Шанс

      1971 год. Советский Союз — страна, где я провела свое детство и встретила свою первую любовь. Страны больше не найти на карте.        И любви тоже.

***

      Мне тогда было двенадцать. Всё ещё школьница, ни подросток, ни ребенок. В тот день я вышла со своей пятнадцатилетней сестрой — Аней. Или, как мама частенько её ласкала, Нюша. Мы были почти одни на лицо.       Такими же были и наши две подруги: Марина и Кристина Апанасовы. В моем понимании всегда были Ананасовы — Кристина очень смешно хмурила свои тонкие брови и обидчиво скрещивала руки на такое прозвище.        День тогда выдался солнечным, знойным до одури. Таким, что на крышах можно было пожарить яичницу. Как мамины зеленющие фикусы на подоконнике — они почти сварились.       Именно в такой день нас с сестрой выдворили на улицу. — Внутри душно, на улице хоть свежим воздухом подышите, — приговаривала мама, подталкивая сестру на лестничную клетку.       Анна протестующе промычала, вся заспанная и со следом подушки на лице обернулась на уже закрытую дверь. Мне тогда тоже почти в унисон сестре думалось: «Ну что за жестокая женщина!».  Уже на улице, считая трещинки на зеленой скамеечке, выяснилось — жестокая мама не только у нас. Марина почти сразу налетела на Аню: «Я совершенно не выспалась!», Кристина же никак не жаловалась, помахав мне и улыбнувшись.       Вдоволь наприветствовавшись и пересчитав все трещинки не только на скамейке, но и на коре старого дуба, к Крис пришла светлая идея: — А давайте шалаш забабахаем? — Марина, как старшая, скептично оглядела сестру.        Аня же засияла: — Да! Там хотя бы тенёк будет.. — её жёлтое платьеце повисло непосильным грузом, даже не шелохнувшись — ветра почти не было.       Полусгоревшие доски и всякие палочки мы стащили с пыльной стройки. Вчетвером пролезли через щель забора, где доска повисла на верхнем гвозде.        Жаль только, что потом пришлось убегать от бродяжей собаки — видимо, доски были её.        Тащили мы эту двересину долго. Так долго, что солнце успело под успокоиться, а ветер облегчающе подуть — и листва на старом дубе приветливо помахала. Хотя Мара тогда сказала, что: «Это дуб испугался. Увидел то, во что скоро превратиться».        Строить шалаш было куда легче.        Спустя пару десятков заноз, одной тугой бечевки и ругани о том, где будет дверь и делать ли окно — наше укрытие выросло у ржавого турникета. К тому времени, как мы управились с «хижиной», пробил час дня.       Мама выглянула в окно, будучи вся в муке и в уже далеко не белом фартуке. В руках у нее был половник, что как некстати капнул чем-то жирным на стекло. — Нюша! Настя! Бегом кушать! — окно хлопнуло, не терпя отлагательств.        Крис поникла, только-только туже завязав бечевку — бантиком. Мара хмыкнула, подбадривающе похлопав по спине младшую — заодно выбив пыль из тонкой футболочки с медвежонком.  — Ладно вам, не на войну же, свидимся ещё! — они обе шмыгнули в подъезд, а мы с Аней побежали в подъезд напротив.        Прихожая встретила жаркой духотой. Жирным пятном на подоконнике оказался куриный бульон. Желтушный, наваристый и с плавающими макаронами на желтке. Первая ложка обожгла язык — раскаленнее солнца! А ведь мама сказала, что успел уже остыть, пока мы с Аней, «клуши», поднялись домой.  Превозмогая слёзы от обожженных языков, мы с сестрой вылакали суп. Без хлеба. И чтоб мама не заметила — отложили последнее в отдельный кулёк.        Мы почти вприпрыжку рванули с лестницы, пролетев пару ступенек в предвкушении игры. Улица встретила ветром. Плечи поддернулись — их обдало мурашками. Сердце подогрело, когда глаза нашли футболочку с медвежонком. Растерянные Крис и Мара уже стояли у груды чего-то нераздельного, растоптанного, с бантиком на верхушке. Такого же, как и, теперь уже серая, футболочка Кристины — неудачно вытерла собой пыльный забор. — А где шалашик?… — такой же тонкий, как и брови, голосок Крис.       В голову пришло очевидное и до саднящего обидное — мальчики.        Язык обожгло. Не от супа. Сорванцы стояли не у старого, а у самого дряхлого дуба. Я подошла. — Зачем вы сломали? — без приветствия, с ходу спросила я.       Мальчик, что стоял ближе ко мне, обернулся.  Вова. Самый отвратный мальчик, который сам назвал себя «крутым» — потому что никто другой так не считал. — Он был слишком страшный, — просто, будто о погоде, — портил наш дво-       Кулаки сжались сами. — И вам это мешало? — прервала я. — Вы разломали то, что мы строили полдня. Если бы я сломала то, что строили вы — вам бы понравилось?       Гурьба беспризорников умолкла, стыдливо пялясь под ноги. Кто-то на ползущего по дороге жука.       Ветер подул уже не так облегчающе. Надрывно, перекатывая пыль и мелкие камешки по всему двору. Тогда, в той тишине, Вова выпалил самое идиотско-глупое, что можно было выдать: — Да, мешало. И если бы там был наш шалаш, он бы получился куда лучше вашего.       Я почти дернулась. В сердце снова загорело, уже не теплое — обжигающее. То, что заставляет рвать и метать всё вокруг. Костяшки на пальцах почти впечатались в чужое лицо.       Прервала Аня. — Насть, пошли от этих дикарей, — демонстративно громко. — Им в обезьяннике место, человеческого языка не понимают же.       Вова смотрел вдогонку — обижено и возмущенно.