Пятёрочка

Ощущение только что погасших софитов всё ещё стояло перед глазами, когда Минук первым толкнул тяжёлую пластиковую дверь. С улицы пахло апрельской Москвой — холодно, совсем не так, как в Сеуле. Воздух казался чужим, и от усталости это чувство только усиливалось. Адреналин, который пульсировал в них последние полтора часа, только сейчас начал отпускать. Гул в ушах превратился в ровный шум, похожий на далёкий вентилятор. Пот на воротнике худи уже остыл, и Кёнбэ, видимо, поёжился — ветер проникал даже сквозь плотную ткань. — Холодно? — спросил Сонмин. Кёнбэ отмахнулся. Они шли по тротуару без цели. Переводчик, молчаливый мужчина с усталыми глазами, сказал, что до гостиницы десять минут. Цзинсян остановился и спросил: — Что там? Он показывал на ярко освещённое здание с логотипом. Внутри горел белый свет, видны были стеллажи с чипсами и бутылками. Местные входили и выходили, гремя тележками. — Магазин, — неуверенно сказал Кеншин. — Вижу. А что внутри? Переводчик вздохнул. — Продукты. — Можно зайти? — Пакет нужен? — спросил кто-то, и все переглянулись, потому что фраза прозвучала так, будто её уже кто-то произносил. Или будто она витала в воздухе. — Да, пойдёмте, — сказал Ёджун. — Мы что, не видели магазинов? Они не видели таких магазинов. Сынхо замер на входе. Белый свет, мерцающие лампы, дешёвый линолеум в клетку. Рядом — стойка с хлебом, дальше — холодные витрины с молоком и йогуртами, за ними — бесконечные ряды. Полки выше, чем в корейских магазинах, товаров больше, всё выглядит… иначе. Не хуже. Просто чужое. — Чем-то пахнет, — сказал Минук. — Чем? — Хлебом. И чем-то ещё. Это были пирожки. Они лежали в тёплой витрине, пухлые, румяные, с аккуратными защипками. Рядом виднелись булочки и плюшки. — Что это? — Цзинсян постучал пальцем по стеклу. Переводчик подошёл и посмотрел. — Пирожки с капустой. — С капустой? — глаза Ёджуна расширились. — Капуста в тесте? — Удивитесь позже, — устало ответил переводчик. — У нас тут много всего разного. Кто-то уже отошёл от группы и направился к чипсам. Кто-то — к молочным продуктам. Кёнбэ нашёл яркие пачки сухариков и читал состав с таким видом, будто это были древние письмена. А Минук заметил полку с шоколадом. Он разглядывал плитку в обёртке, на которой была изображена маленькая девочка в платке. Платок, круглые щёки, улыбка. Он поднёс шоколадку ближе к себе, пытаясь прочесть её название. — Нашёл что-то? — спросил Кеншин, подходя ближе. — Посмотри. Она похожа на... Не знаю. На картинку из детской книжки. — Это шоколад, — Кеншин взял соседнюю плитку, покрутил её в руках. — Тоже. Та же девочка. — Почему она везде? Никто не мог ответить на этот вопрос. Но когда подошли остальные, и Сонмин предположил, что это известная русская конфета, Минук уже положил в корзину три плитки. Потом вернулся и взял ещё одну — на память. Ёджун нашёл квас. Он стоял у стеллажа с тёмными бутылками. Двухлитровые, с крупными этикетками. Что-то хлебное, янтарное, незнакомое. Он взял одну бутылку и посмотрел состав — все слова были непонятными, кроме цифр. — Вода? — спросил он у Сынхо, который проходил мимо с пачкой сухариков. Сынхо наклонился, понюхал горлышко (бутылка была закрыта, но ему показалось, что запах просачивается). — Нет, — сказал он осторожно. — Это... Сложно объяснить. — Газировка? — Тоже нет. Это квас. — Квас? — Ёджун повторил слово по слогам. — К-ва-с. Первый глоток Сынхо сделал прямо в магазине. Он открыл бутылку и тут же выпил, потому что ждать было невозможно. Жидкость оказалась тёмной, почти чёрной, с пышной пеной. Она шипела и пахла хлебом и чем-то неуловимо летним, как поле. — Как тебе? — спросил Минук, наблюдая за Сынхо. — Необычно, — прищурился Сынхо и сделал второй глоток. — Хлебный вкус и сладость, но не как у колы. Бутылка пошла по кругу. Кёнбэ кивнул, попробовав, — вроде нормально. Цзинсян поморщился на секунду, но потом сказал: Странно, но можно пить. Сонмин посмотрел на этикетку, будто она могла рассказать ему историю. Кеншин сделал глоток, замер, потом ещё один — видимо, чтобы распробовать. Его лицо стало таким, будто он только что попробовал суп с клубникой и пытался быть вежливым. — Нет, — сказал он, возвращая бутылку. — Это не для меня. — Что не так? — засмеялся Ёджун. — Он пахнет хлебом! — Кеншин был искренне оскорблён. — Почему газировка пахнет хлебом? Это неправильно. — Вкусно же, — заметил Минук. — Не-не-не. — Кеншин поднял палец. — Вы пейте, я не против. Но мне — колу. Вот эту. — Он указал на яркую красную бутылку на соседней полке. — Добрый. Почему он добрый? И почему кола называется Добрый? — Это просто бренд, — терпеливо объяснил переводчик. — Бренд, — Кеншин взял бутылку и повертел её. — Тут написано "Добрый" на русском. Я это запомнил. Пряники нашли случайно. Сынхо потянулся за чипсами и почувствовал что-то мягкое в яркой упаковке. На пачке было написано "Кондитерские изделия. Пряники". Сынхо сразу почувствовал, что это должно что-то значить. — Это печенье? — спросил он, надламывая пряник. — Нет, это пряник с имбирём, — сказал переводчик. — Он сладкий. Пряник оказался удивительно сладким. Плотный, мягкий, с глазурью сверху. Кто-то сказал: Как медовое печенье, кто-то — Нет, другой вкус, но через минуту все уже пробовали пряники, и в корзину положили три упаковки. Ряженку нашли, когда Ёджун искал йогурт. Он смотрел на полки с кисломолочными продуктами и не мог понять, что есть что. Молоко? Кефир? — Это молоко, — сказал он, показывая на ряженку. — Нет, — вздохнул Сонмин, успев прочитать часть этикетки через встроенный переводчик. — Это ряженка. — То есть йогурт? — спросил Ёджун. — Не совсем. — Ряженка? — Не знаю, что такое ряженка. Ряженку решили попробовать. Кто-то удивлённо замер — кисло, но привычно. Кто-то сравнил с молочным рисовым пудингом без риса. Кто-то сказал: Странно, но я как будто уже пил это. В корзину положили большую бутылку. Больше всего споров вызвали глазированные сырки. — Это сыр? — спросил Кёнбэ, держа в руке белый брусок в шоколадной глазури. — Нет, — сказал переводчик. — Это творог. — Творог в шоколаде? — удивился Кёнбэ. — Да. — Зачем? Переводчик развёл руками и покачал головой. Он уже устал объяснять тонкости русской кухни. Но когда Минук откусил кусочек, его лицо озарила задумчивая улыбка. Сомнения отпали — вкусно. Странно, но вкусно. Творог в шоколаде? Нет, это что-то новое. — Возьмём, — сказал Ёджун и положил в корзину семь штук. — Семь? — удивился Сонмин. — На всех, — ответил Ёджун. Кола была в корзине, а рядом с ней стояла банка с голубой этикеткой. «Сгущённое молоко», — прочитали они. Цзинсян спросил, что это. В банке оказалось тягучее сладкое нечто, похожее на карамель, но мягче и жиже. — Это просто сгущёнка, — сказал переводчик. — Её едят ложкой. — Ложкой? — переспросил Кёнбэ. — Из банки? — Можно и так, — ответил переводчик. — Можно с блинами. Минук обмакнул палец в открытую банку (кто-то заранее взял у тёти на кассе открывашку для консервов — это была целая эпопея) и, облизав его, кивнул с серьёзностью учёного, который только что подтвердил теорию относительности. — Берём, — сказал он. К тому моменту у них уже было две корзины. В первой лежали четыре шоколадки «Алёнка», квас, ряженка, семь глазированных сырков и банка сгущёнки. Во второй — чипсы, сухарики, вафли в шоколаде, пряники, семь пирожков с капустой в прозрачном пакете и ещё какие-то конфеты, которые кто-то схватил за компанию. — Нам этого хватит? — спросил Ёджун. — Это два пакета на семь человек, — ответил Кёнбэ. — Съедим за ночь. — Надо взять пирожки с капустой, — вспомнил Минук. Пирожки стояли у кассы. Касса. Тётенька за кассой была сонной и равнодушной. Она не впечатлилась семью парнями, которые сгружали на ленту гору незнакомых продуктов. Она пробивала товары быстро и привычно, иногда поглядывая на них с лёгким любопытством. В Москве всякое бывает. — Вам пакет нужен? — спросила она. Все замерли. Повисла пауза. — Пакет? — переспросил Минук. — Мешок для покупок, — тихо перевёл переводчик. — Да, — начал Ёджун, оглядываясь на остальных. — Два? — Два, — кивнул Сынхо. — Два пакета, пожалуйста, — сказал Минук тётеньке по-русски с ужасным акцентом, но она всё поняла. Пакеты оказались крепкими и большими, с ярким логотипом «Пятёрочка». Они утрамбовали в них все покупки так, что ручки растянулись. Кеншин нёс один пакет и жевал пряник, стараясь не испачкать в глазури пальцы. — Ты всё ещё думаешь про квас? — спросил Сонмин. — Я не думаю про квас, — твёрдо ответил Кеншин. — Я думаю, зачем вообще придумали напиток, который пахнет хлебом. — Потому что напиток имеет что-то хлебное. — Хлеб пьют? — Видимо, да. Кеншин покачал головой и откусил ещё пряник. Они вышли из магазина, когда стемнело. Фонари горели желтым, асфальт блестел от недавнего дождя. Воздух был свежим, но прохладным. Москва постепенно засыпала. Машины ещё ездили, где-то смеялись, горели окна небоскрёбов. Усталость окутала их мягким пледом. Адреналин ушёл, осталась только радость. Странная, усталая, почти неловкая, но настоящая. Кёнбэ нёс пакет с пирожками и смотрел на них, будто боялся, что они исчезнут. Цзинсян фотографировал фонари, потом переключился на «Алёнку», потом на улыбающегося Минука, который на ходу тянулся за шоколадкой. — Ты съешь всё, — сказал Сынхо. — Только одну, — ответил Минук. — Третью, — возразил Сынхо. — Она маленькая, — упрямился Минук. Пакеты шуршали, кто-то открыл «Добрый колу» и пил, кто-то делился вафлей. Они шли медленно, наслаждаясь моментом. Гостиница была близко и поэтому им было идти до неё меньше десяти минут. — Надо вернуться. Все обернулись. Кто-то улыбнулся, кто-то кивнул. — Конечно, — ответил Минук, поднимая пакет с «Алёнкой». — Этот шоколад я повезу домой. Буду показывать всем. — И про девочку в платке расскажешь? — спросил Кеншин. — И про квас, который ты ненавидишь. — Я не ненавижу, просто не понимаю. — Это одно и то же. Они рассмеялись — устало, тепло и чуть громче, чем следовало бы. Двор молчал, только лаяла собака. Горели окна, фонари, может быть, и софиты на сцене, где их только что провожали криками «спасибо». В руках у них были два больших пакета из «Пятёрочки» с квасом, сгущёнкой, пирожками, пряниками, шоколадом «Алёнка», ряженкой и всякими разными вкусняшками. Кеншин незаметно сделал глоток кваса и поморщился. — Нет, не моё. Но всё остальное было правильно. Москва засыпала, а они уносили её в двух пакетах и в памяти, которая превратится в историю. Которую будут рассказывать за ужином: — Помните, как мы зашли в «Пятёрочку»? — А Кеншин квас терпеть не мог. — А «Алёнку» всю съели ещё в номере. — А потом захотели вернуться. Тогда все улыбнутся. Потому что это было странное и тёплое послевкусие московского концерта. И оно осталось с ними навсегда.