаться, раскручивая шестеренки в нужном направлении. Они скрыты за замками и тяжелыми стенами, их не заметить обычным людям и не почуять даже случайным партнерам. Их дело – ставить подписи, получать свою долю, подтверждать переводы денег и ни в коем случае не интересоваться деталями.              Правду все равно никто не скажет, здесь правда на вес золота, а еще она вешает мишень на спину – стоит только капнуть глубже положенного. А дальше все зависит от обстоятельств.              Тедди не хочет таких сложностей, поэтому он осторожен с Мэттью. Он смотрит на него с игривым интересом: ему очень идет вид с веранды особняка Тедди, – предлагает выпить и не торопит. Чем тщательнее он подготовит Мэттью, тем дальше они продвинутся – так он мыслит, и с этими мыслями заливается алкоголем сам: в его бокале дури нет, в отличие от бокала Мэттью. Дурь Тедди – в его черепной коробке, проржавевшая и устоявшаяся. Для него это – работа, с детства пришитая заплатка прямо на кожу – на самые рваные раны. Он ее не сдирает, но никогда о ней не забывает.              За ней – кроется правда.              Тедди правдой не делится, но сам ее требует:              – Кто ты, Мэттью? Зачем ты здесь на самом деле?              Мокрый насквозь – и настолько же пьяный, – Мэттью расплывается взглядом. Лежит на колене Тедди, кутаясь в обманчивую заботу. Тедди не может отказать себе в касаниях: это его язык доверия. Это – его приглашение, и Мэттью его принимает:              – Я приехал за тобой.              Мэттью – мошенник, Тедди знает это. Поэтому он осторожничает: верит не каждому слову и продумывает действия на два шага вперед. Вникает в его историю и позволяет себе подыграть – почти заигрывать. Игра, в конце концов, должна вестись с обеих сторон, должна быть честной.              Насколько честными могут быть два преступника.              Тедди гладит Мэттью по щеке, понимая это, но все равно желая большего, желая знать: кто же ты на самом деле?              Проблема.              Вот, чем оказывается Мэттью Эллис.              Человека можно таковым считать, если он за сутки способен переполошить установленное спокойствие: и в их деле, и в голове Тедди.              Кажется, что все идет не по плану. Непредвиденные обстоятельства, повышенное внимание, безумное поведение самого Мэттью в конечном счете.              Тедди думает о том, чтобы убить Мэттью, – это многое бы сделало проще.              Тедди почти убивает Мэттью, но проще ему совсем не становится.              Он размышляет об этом в машине, оставленной на парковке аэропорта. Пассажирское сидение теперь пустует – туда Тедди кидает пистолет. Всего лишь сутки – и куча возникших вопросов, отложенных дел и потраченных нервов.              Всего лишь сутки – и эмоциональная стабильность Тедди летит к чертям.              У него много задач, за которыми надо следить, много людей, которых надо держать в поле зрения. И лишь один Мэттью всего лишь появлением где бы то ни было – отвлекал. Просил внимания столько же, сколько Тедди тратил на всю свою армию. Выкачивал энергию так, что одновременно и напрягал, и интриговал.              Тедди думает об этом с некоторым облегчением: теперь Мэттью улетел, а значит дела пойдут проще.              Тедди думает об этом, и не может отогнать образ кричащего Мэттью перед глазами. Кричащего себя: кто ты, черт возьми, такой?! – и белой шеи в тисках ладоней.              Образ танцующего впритык Мэттью: запах пота на коже и пытливые взгляды. Музыки не было слышно – лишь ток крови по венам, пульсирующий в ушах, – Тедди двигался почти интуитивно – таким же было желание этот пот слизать с чужой шеи.              Образ Мэттью на фоне распятого Христа. Тедди ни с кем вот так в церковь раньше не приходил. Они потом долго молчали в машине.              Образ измотанного, уставшего после долгой ночи Мэттью, который невинно интересовался Тедди: той самой правдой, что забита гвоздями на обеих ладонях.              – Ты понятия не имеешь, кто я, верно? – улыбался Тедди.              А потом рассказал.              Какому-то жалкому банкиру, инвестору, Мэттью Эллису, его личной теперь проблеме. Проблеме, которая, возможно, со временем решится сама по себе: иссохнет и отпадет, – потому что Мэттью больше не должно быть в стране. Не должно быть в аэропорту, в этом огромном зале, освещенном со всех сторон, с этим его дурацким взглядом, в котором – очевидно же – не было никакого желания улетать.              – Я буду молиться за тебя, Эдуардо, – последние слова Мэттью.              И если бы ты остался, кем бы мог еще оказаться?              Предателем.              Шпионом.              Джонатаном Пайном.              Щеки Тедди жжет от стыда, когда отец кричит на него.              Принятый звонок и голос Мэттью – удавкой на шее; просьба передать трубку – перекрытым воздухом окончательно.              Перестрелка до этого кажется дурным сном: их у Тедди было много, ему ли не знать, как держать в руках оружие. Он много лет целился, стрелял, убивал. Но, кажется, впервые у него дрожали руки перед мишенью.              Тедди не слушает разговор отца с Мэттью – это их проблемы. Тедди же нужно осмыслить свои. Он знает, что они еще встретятся и столкновение будет серьезным – возможно, летальным. Ему нужно разграничить все то, что копошится внутри него растревоженными мыслями.              И понять, кто же ты такой.              Друг.              В это верится с трудом.              И это кажется самым логичным, что могло произойти.              Это – Джонатан Пайн, который становится проблемой наименьшей на фоне рушащегося мира Тедди.              И Тедди валится в его объятия, больше не чувствуя почву под ногами. Тедди цепляется за его руки в поисках поддержки. Жмется лицом в плечо, стирая воздвигнутые границы, перешагивая придуманные причины злиться и вновь нащупывая то опасное, что еще утренним солнцем когда-то блестело на коже Мэттью. То хрупкое, что они невольно успели разделить и закрепить одними лишь взглядами. Этого мало – практически ничтожно – в этой грязной игре в доверие, где каждый успел толкнуть другого. И все равно Джонатан его обнимает, защищая от открывшейся правды.              В это верится с трудом – поэтому Тедди не пытается.              Он просто видит факты: найденная сестра, продуманный план, попытка связать последние нити, не сорванные в истерике и гневе. И снова порог церкви, который Тедди переступает с Джонатаном.              Кем бы ни был Джонатан Пайн – кем бы он ни был для Тедди, – его присутствие чувствуется за спиной крепостью.              Тедди извиняется перед сестрой – много и долго. Он смотрит на распятого Иисуса. Руки жжет напоминанием, и он крепче сжимает чистое хрупкое тело под собой.              Возможно, больше не нужно пытаться узнать, кто ты такой.              Прощение.              Более того, наказание: за все совершенное – руками Тедди, по локоть утопающими в крови, – в виде всего не случившегося – что лишь по касательной прошло по ним обоим, заставив скрестить взгляды – не более. Что закипело в Тедди лихорадочным и неправильным, выйдя за пределы контролируемого. Что сделало его слабым и безвольным.              Сделало человеком, каким он всегда был.              Эта боль не та, что ему знакома шрамами на руках.              Эта боль сидит в его глотке, когда он смотрит на серьезное лицо Джонатана, объясняющего дальнейший план, и не может нормально вдохнуть. Эта боль зудит в ладонях, когда Тедди сдерживается, чтобы не коснуться Джонатана вновь. Эта боль цветет кривой улыбкой, когда Джонатан просит его потом сбежать.              – Никто не узнает, – говорит он, – и ты будешь свободен.              Когда Джонатан прощает его.              За себя и за всех разом. За Тедди тоже – потому что сам он никогда не сможет.              Сам Тедди никогда не поверит в свой счастливый конец, поэтому в полутьме палатки под шорохи снаружи он произносит:              – Прощай, Мэттью.              Вот так это работает в его мире. За ошибками всегда следует работа над ними, за проступками – наказание. Это просто голые факты, не включающие в себя сострадание, не хлопающие по плечу в стремлении утешить, не дающие вторых шансов.       Второй шанс – вот кем ты был.              И Тедди почти подкупается: льнется, когда Джонатан приваливается лбом к его лбу; вдавливает пальцы в шею, пытаясь запомнить это ощущение. Долгожданно близко и до глупого напрасно. Сорванными заплатками с голых ран и дурью в голове. Играми без правил и беззвучными молитвами. Солнцем на блестящем от пота теле.              Медом на языке – какое бы имя не произносилось.              Вот кто ты.