Последний дар

Он чувствовал, будто сейчас взорвется. Неуверенно опираясь дрожащими ногами в холодную слякоть, Михаил ощущал давление и тяжесть, пригибающие его к земле. Казалось, на его плечах лежит огромная каменная плита, не дающая ему подняться. Трясущиеся руки искали опору на шершавой кирпичной стене, безуспешно цепляясь пальцами за сколотые углы. Поверхность была влажной, покрытой мхом, и не давала упереться — ладони соскальзывали, и Михаил, тяжело привалившись спиной к стене, съехал вниз, усевшись прямо в мокрую грязь. Холодная морось дождя проходила сквозь одежду, заставляя тело дрожать, но внутренний огонь не гас. Внутри бушевала чудовищная буря — смесь иррациональных чувств. Он чувствовал обжигающий шар в груди, горечь в горле, резь в глазах и чудовищную тяжесть. Это мешало дышать — Михаил делал частые неглубокие вдохи, ощущая, как не хватает воздуха. Перед глазами всё кружилось, тьма подступала. Хотелось спрятаться, закрыться. Опустив голову на колени и закрыв руками голову, он пытался создать ощущение безопасности. Тысячи мыслей мелькали, не давая сосредоточиться. Он пытался понять, что с ним происходит, но голова отказалась работать, тело — подчиниться. Тогда он заставил себя сделать глубокий вдох. Постарался сосредоточиться на окружении: неровная поверхность каменной стены, холодящая спину, мокрая грязь под ногами, мерцающий фонарь на другой стороне улицы. Время от времени мерцание заставляло глаза болеть. Михаил считал секунды, между мерцаниями, постепенно выравнивая дыхание. Тяжелый раскаленный шар из груди никуда не делся, но хаос мыслей постепенно стихал, давая возможность подумать и оглядеться внимательнее. Ночь. Небо, затянутое тучами, было темным и бесконечным. Мерцающий фонарь создавал искрящиеся блики. Приглядевшись, Михаил разглядел возле него темный силуэт. Первое мгновение — сердце забилось бешеным галопом. Михаил положил руку на грудь, испугавшись, оно сейчас вылетит. Дыхание снова стало поверхностным. Силуэт вышел под свет фонаря и Михаила накрыло облегчение. — Иронично, — произнес тихим мрачным голосом наблюдатель. Его облачение было черным, и, если бы не фонарь, он бы слился с окружающей тьмой. Михаил понял, кто это, но впервые почувствовал его по-другому. По спине пробежали мурашки, тонкие волоски встали дыбом. Сердце продолжало биться немного быстрее, в животе будто зашевелилось что-то необъяснимое. Он почувствовал внутреннее напряжение и желание немедленно уйти. Но это был его брат. Поэтому он не двинулся с места и лишь хрипло спросил: — Что именно? — Первое, что ты ощутил в этом мире как один из них — это страх и боль. Услышав это, Михаил мысленно классифицировал некоторые из раздирающих его ощущений: колотящееся сердце и трясущиеся руки — страх, тяжелый раскаленный шар в груди и обжигающий комок в горле — боль. Глубоко вздохнув, Михаил предпринял еще одну попытку подняться. Новое, неизведанное горячее чувство будто не позволяло ему снова упасть в грязь перед братом и заставляло цепляться за опору усерднее и тверже стоять на ногах. Почему-то ему было необходимо смотреть на брата, выпрямившись в полный рост, а не снизу вверх. Сделав это, он посмотрел брату прямо в глаза, отметив самодовольную ухмылку у него на лице. — А вот это — уже гордыня, — сказал брат, внимательно изучая лицо Михаила. Странно, но Михаил чувствовал его взгляд как физическую тяжесть. Он цеплялся, прощупывал, словно хотел понять, что у него внутри. Захотелось поежиться и одновременно выпрямиться, встать ровнее, быть выше. — Я узнаю гордыню где угодно, — сказал брат. — Я ее изобрел. Михаил упрямо смотрел ему в глаза, внутренне протестуя — он не мог испытывать гордыню. Это один из смертных грехов. Видимо отметив борьбу и несогласие на его лице, Люцифер тихо и хрипло рассмеялся. — Что ты здесь делаешь? — прошипел Михаил, после затянувшейся паузы. — То же, что и всегда. Но все еще не могу поверить, что теперь здесь и ты. Стоило оно того? Люцифер излучал превосходство, и это буквально распрямляло спину Михаила все сильнее, несмотря на дрожащие ноги. — Стоило. Люцифер покачал головой, глядя на Михаила со снисходительной улыбкой. — Ты еще не осознал цены, которую заплатил. Даже мое падение было чудовищным, я не смирился с ним за тысячелетия. Но я хотя бы сохранил свои крылья. Твоя цена намного выше, а ты — просто идиот. — Я сделал выбор, и мне с ним жить. И я бы сделал его снова. — Такие огромные жертвы ради таких ничтожных существ… — Это моя жертва, не тебе жалеть о ней. Люцифер посмотрел на Михаила, сморщившись будто от боли. — Мне жаль тебя, брат. Ты поставил на кон все, что у тебя есть, чтобы проиграть. — С чего ты решил, что я проиграю? — Потому что вы проигрывали со времен моего падения и проиграете снова. Меня радует, что это наша последняя игра и печалит цена твоего проигрыша. Как бы ты не думал, я буду скорбеть по тебе. Они не стоят этой цены. — Мы еще не проиграли, Люцифер. Теперь правила немного изменились. — Это не поможет. Тем более безумен твой поступок. Воцарилась напряженная пауза, пока братья разглядывали друг друга, делая каждый свои выводы. — Иногда мне кажется, что ты боишься их, — усмехнулся Михаил, глядя чуть свысока. — Боюсь? — Люцифер нахмурился, широко раскрыв глаза. — Почему мне бояться этих крохотных смертных созданий? — Ты боишься их воли, боишься, что твое падение было напрасным, поэтому снова и снова пытаешься доказать нам свою правоту, соблазняя их, уводя от Истины. Если бы не твое вмешательство, люди никогда не отвернулись бы от Отца. Недоуменный, нахмуренный взгляд Люцифера мгновенно похолодел. Глаза смотрели злобно, внушая страх. Голос Люцифера был обманчиво спокойным и тихим. — Я никогда и никого не заставлял, — делая ударение на каждом слове, процедил Люцифер. — Я никогда не лгал. Все, что делают эти создания — акт их хваленой свободы воли, и не я им ее даровал. Кулаки Падшего сжались, взгляд становился все более яростным. Люцифер говорил, почти не разжимая рта, стиснув челюсти. — И они весьма охотно меня слушают, — завершил он свою мысль, вздернув подбородок. — Конечно, слушают! — глаза Михаила вспыхнули. — Как они могут противостоять изобретателю обмана? — Я никогда никого не обманывал, — повторил Люцифер. — Хитрил. Нашептывал, подталкивал, путал. Говорил им то, в чем они боялись себе признаться и хотели услышать. Но теперь кроме Искусителя у них будет и Праведник. Пока ты толкаешь – я буду поддерживать. Тогда и посмотрим, что они выберут. — Грех. Они всегда его выбирают. — Выбирали. — И будут выбирать. Они слабые и выбирают то, что легче. Пока праведники думают о Всеобщем Благе и морали, удерживают тебя от соблазнов, жертвуют чем-то, грешники на папиной хваленой Земле думают только о своем благополучии. Не жертвуют ничем. Они делают, что хотят! Забавно, правда, что истинная свобода воли — это эгоизм и грех? И легче всего живется здесь не праведникам. — Грех имеет последствия. — Они это знают. Но грешить по-прежнему намного легче. — Скажи это ему, — Михаил внезапно кивнул куда-то за спину Люцифера. Падший оглянулся и увидел одно из отцовских творений. Смертный был облачен в оборванное тряпье, настолько грязное, что сливалось по цвету с окружающей грязью. Он был чрезвычайно худ и сутулился так, будто пытался спрятаться и стать как можно менее заметным. Всклокоченные волосы были полностью седыми и местами покрыты все той же грязью. Михаил сначала решил, что он на закате своей жизни, но потом обратил внимание на его живые глаза. С удивлением он понял, что несмотря на седину и бледность, этот человек все еще молод. Глаза смертного светились в отблесках фонаря каким-то лихорадочным блеском, делая его взгляд безумным, но в то же время вызывая мурашки своей глубиной. Смертный будто видел больше, дальше и глубже. Его немигающий взгляд был слишком проницательным, как будто забирался прямо под кожу, смотрел точно в голову, в его мысли. — Я не чувствую в нем Искры, — пробормотал Михаил, готовый поклясться, что смертный не сводил восхищенных глаз с крыльев Люцифера, что было просто невозможным. Смертные не видят ангельской сути, только Одаренные могут что-то заметить. — О, во имя родного дома, — выдохнул Люцифер. Михаил перевел взгляд на брата, молчаливо прося объяснений. К его огромному удивлению, лицо Падшего выражало… скорбь? Еще одну промелькнувшую эмоцию Михаил уловить не успел — ее перекрыло привычное высокомерие и отвращение. — Этот человек не грешник, — твердо сказал Люцифер, взглянув на брата почему-то обвиняющим взглядом, — Это сделал с собой не он и не я. Это сделали его сородичи. Это мученик. Михаил перевел на смертного ошеломленный взгляд. В груди поселилось новое тяжелое ощущение, которое он раньше отмечал в душах смертных. Не переставая удивляться, он распознал это, как вину. — Вот почему он меня Видит, даже без Искры. Ты же помнишь, что Отец делает с мучениками? — продолжил объяснения Люцифер. Он взглянул на Михаила, ожидая ответ на свой вопрос, но, отметив на лице брата недоумение, кивнул сам себе и злобно ухмыльнулся. — Ты не знаешь. Вы живете рядом с Ним, но не знаете этого. Иногда я даже рад тому, что изгнан. Казалось, Люцифер наслаждается раздражением на лице Михаила, от непонимания его намеков. — На пике их агонии Отец показывает им Рай, — Люцифер вывалил на Михаила это знание, как несущественную мелочь. — Слабые духом умирают и немедленно видят показанный Рай воочию. Сильные выживают, но остаются здесь, с нестираемым знанием Истины. Смертные не верят им, называют их «блаженными», считают их рассказы бредом и не желают слушать. Им страшно поверить в наше существование, поэтому они отвергают его. Ведь убедиться в существовании Бога, значит убедиться в существовании Страшного Суда. Значит принять ответственность за свои деяния. Смертные этого не хотят. Поэтому таких как он они отвергают от своего общества, и мученики живут в изоляции, изуродованные и брошенные сородичами, со знанием Истины от Отца, которое им не нужно. Плата за стойкость духа, полагаю. Все это время, Люцифер продолжал смотреть на человека, и та самая мимолетная эмоция все больше разрасталась, по мере повествования. Так что в конце концов, Михаил смог уловить и распознать ее. — Во имя Отца, ты… уважаешь его? Ошеломленное удивление будто лишило Михаила голоса, так что вопрос он задал почти шепотом. Люцифер лишь чуть сильнее нахмурился, но отрицать это заявление не стал. — Ты уважаешь его, — произнес Михаил уже утвердительно. — Это был единственный раз на моей памяти, когда ты назвал смертного человеком, а не созданием или как-то еще. — Ты просто никогда не слышал, — серьезно сказал Люцифер и повернулся к Михаилу, вглядываясь ему в глаза не мигая. — Блаженными становятся далеко не все мученики. Не всем страдальцам открывается Истина, для начала они должны пройти через чудовищные мучения. Отец показывает Рай только тем, кто прошел через Ад. И говоря Ад, я знаю о чем говорю. При создании Преисподней я вдохновлялся отцовскими возлюбленными созданиями. Лицо Люцифера скривилось в омерзении, а затем окрасилось мстительной, почти кровожадной ухмылкой. — Я люблю воздавать по заслугам своим невольным вдохновителям после их смерти — они проходят через собственные идеи и пытки, которые сами создали для других. И только Рай им никогда не суждено увидеть. Смертный тем временем, даже не двигался, будто прирос к земле, продолжая разглядывать Люцифера. Михаил открыл было рот, чтобы задать внезапно возникший в голове вопрос, как брат опередил его: — Он не смотрит на тебя, потому что для него ты такой же как он, ну разве что чуть более необычный. В тебе почти не осталось Благодати. Михаил кивнул этому объяснению. Внезапно он будто снова осознал свое решение. Неотвратимость накрыла его будто лавиной. Он отказался от дома, от крыльев, от своей силы, обратил Благодать в человеческую душу. Он лишил себя бессмертия и теперь его существование имело свой конец. Внезапно настигло чувство, будто время утекает сквозь пальцы. Нервное возбуждение прошло по венам, побуждая немедленно начать что-то делать, будто он опаздывает. Михаил озирался по сторонам, пытаясь собрать мысли в кучу и понять, что ему делать дальше. Как он мог не продумать свои следующие шаги? Он будто прыгнул прямо в пропасть, надеясь, что решение придет как-то само. Чудовищная легкомысленность для того, кто существовал десятки тысяч лет. Люцифер с любопытством наблюдал за метаниями брата, стараясь не обращать внимания на пристальное внимание смертного. Но устав от мельтешения первого и пронизывающего взгляда второго, он исчез, воспользовавшись тьмой, созданной наконец погасшим фонарем. Смертный перевел взгляд на Михаила, не показав ни малейшего удивления внезапному исчезновению Люцифера, будто сверхъестественная телепортация была таким же обычным явлением, как и этот обволакивающий моросящий дождь. Михаил замер, немного растерявшись перед таким пристальным вниманием, впрочем, человек быстро потерял к нему интерес и скрылся в темном переулке, двигаясь почти бесшумно. Живой призрак, тень человека, мимо которого пройдешь и не заметишь, пока не врежешься в него. Оставшись в одиночестве, Михаил глубоко вдохнул, отметив, что это успокаивает бушующие эмоции и несущиеся мысли. С глубоким вдохом пришел запах сырости и смрада брошенного повсюду мусора. Первые мгновения на Земле он будто игнорировал все его окружающее, а теперь оно навалилось на него, заявляя о себе всеми доступными способами. Михаил слышал, видел, чувствовал и вдыхал новые ощущения. Было удивительно сосредотачиваться на мелочах и отдельных фрагментах, когда раньше видел сразу все. Время одновременно замедлилось до человеческого уровня, но и ускорилось, потому что имело финальную черту. Михаил чувствовал во рту сухость и легкое жжение в горле. Сглотнув слюну, он осознал, что испытывает жажду. Поддавшись порыву, он высунул язык, позволяя мороси осесть на нем. С чувством жажды пришло и чувство голода – его живот заурчал и будто втянулся. Рот снова наполнился слюной. Чувствовать голод и жажду было необычно, волнительно и… раздражающе. Эти ощущения мешали думать, заполняя голову только мыслями о еде. И почти одновременно Михаила настигло новое, еще более раздражающее чувство — он замерз. Холод будто проникал сквозь кожу, вызывая неконтролируемую дрожь. Зубы стучали, и он обнял себя руками, пытаясь согреться. Чувство слабости и хрупкости его тела вызвало внутреннее раздражение и злость, которая не находила выхода. От голода, холода и жажды хотелось избавиться, но он понятия не имел, как. Усилием воли он заставил себя сосредоточиться на цели первостепенной важности и попытался нащупать в себе остатки Благодати. Она ощущалась крошечным покалывающим огоньком где-то глубоко в груди и словно повела его куда-то. Доверившись связи свой Благодати и дарованной им от нее Искры, он просто последовал за своими инстинктами. Ноги будто вели его сами, как на тонком поводке. Движение помогало разогнать липкий холод, и Михаил начал двигаться быстрее, распугивая пробегающих мимо крыс. Слуха касались звуки чавкающей грязи и плеска воды из луж. В окружающей тишине Михаил ощущал себя слишком громким, особенно в сравнении с бесшумным передвижением в прошлой ипостаси. Но крылья и Благодать ему не вернуть. Придется привыкать к тому, что имеется. Связь Искры и Благодати тянула все сильнее и Михаил свернул в проулок, приветливо озаренный мерцающим теплым оранжевым светом. Несколько людей собрались возле ржавой металлической бочки, в которой плясал огонь. Они протягивали к пламени дрожащие руки, о чем-то негромко разговаривая. Среди влажного колючего холода этот огонь показался Михаилу самым ценным сокровищем и желанным чудом, так что он двинулся к нему не раздумывая. В голову пришло сравнение с мотыльком, который бездумно летит на огонь, словно привязанный. Завораживающий танец огня поглотил всё его внимание. Михаил даже не услышал, как стих разговор. Люди уставились на незнакомца, нагло ворвавшегося в их пространство, не успев сообразить, что происходит. Тем временем Михаил протянул к огню руки, почувствовав сухое тепло. Оно ползло по рукам вверх от кончиков пальцев, как вязкая приятная волна. Он стремился оказаться к теплу ближе, обнять его, поглотить, так что почти сунул руку в огонь, мгновенно ощутив жалящую опоясывающую боль. Она непрерывно колола покрасневшие пальцы и Михаил, отдернув руку, принялся трясти ею, пытаясь погасить обжигающее чувство. — Ты что — идиот? — спросил один из людей, глядя на шипящего от боли Михаила, — Хотел себе руку поджарить? Михаил поднял глаза, наконец обратив внимание на окружающих. Он заметил, что тот, кто задал вопрос, смотрит на него с недоумением и усмешкой. Положив руку ему на плечо, рядом стоял ещё один, тихо смеясь и окидывая Михаила взглядом. Чуть в стороне, скрестив руки, недоверчиво и немного подозрительно наблюдал третий — самый хмурый из компании. — Ты кто? — спросил он, его голос звучал грозно и твердо. Его высокий и широкоплечий силуэт излучал авторитет, несмотря на то что Михаил был немного выше, — Я тебя раньше не видел. Михаил не знал, что ответить. Поддавшись первым инстинктам, он выпрямился, заставив хмурого собеседника расправить плечи и поднять подбородок. Он пытался сохранять свой авторитет и явно не боялся довольно внушительной фигуры бывшего архангела. Впрочем, сейчас он не более, чем такой же человек, как и они. Решив не провоцировать конфликт, Михаил попытался выглядеть дружелюбно. Он поднял руки перед собой и сделал небольшой шаг назад — от огня уходить не хотелось. — Я, эм… — Как тебя зовут и откуда ты? — все более грозно спрашивал хмурый человек. Стоящие рядом его собраться начали потихоньку перешептываться, периодически переводя взгляд с Михаила на своего, очевидно, лидера. — Я Михаил, и я… — Что за имя такое – Михаил? — перебил его человек, назвавший его идиотом. Лидер молча повернулся к нему, заставив замолчать одним выразительным взглядом. — Ну… — Если я узнаю, что ты из Корпуса, а я узнаю, мало не покажется. Так что лучше вали отсюда, мы ничего не нарушаем и нечего здесь вынюхивать. — Какого Корпуса? — Михаил недоуменно нахмурился, чувствуя раздражающую растерянность и легкий стыд. — Ты вчера родился? Корпус Порядка. Не думай, что мы идиоты — поверим, что ты ничего не знаешь о них. Ты же не с Луны прилетел. Видимо бегающий в растерянности взгляд Михаила убедил их в его искреннем непонимании происходящего, так что хмурый человек немного расслабил до этого напряженные мышцы. Впрочем, его подозрительный взгляд никуда не делся. — Ты какой-то странный. — У меня от него мурашки по коже, хоть он и похож на идиота, — согласился первый заговоривший с Михаилом человек. — Михаил, значит, — протянул их лидер. Михаил кивнул, внутренне предчувствуя покалывающую угрозу. Лидер собравшихся людей вдруг резко дернулся к нему, схватил за руку и заломил ее за спину, одновременно толкнув Михаила лицом к стене. Не ожидавший этого, бывший предводитель небесного воинства даже не сопротивлялся. Он так же быстро осознал и свою новоприобретенную человеческую слабость, к которой еще не успел привыкнуть. Человек быстро ощупывал его руками, похлопывая по одежде и дотошно пытаясь что-то найти. Эти ощущения были неприятными, и Михаил резко дернулся, сбрасывая с себя любопытные руки. Впрочем, почти одновременно с этим движением, человек отступил, закончив свое странное ощупывание. — Ни оружия, ни жучков, ни микрофонов, ни прослушки, — вынес он вердикт. — Либо он реально чист, либо они изобрели что-то максимально незаметное. — Думаю, пара ударов по морде развяжет ему язык, — предложил до этого молчавший третий участник их группы. — Отставить, — по-военному приказал лидер. — Мы не Консилиум и не суд. Пока его вина не доказана, обвинять его никто не будет. — А если он один из них? — И что? Мы ничего не нарушили, что он сделает? — Как скажешь. Люди замолчали, лидер продолжал разглядывать Михаила, будто впечатывая в свою память его внешность. — Вали отсюда, — наконец холодно сказал он. Как бы не сопротивлялось пригревшееся за это время тело, Михаил покинул манящее тепло огня, не желая ввязываться в неприятности. Его неприятно удивила резкая агрессивность людей к незнакомцу, но он решил пока не делать о ней выводов. В конце концов, лидер что-то сказал о том, что не собирается его судить и не позволил своим спутникам рукоприкладства. Отойдя подальше и скрывшись от компании за углом, он вновь сосредоточился на остатках свой Благодати, нащупывая связь с Искрой. Тепло и тяга в груди становились все сильнее, по мере того как он продолжал идти. Опасаясь агрессии людей, он больше не подходил к группкам людей, так же жгущих что-то в ржавых металлических бочках. Внезапно он почувствовал какой-то внутренний душевный подъем и замер у обветшалого здания. Некоторые окна в покосившемся доме были разбиты и забиты листами фанеры. Михаил понял, что Одаренный где-то внутри, в этом доме, но уставшее тело буквально умоляло об отдыхе. Более того, он не подумал о том, что скажет своему Одаренному. Он не может просто взять и выложить ему историю про Апокалипсис и последний шанс для человечества, сосредоточенный именно здесь. В лучшем случае, Одаренный его просто не послушает, а допускать этого было нельзя. Чтобы у него был шанс перед Люцифером и его нашептываниями, Одаренный должен прислушиваться к нему, доверять. Поэтому вываливать на него Истину будет неразумно — он будет выглядеть таким же сумасшедшим, как мученик из переулка с погасшим фонарем. Нужно было все тщательно продумать. Очевидно, люди здесь подозрительны, недоверчивы и агрессивны к чужакам. Нужно найти способ сойти за своего хоть немного, придумать себе какую-то легенду и заодно хоть немного вникнуть в окружающую жизнь. Уставшая от эмоций и информации голова начала неприятно болеть в области лба. Никуда не исчезло, а только усилилось чувство голода и холода. Неумолимо хотелось лечь и закрыть глаза, которые же слипались и становились все тяжелее. Чуть оглядевшись, он заметил в соседнем доме разбитое окно, зияющее чернотой. Недолго думая, Михаил влез в него, стараясь быть как можно менее шумным. Темная комната встретила его тишиной, прерываемой лишь легким шорохом в углу, который оказался возящейся в куче бумаги крысой. В том же углу Михаил обнаружил старый, давно брошенный кем-то здесь грязный покосившийся диван. Обивка на нем была грязная, продавленная и рваная, с частично вывалившимся нутром. Но Михаил не обратил на это абсолютно никакого внимания, просто свернувшись на нем, стараясь максимально сжаться и укутаться в свою одежду, для сохранения тепла. Ему повезло, что он не очнулся на Земле абсолютно нагим, но все же его одеяние, ставшее чем-то, отдаленно похожим на человеческую одежду, было слишком тонким для такой холодной погоды, к тому же совершенно промокло. Кое как согревшись, Михаил провалился в своей первый за все существование сон.