His husband

      Эту пару знали все в преступном мире Сеула. Знали, но никогда не произносили их имена впустую — слишком опасная привилегия.       Мартин Эдвардс Пак — глава одного из крупнейших кланов Якудза в Корее. Шесть футов и два с половиной дюйма идеально скроенной угрозы. На людях он был холоден, как январский снег в горах Канвондо, и так же безжалостен. Его наглая усмешка заставляла врагов неметь ещё до того, как он произносил хоть слово, взгляд карих глаз не обещал ничего, кроме смерти, и ни разу в жизни Мартин не нарушил этого обещания. Канадские корни выдавал лишь лёгкий акцент да привычка пить виски со льдом даже в самые лютые морозы. Он двигался с расслабленной грацией хищника, которому нечего доказывать, — потому что все вокруг и так знали: этот человек не прощает ошибок. Ни своих, ни чужих, ни любых. Говорили, что за годы его правления ни один враг не остался в живых, а предатели исчезали так бесследно, что даже полиция переставала задавать вопросы.       Мартин Эдвардс Пак не просто управлял кланом — он был его центром.       И его супруг — Ким Джухун. Сын влиятельнейшего чеболя Кореи, владелец активов Samsung, исчисляемых такими суммами, что о них говорили только шёпотом. Хрупкий, стройный, с чертами лица, что античные скульпторы высекали бы в мраморе, если бы могли. Но главное в нём было не лицо, а взгляд. Ледяной, прожигающий душу до самых тёмных закоулков и безжалостный в своей ровности.       Стоило их фигурам появиться в дверях любого светского мероприятия, как зал выдыхал. Высокий мужчина со светлыми, чуть выгоревшими на солнце волосами, уверенной походкой человека, которому никогда и никто не переходил дорогу, шагал, одну руку небрежно засунув в карман брюк, а второй — касаясь тонкой талии парня рядом. Касание лёгкое, невесомое, но даже в нём читалось: Он мой. Не смотри. Не дыши в его сторону.       Джухун же шёл с видом человека, которому кланяются горы — не из вежливости, а по факту существования. Ровное спокойное лицо, чуть приподнятый подбородок, большие карие глаза, скользящие по присутствующим с такой скукой, будто он пересчитывал пылинки. Белоснежная атласная блуза с хитрым узлом из шёлковых лент на талии, обтягивающие брюки, подчёркивающие каждую линию его стройных ног, уложённые русые волосы — прядка к прядке, без единого изъяна. На него смотрели. Всегда смотрели. Но никто не смел задерживать взгляд дольше пары секунд — слишком хорошо знали, чем это заканчивается для тех, кто забывает о самосохранении.       Вечерний зал утопал в золотом сиянии хрустальных люстр, каждая из которых стоила состояния. Дорогой виски янтарными реками разливался по бокалам, лёд позвякивал в тишине, которую нарушали только приглушённые голоса и шелест дорогих тканей. Пахло кожей, табаком, алкоголем и неуловимым духом власти, которую не купишь за деньги. Сегодняшнее торжество по случаю дня рождения одного из старших людей клана Пака собрало цвет преступного Сеула.       Пара прошла к центру зала, и Мартин расплылся в широкой вежливой улыбке, такой, что одновременно и согревала, и заставляла проверять, на месте ли твой позвоночник. Он пожимал руки, хлопал именинника по плечу, обменивался фразами, которые для посторонних звучали как пустые любезности, но для посвящённых — как перекличка сил. Джухун стоял рядом, на его лице не дрогнул ни один мускул. Он не улыбался, не кивал, не делал вид, что ему интересно.       – Чёрт… — выдохнул господин Хван, правая рука главы другого клана, наклоняясь к другому мужчине, что стоял рядом. Его взгляд был примагничен к Джухуну и к изгибу его талии. – А этот парень хорош… Сладкий ужасно. И эти губы, боже… — он не сдержался и медленно облизнулся. – Паку чертовски повезло со спутником.       – С мужем, — так же тихо, но с металлом в голосе поправил собеседник. – И я бы советовал тебе держаться подальше. Метров на десять, не меньше.       Хван только усмехнулся, но огонёк опасного любопытства уже разгорелся в его груди. Он смотрел, как Джухун отходит от Мартина, как берёт бокал шампанского, как смотрит сквозь танцующих с выражением человека, который ждёт, когда закончится этот спектакль. И в голову мужчины заползла глупая, самоубийственная, но оттого ещё более сладкая мысль . А что, если у него всё-таки есть шанс?       – Я слышал, этот Ким — ещё та штучка, — подал голос третий мужчина. – Ходят слухи, что он не любит своего мужа. Что старик Ким просто отдал сына, чтобы заключить выгодную сделку с якудзой. Ты только посмотри на его лицо — ему же плевать. Эдвардс урвал идеальную партию, но, кажется, сам он так не считает…       Хван ухмыльнулся ещё шире. Допил виски одним глотком. И решил, что судьба не даёт вторых шансов тем, кто их не берёт.       Примерно через полчаса, когда Мартин скрылся в кругу нужных людей, а Джухун остался у дальней колонны в полном одиночестве, Хван двинулся к нему. Медленно, с видом уверенного в себе человека, поправляя манжеты и репетируя самую галантную улыбку.       – Добрый вечер, господин Ким, — протянул он руку, чуть склонив голову.       Джухун перевёл на него взгляд. Ледяной. Непроницаемый. Он даже не взглянул на протянутую ладонь, словно её не существовало вовсе.       – Пак, — сказал он сухо, и это слово прозвучало как пощёчина.       – Что? — не понял Хван, рука так и застыла в воздухе.       – Моя фамилия Пак, — голос Джухуна не повысился ни на полтона. – И я не привык повторять дважды.       Хван замер. В Корее не меняли фамилию после брака. Даже безумно влюблённые сохраняли свои родовые имена — это было вопросом чести, наследия, статуса. Если человек отказывался от своей фамилии, значит, он хотел одного: чтобы весь мир знал, кому он принадлежит. Добровольно и полностью.       – Оу… — выдохнул он растерянно. – Не знал… что вы взяли фамилию мужа.       Джухун изогнул одну бровь — едва заметное движение, от которого мужчине захотелось провалиться сквозь мраморный пол. Молчание затянулось.       – Меня зовут Хван Джонён, — заторопился мужчина, убирая наконец непожатую руку. – Я… мы с людьми вашего мужа в тесных отношениях. Позвольте отметить… вы выглядите великолепно. Должно быть, ваш муж и отец гордятся вами.       – Я знаю, — ответил Джухун. Без тени улыбки, без капли благодарности — просто констатация факта.       Он не ожидал такого. Эту ледяную красоту он готов был терпеть, но наглость? Дерзость? Как этот мальчишка смел разговаривать с ним — с человеком, которого боялись в половине сеульских переулков? Хван почувствовал, как в нём поднимается злость, смешанная с непрошеным сочувствием к Мартину. Бедолага. Глава клана, а терпит от собственного мужа такое обращение. Наверное, дома этот парень ещё хуже.       – К сожалению, мне уже пора, — произнёс Джухун, но на сожаление в его голосе не было и намёка. – Хорошего вечера.       Он поставил бокал на поднос проходящего официанта, даже не взглянув на него, развернулся на каблуках и ушёл, оставив после себя шлейф парфюма и унижения.       Хван залпом так же осушил свой бокал и направился в уборную. Нужно было остыть, умыться, взять себя в руки. Никто, абсолютно никто не смел так с ним обращаться.       Но стоило ему приблизиться к тяжёлой двери из тёмного дерева, ведущей в мраморную комнату с высокими зеркалами, как он замер. Дверь была приоткрыта — лишь тонкая полоска тёплого света. И через эту щель Хван увидел то, что заставило его забыть, как дышать на пару секунд.       Внутри, перед огромным зеркалом в золочёной раме, стоял Джухун. А за ним — Мартин. Но это был не тот Мартин, которого знал преступный мир. Не жёсткий, не дерзкий, не опасный. Лицо главы клана разгладилось, исчезла наглая усмешка, исчез холод в глазах. Осталась только мягкость, и что-то просящее, даже наивное. Как у большого пса, который боится, что его отругают.       – Мне скучно, — произнёс Джухун ровно, глядя на мужа в зеркале. – Когда мы уедем?       Мартин сглотнул. Он стоял позади, не касаясь, но всем телом тянулся к парню, как к источнику света в кромешной тьме.              – Дорогой… — голос его стал тише, покладистее, без единой ноты той властности, что звучала в зале. – Нам нужно пробыть здесь ещё хотя бы час. Пожалуйста… Это ведь мой человек, если я уеду первым…       – Мартин.       Одно слово. Негромко, без угрозы. Просто имя, но Мартин замолчал мгновенно и даже чуть опустил голову.       Хван за дверью не верил своим глазам. Эдвардс Пак? Боится? Отводит взгляд? Ищет одобрения?       – Двадцать минут, — отрезал Джухун. – Ни секундой больше.       Мартин обречённо, тяжело выдохнул. А затем сделал то, от чего у Джонёна чуть не упала челюсть.       Глава одного из крупнейших кланов Якудза опустился на одно колено перед своим супругом. Прямо тканью классических брюк на холодный мраморный пол. Он обхватил двумя большими руками тонкую талию Джухуна, притянул его ближе и посмотрел снизу вверх — открытым взглядом, полным такой преданности, что Хвану даже стало не по себе.       – Не злись, сердце моё, — прошептал Мартин так тихо, что мужчина едва разобрал слова. – Мы приедем домой, и я всё отработаю. Я не дам тебе скучать сегодня, хорошо?       Джухун, стоявший до этого с каменным лицом и скрещёнными на груди руками, медленно расслабился. Его плечи чуть опустились, исчезла напряжённая линия спины. Он не отстранился от этих рук, наоборот, подался им, едва заметно, но достаточно, чтобы Мартин почувствовал. А затем маленькая бледная ладонь легла на щёку Пака, и большой палец ласково провёл по скуле.       – Какой хороший мальчик, — произнёс Джухун, и эта фраза, сказанная тем же ледяным голосом, вдруг прозвучала совсем иначе, будто в ней скрывалось тепло, которое он показывал только здесь, только этому мужчине на колене перед ним. – Так и быть. Можем чуть задержаться.       Лицо Мартина озарилось такой счастливой, почти глупой улыбкой, что Хван на мгновение вновь перестал дышать от несоответствия. Джухун опустился чуть ниже, к самому уху мужа и что-то тихо прошептал. Мужчина не смог расслышать слов, только низкий, бархатный тембр, но ему показалось, что фраза была похожа на:       – Будешь трахать меня всю ночь, понял? Этот праздник вымотал меня.       Мартин смущённо опустил глаза, но закивал быстро, уверенно, с готовностью, которая не оставляла сомнений, кто на самом деле главный в этом союзе. А затем Джухун наклонился и поцеловал его. Долгий, мягкий поцелуй, полный тихой благодарности, желания и любви, слишком огромной, чтобы выплёскивать её на публике.       – Вот и отлично, — сказал Джухун, выпрямляясь и поправляя свою безупречную блузу. – Пойдём, а то тебя наверняка потеряли.       Пак плавно поднялся с колена, грациозно, как и подобает хищникам. И в ту же секунду его лицо снова стало непроницаемым, жёстким, чужим. Но когда его рука легла на талию Джухуна, в этом жесте появилось нечто новое: не только собственничество, но и благоговение. Поклонение своему супругу.       Они вышли из уборной, и Хван едва успел отступить в тень соседнего коридора, прижимаясь спиной к холодной стене и пытаясь восстановить сбитое дыхание. Он всё понял.       Не было никакой вынужденной сделки, никакого холодного брака по расчёту. Сын чеболя Ким взял фамилию мужа не из гордости и не из выгоды — он взял её, потому что каждую ночь этот опасный, дерзкий, убивающий взглядом мужчина вставал перед ним на колени. Добровольно и с мольбой в глазах. И за это Джухун любил его так, как никто из посторонних никогда не увидит.       Лишь много позже, дома, там, где нет посторонних глаз и где можно наконец сбросить маску, Джухун позволит себе растаять.       В тот момент, когда Мартин будет удерживать его на весу, прижимая хрупкой спиной к холодному оконному стеклу — такому же холодному, каким Джухун был весь вечер. Пальцы главы клана будут впиваться в упругие ягодицы, сжимать, подтягивать ближе, насаживать на себя с той же одержимостью, с которой он обычно уничтожает врагов. Но сейчас его враг — это расстояние между ними. И он явно одерживает над ним верх.       Джухун изгибается в его руках, и это уже не тот ледяной принц, которого сторонились в зале. Это парень, который дрожит от каждого толчка, который кусает губы, чтобы не закричать, но всё равно издаёт сдавленные стоны. Его тонкие пальцы впиваются в широкие плечи Мартина чуть ли не до крови, оставляя алые полумесяцы на смуглой коже. Он не командует сейчас, не приказывает. Цепляется так, словно Мартин — единственная твёрдая точка в мире, который растворяется вокруг.       – Мар… а-ах… Мартин… — вырывается из его горла хриплым шёпотом. Голос, который ещё час назад заставлял взрослых мужчин съёживаться, теперь ломается, превращается в мольбу, которую никто никогда не должен услышать. – Сильнее… пожалуйста…       Это «пожалуйста» разбивает Мартина окончательно. Потому что Ким Джухун не говорит таких слов. Никогда. Никому. Только ему и только вот так — когда внутри уже ничего не осталось, кроме голого, незащищённого желания.       – Я люблю тебя… — выдыхает Мартин, сильнее сдавливая родное маленькое тело, вжимая его в стекло, чувствуя, как Джухун выгибается навстречу. – Всех убью за тебя. Каждого, кто посмотрит не так.       Он не врёт. Но сейчас в этом признании нет угрозы, только собственничество, граничащее с безумием.       Джухун запрокидывает голову, открывая длинную линию шеи, и Мартин тут же припадает к ней губами, оставляя влажные дорожки поцелуев и укусов. По уголку его губ стекает слюна, и он слизывает её, не в силах сдержать стон, чувствуя, как вокруг него сжимается и пульсирует его муж, как царапает его спину, как стонет ему в плечо, пытаясь сохранить остатки достоинства, но с каждым разом проигрывая всё отчаяннее.       Но в конечном итоге всё всегда заканчивается одинаково.       – Положи меня, — приказывает Джухун, и хоть в этом голосе уже нет прежнего холода, он всё ещё командный. – На живот. И возьми как следует.       Мартин не смеет ослушаться. Он аккуратно снимает супруга с себя, слышит тихий, жалобный всхлип от потери наполненности, и этот звук сводит его с ума быстрее любых стонов. Джухун ложится на кровать, утыкаясь лицом в простыни, и Мартин проводит дрожащей рукой по его мокрой, гладкой пояснице. Парень перед ним не просто лежит — он приподнимает бёдра, сам подставляясь, требуя продолжения. А когда Мартин медлит, Джухун оглядывается через плечо и смотрит с вызовом, с желанием, от которого у того темнеет в глазах.       – Я сказал, возьми меня, — голос уверенный, но дрожащий. – Не заставляй ждать.       И Мартин входит. Резко. До самого основания. Джухун выгибается, вскрикивая в подушку, но вместо того, чтобы сжаться, он сам толкается назад, насаживаясь глубже. Теперь он берёт его в разы быстрее. Жёстче. Так, как любит Джухун. Так, как он приказал.       И парень принимает его без единого слова сопротивления. Его пальцы сжимают ткань простыни, он кусает подушку, чтобы не закричать на весь дом, но Мартин всё равно слышит каждое сорвавшееся дыхание, каждый полувсхлип. Он наклоняется, прижимаясь грудью к влажной спине, и шепчет ему в самое ухо:       – Скажи, что мой. Скажи. Прошу...       – Твой, — выдыхает Джухун, давясь новым стоном. – Весь. Только твой.       И кажется, всё-таки дело было далеко не в деньгах. Дело было в том, что даже самый плотный лёд может плавиться, если огонь достаточно горяч. А Мартин Эдвардс Пак горел ради своего мужа — тихо, преданно, на грани собственного уничтожения, не требуя ничего взамен, кроме права быть рядом. И Джухун, холодный и недоступный для всего мира, для этого человека становился почти мягким. Почти нежным. А иногда — откровенно, беззащитно податливым. Настолько, насколько позволяло его сердце, которое билось только для одного имени.       Для имени Мартина Эдвардса Пака.