Точка кипения

      Папирус возвращается домой раньше обычного, но это его не сильно радует. Состояние кажется типичным: он уставший, злой и голодный. Пообедать как обычно не получилось — у каких-то идиотов через жопу составлены все недельные отчёты, а отдуваться, как обычно, ему, вместо того чтобы заниматься действительно важными и серьёзными вещами.       Эти мысли раздражают. В такие моменты появляется ощущение, будто бы он не тем занимается по жизни — о какой справедливости и защите Подземелья может идти речь, если всех перебьют, пока он с бумажками возякается. Ещё и какие-то уроды нарисовалась, называющие себя посланниками Ангела — у Папируса голова забита этой хуйнёй ещё с начала недели, но нет, он вынужден не вести расследование, а проверять вонючие отчёты!       Поэтому, открывая дверь дома, такого привычного, пусть и ненавистного, единственное, что он планирует — слопать остатки вчерашней лазаньи (если брат, конечно, их не доел), принять душ и вырубиться до шести утра, обменявшись с братом любезностями перед этим. Звучит неидеально, но для Папируса это стабильная и безопасная реальность, которой он придерживается уже не первый год.       И какого же было его удивление, когда в его безопасной рутине появляется что-то… инородное.       Звонкий женский смех разбивает воздух, доносясь с кухни. Папирус хмурит свои тонкие брови, кривя губы. Когда в доме находится кто-то чужой, у него словно срабатывает территориальный инстинкт.       Стуча каблуками и не утруждая подать голос, Папирус направляется точно к раздражителю — на кухне сидит Санс и какая-то баба. Не просто баба, а его типаж: рыжая, с пышными формами, в рваных джинсах и с сигаретой в зубах. На ней надет топик с тонкими лямками, через который слишком уж явно просвечивают соски, но Папируса волнует не это. И даже не то, что они курят в доме, и даже не то, что Санс по-собственнически трогает её за талию, делая вид, будто не замечает прихода брата. У Папируса автоматически всплывают диалоги с пьяным Сансом, как тот расхваливал тело одной из шлюх, хвастаясь, какие охуенные были у неё груди — идеально ложащиеся в ладони. Папируса аж передёргивает.       Девушка сидит на коленях у Санса и красит ему ногти чёрным лаком. Тот мурлычет что-то про «мою личную маникюрщицу», выбивая из неё ещё кокетливые звонкие смешки. Каждый из этих смешков, точно стрелы, вонзаются Папсу в лоб.       Он застывает в дверях. Смотрит на руки брата, что лапают незнакомку. Слова застревают, и Папирус даже не знает, как именно стоит выразить своё исключительное негодование.       — Ты бы хоть предупредил, что у нас здесь теперь бордель, — сквозь зубы цедит Папс, чувствуя себя слишком уставшим для повышения голоса. — Не видел неоновой вывески у дверей с надписью «шлюшечная», у МТТ закажи, он будет в восторге.       Папирус подходит к холодильнику, открывает и… смотрит на пустые контейнеры из-под лазаньи. Ну конечно, блять. Зачем их мыть или хотя бы класть в раковину?       Девушка хохочет. Её не особо смущает злобный брат-гвардеец, она даже рискует подать голос:       — Ой, а ты тот самый правильный братик? — голос её режет уши, по крайней мере, Папирусу точно. Он морщится. — С трёхразовым питанием и укладками?       — Шлюхам слова не давали, — скалится на неё Папирус. Санс даже малость удивляется, обычно его брат — образцовый джентльмен: всегда придержит дверь, отодвинет стул, оплатит на свидании, проведёт до дома…       Однако такая реакция Сансу нравится тоже. Он подмигивает своей подружке, чуть оглаживая её по плечу и заводя за ухо кудрявые рыжие волосы.       — Не трожь, он взрывоопасный, — Санс звучит так приторно и нежно, что Папируса блевать тянет. — Как диетическая кола с ментоловой таблеткой.       В ответ снова этот раздирающий смех, который заставляет лишь сильнее сжать пальцы в кулаки. Папирус борется с желанием вмазать им обоим, и в итоге уходит: ещё более злой, голодный и уставший.       И с этого дня система даёт сбой.

***

      Папирус слишком хорошо реагирует на провокации, чтобы вот так просто не делать этого. Санс клянётся, он бы перестал, если бы брат не был таким эмоциональным и ревнивым очаровашкой. Как же тут удержаться?       Поэтому Санс не мелочится — он намеренно оставляет вещи Лауры (так зовут его подругу) на видных местах: в ванной — расчёску, зубную щётку, кружевные трусы с бантиками. Папирус в ярости комкает их в пакет и швыряет в коридор. Санс же делает вид, что всё абсолютно нормально, и как бы невзначай оставляет её лифчик на диване в гостиной. Разбрасывает блестящие упаковки от резинок на каждом углу, кокетливо «забывает» тюбик смазки на стиральной машине. И каждый раз, когда Санс слышит вопли брата, убеждается в том, что его план работает. Какой в этом смысл?.. Санс не отвечает себе. Не то, чтобы ему нравится, когда брат его настолько очевидно ревнует, но вот когда он убеждает всех вокруг, что ему нет дела, а после ходит, как в жопу ужаленный — о, да. Вот это уже победа. И самое прелестное в том, что сколько бы Папирус не отмахивался от этого противного Санса, тот будет всегда иметь планы на его жопу. На его пиздецки сексуальную накаченную жопу в кожаных штанишках.       В один из вечеров Папирус наивно надеется, что сумеет докопаться до сути. Они ужинают, впервые за несколько дней без рыжего нарушителя у них дома. Санс потягивает пиво, наслаждаясь стряпнёй брата. В целом, похуй, что тот готовит — Санс съест всё.       — Зачем ты её приводишь? Ты её трахаешь? — с нажимом спрашивает Папс, ненамеренно скрипя вилкой по тарелке.       На расслабленном лице Санса вдруг растягивается хитрая улыбка. Папирус только что буквально дал ему зелёный свет на подъёб, сам того не замечая.       — А что? — вскидывает бровь старший, чувствуя, как Папирус от такого безобидного жеста весь взрывается изнутри, превращаясь в кровавое месиво из эмоций. — Я свободный мужчина. И да, трахаю, у неё всё отлично, — он врёт — они просто пьют и ржут, но Папирус слишком мило ревнует, чтобы опровергать его домыслы. — Думаю вот… ты знаешь, я уже не такой молодой, стоит задуматься о новом этапе своей жизни, — Санс начинает звучать как-то загадочно. Он еле сдерживается, чтобы не заржать — лицо у Папируса потрясающее.       — Чего? — Папирус не верит. — Ты прикалываешься? Тебя ни одна баба не вытерпит.       — Но ты же терпишь, — Санс ядовито улыбается.       — Санс! — возглас Папируса всегда звучит серьёзнее некуда. Он даже перестаёт есть. — Эта рыжая хуйня — плохой кандидат для создания семьи! — категорично заявляет он.       — А ты-то у нас эксперт в девушках, — улыбка с лица Санса не сходит.       Папирус молчит несколько нагнетающих мгновений. Сама мысль о том, что Санс может завести другую семью, отречься от Папса (именно так это выглядит в его голове) и забыть про него — расценивается Папирусом как предательство. Он знает, что это бред полнейший, что, может быть, со стороны кажется даже странным, что они до сих пор не разъехались и продолжают терпеть друг друга, завися от этих эмоциональных качелей. Но Папирусу почему-то всегда казалось, что брат… что брат тоже от этого зависит, а не просто потешается над ним, развлекаясь. Разве нет? Разве они не единственное, чем стоит дорожить в этом мире?       Папирус ловит себя на мысли, что такое развитие событий его пугает. Он не отвечает брату ничего, поглощённый мыслями, а Санс делает вид, что не замечает этого.       Однако отступать не планирует никто.

***

      Папирус настроен серьёзно, как и всегда. Он понимает, что так больше нельзя — он не может остаться не при своём. Он не может позволить какой-то дряни забрать у него брата.       Его переживания сказываются и на работе — он меньше сосредоточен (а обычно его и за хуй не оттянешь от любимой службы), орёт на всех больше обычного, и когда Андайн задаёт весьма конкретный вопрос, заведомо понимая, что дело в Сансе (дело всегда в нём), то получает такой же конкретный ответ:       — Он привёл какую-то шлюху, — рычит Папс, и Андайн даже не нужно уточнять, о ком идёт речь. — Он не имел права так поступать со мной! Она его недостойна, она… она… она ему не пара! Я хочу, чтобы она исчезла. Я хочу уничтожить их отношения. Это нормально?       Андайн лениво смотрит на свои ногти, уже даже не вздыхая. Опять, сука, двадцать пять.       — Нет, но ты всё равно это сделаешь, — пожимает она плечами. Она уже привыкла к странной помешанности братьев друг на друге. Только почему-то эту помешанность замечают все, кроме них самих. — Но, Папс, он уже большой мальчик, в его возрасте пиздюков заводят. Это ты у нас трахаешься с Гвардией как со своей женой, даже я уделяю время личной жизни.       Почему-то Андайн не учитывает того факта, что Папирус тоже уделяет время личной жизни. Только вот его личная жизнь — брат. И Папирус считает, что должен стоять у Санса на первом месте —тоже должен быть его личной жизнью, а не какие-то рыжие стервы.       Безусловно, Папирус понимает, что его брат — распиздяй и аморалист, которому нужно только бухать, жрать и трахаться. Пусть трахается, так и быть (хотя Папирус даже тут видит проблему. Неужели он хуже всех тех дешёвых шлюх? Неужели он, Великий и Ужасный Папирус, не дотягивает до стандартов Санса?! Бред), но вот приводить этих… этих… грязных, развратных, меркантильных и бездушных шлюх — низко даже для Санса.       — Ты не думал засунуть в зад свою ревность и, ну, не знаю, попытаться подружиться с ней? Вдруг она неплохая девка.       — Ревность?! — хмурится непонимающе Папирус. — Смешно! Мне нет дела ни до кого, просто у Санса задница с магнитом на проблемы, и он втягивает в это меня! Я натыкаюсь на их… следы жизнедеятельности в собственном доме! Это пиздец! Наш дом — не приют для шлюх!       — А с чего ты вообще взял, что она шлюха? — не понимает вдруг Андайн, вскидывая бровь. Она опирается бедром о его рабочий стол.       — У неё на лице написано «беру две тысячи голды в час».       — А у тебя на лице написано, что ты слишком всё усложняешь, — вздох. — Санс не может всю свою жизнь посвящать исключительно тебе.       Папирус непонимающе хмурится. Звучит нелепо, согласитесь? Чтобы Санс, и не уделял всю свою жизнь брату — две противоположные несовместимые фразы в одном предложении. И каким бы самовлюблённым Папирус ни был, это истинная правда.       Однако из этого разговора урок он-таки усвоил: ему действительно стоит начать «дружить» с Лаурой. Ведь кто может рассказать о Сансе больше, чем его родной брат?

***

      Но попытки социализации Папируса всегда вызывают смешанные чувства. Его предложения о дружбе выглядят как добровольное вступление в рабство: он становится излишне вежлив, ещё более пафосным и важным, затмевающих всех и вся. Естественно, ощущается подвох, причём явный, и дело даже не в том, что он блефует. Просто Папирус… не умеет врать, в отличии от брата. Зато тот не умеет говорить правду. Разве они не идеально друг другу подходят?       Тем не менее, на удивление, Лаура принимает его предложение на добровольное рабство, даже мило хихикает с его солдатских рассказов, восхищается его кулинарией, его внимательностью к мелочам. Они, как лучшие подружки, обсуждают уход за волосами, и что новые продукты от МТТ — полнейшая хуйня, не то что их прошлые линейки. Эта бабская болтовня вызывает в Сансе совершенную скуку, но ему краем сознания даже интересно, что Папирус собирается делать с этим дальше, и долго ли будет переводить свою ревность в месть. Но больше всего Санса бесит, когда Папирус в открытую переходит на вражескую территории.       Они сидят за столом, снова ужинают, но теперь уже скептически за этим наблюдает Санс.       — О мой бог, Лаура, ты просто шикарна, — нарочито говорит Папирус, вежливо ей улыбаясь, очевидно льстя. — Ты первая, кто сумел ощутить древесные нотки у этого вина! Фантастика! Понять не могу, что ты вообще нашла в моём брате… — Папирус даже в его сторону не смотрит, пока Санс вскидывает бровь. — Он нелепый, он не понимает тонкости твоей многогранной натуры, — а потом Папирус вдруг поворачивается (неужели) на брата. — Ты её не заслуживаешь, ты же сам это понимаешь, — в голосе слышится какая-то издевательская и жестокая усмешка.       Санс на секунду мрачнеет — не потому, что ведётся на эти неумелые провокации от брата, а потому что воспринимает их иначе. Будто Папирус говорит не про Лауру, а про себя. Будто говорит ему прямым текстом: «я слишком хорош, брат. Не твой уровень. Ты не достоин даже слюни на меня пускать. Даже эта твоя ебанутая баба имеет больше шансов». Но Санс не подаёт виду.       — Ты чего не ешь? — вдруг обращает внимание Папирус на то, что к еде брат так и не притронулся. Хотя после таких диалогов есть не хочется совсем. — Или моя готовка тебе кажется недостаточно хорошей по сравнению с жирными бургерами Гриллби? О! — вдруг расширяет он глаза, заправляя одну мешающую прядь волос за ухо. — Санс, а помнишь, как ты нажрался у Бургерпэнтса списанных бургеров и запил их каким-то дешманским пойлом? — вдруг оживляется Папирус снова, а потом смотрит на Лауру. — Что, он тебе не рассказывал? Это была какая-то термоядерная смесь, он оккупировал туалет в отеле на несколько часов, МТТ два дня там проветривал! — Папирус заливается хохотом. Санс же, вскинув бровь, подпирает щетинистую щёку кулаком. А второй рукой таки накалывает на вилку брокколи. Санс ненавидит брокколи.       — Ого, туалетный юмор, да ещё и за столом, да ещё и перед дамой… — тянет Санс, кося глаза в сторону и улыбается. — Горжусь тобой, бро.       Папирус на это лишь отмахивается, а вот на лице Лауры эмоции не такие однозначные.       — Ладно, такое у каждого может быть, — фыркает младший. — Но я в большей степени не могу понять, что он может тебе дать как… мужчина, — Папирус украдкой смотрит на брата, а потом снова на Лауру.       — О чём ты? — не понимает она.       — У него уже второй год хуй вялый, — пожимает Папирус плечами. Лаура морщится. — Возраст, все дела...       — Ага, он у меня каждый день проверяет эрекцию. Ну, знаешь, обычные мужские тусовки, — скалится Санс без толики смущения.       — Я такой хуйнёй не занимаюсь, — вдруг идёт в защиту Папирус .       — Он скромничает, — оскал Санса становится хищным. — Он та-а-ак сильно переживает за меня, что ежедневно проверяет мою способность к ебле и нормально ли я хожу срать, — он разводит руками. — Вот каждый ёбанный день, возвращается с работы, ни привет, ни здравствуйте: «Санс! Ты сегодня ходил в туалет?!» — Санс раздувает до победного. Папирус сам виноват — понадеялся, что у Санса есть чувство стыда. Хуй там.       — Так, — Лаура встаёт из-за стола, что ожидаемо. — Охуенно рада за вас, но я тут вспомнила, что мне нужно полить дома цветы.       — Да ты что? — нарочито удивляется Папс, хлопая своими удивительно длинными ресницами. — Ты сама как прелестный цветок, тебя тоже нужно поливать. Знаешь, Санс мне рассказывал, что у него есть фетиш на золотой дождь, думаю, вы отличная пара!       Санс ударяет себя по лицу. До такого даже ему далеко.       — Золотой дождь? Ты серьёзно? — Санс невпечатлённо смотрит на брата. Лаура в этот момент уже покидает их суровую мужскую берлогу. — У тебя совсем с фантазией туго?       — Она меня заебала, — наконец эта раздражающая слащавая маска спадает, и лицо Папируса становится привычным — раздражённым и высокомерным.       — Ты меня тоже заебал, мне начать рассказывать всем, что твоё хобби помимо готовки — мазня говном по стенам? — вскидывает Санс бровь. Но несмотря на всё, вид его остаётся удивительно спокойным, пусть и каким-то… злорадным.       — Я защищал тебя от дряни, — начинает оправдываться Папс, вскидывая руками и, злобно хмурится. — Ты должен мне сказать спасибо, что облегчаю твою ношу. Ты совершенно не умеешь выбирать себе пассию, я всё могу понять, но это… это убожество, — Папирус кривит тонкие губы в отвращении. — К тому же, от неё воняет. А мне одного источника перегара в доме хватает, — Папирус звучит так, будто закончил диалог. — Откуда ты вообще эту восхитительную мразь достал, блять.       — А я думал, вы подружились. Тебе ж нравится обсуждать всякие пидорские штуки, — фыркает он, а потом чуть щурится на него. — Ты ведь ни разу не был с женщиной, которая пахнет перегаром и сигаретами, — улыбка становится хищной. — Хочешь, чтобы я уступил тебе? Или боишься, что понравится?       Папирус моргает пару раз. В мгновение он чувствует холодный пот на спине. Санс на что-то намекает или придуривается, как обычно?       — Ладно, не парься, я скину тебе её номер, — и с этими словами Санс просто телепортируется щелчком, бессовестно оставляя тарелку с едой. Для кого Папирус старался?!

***

      Лаура временно пропадает с радаров, но Санс на этом не успокаивается. Он снова начинает водить девушек домой, демонстративно лапает их при брате и говорит какие-то грязные вещи, от чего Папирус каждый раз морщится. Он понимает, что Санс использует их как живой триггер, но меньше бесить они от этого не перестают. А однажды Санс вообще оставляет на видном месте тест на отцовство, который раздобыл исключительно в развлекательных целях, и результат себя не заставил долго ждать. Столько оров и матов Санс давно не слышал, и это веселит лишь сильнее, и бесы в его глазах танцуют радостнее.       — Расслабься, это для прикола. Или нет? Не скажу, — вот такой неутешительный ответ кинул ему Санс, после чего бессовестно телепортируясь прочь. Ах, как же легко разозлить Великого и Ужасного Папируса.       Но это, кажется, был перебор. Потому что теперь, помимо того ангельского культа, Папирус думал о… несуществующем ребёнке брата. Он доёбывался до него на работе, пока Санс уже просто не сдался.       — Это же от Лауры? Ты намекал, что хочешь сделать ей предложение? Ты хочешь жениться.       Санс закатывает глаза.       — Она сделала аборт, не быть тебе дядей.       — А… — Папирус растерянно моргает. — И ты… расстроен? Ты хотел этого ребенка?       — Мне тебя, идиота, хватает, — Санс выглядит уставшим и сонным. — Всё, босс, отъебись.       И Папирус на удивление отъёбывается, а Санс после долго думает, почему брата это настолько волновало. Хотя, бля, его брат ж ебанутый. Это нормально.

***

      А потом Санс, внезапно, возвращает Лауру. Не как девушку — как «подругу по несчастью». Они сидят на кухне, ржут над мемами про гвардию. Кажется, она приняла как должное факт того, что Папирус… странный, и Санс активно продолжает ей это внушать. Рассказывает про его странные педантичные привычки, про его страсть к боевым фигуркам и невозможность угодить. Откровенно ноет, будто бы давя на жалость, но цель его совершенно не в этом. Ни для кого не секрет, что Папирус фанатичный маньяк, который по головам пойдёт ради цели (все действительно в это верят, даже сам Папирус), так что теперь Лаура не сможет встать на сторону брата, а тот не сможет использовать её как оружие против Санса. К тому же, Папируса слишком бесит, когда они вместе проводят время. Просто комбо. Но несмотря на это, Санс знает, что рано или поздно терпение брата закончится, и провоцировать его будет уже не так интересно.       И в один из дней Санс теряет терпение первым.       Папирус застаёт Санса пьяного после работы. Казалось бы, ситуация типичная, пусть и вымораживает младшего до хруста костей.       Санс сидит на диване их гостиной, не потрудившейся даже куртку снять. Однако никаких посторонних раздражителей Папирус поблизости не находит.       Папирус подходит к дивану, где сидит брат. Каблуки глухо отбивают ритм. По одному звуку шагов Санс может понять, в каком тот настроении. Но сейчас это неважно.       Папирус пытается забрать бутылку, но Санс лишь вцепляется за неё сильнее. И младший уже собираясь идти по старому-доброму сценарию: ругань, мат, размахивание руками. Но что-то его вдруг останавливает. Возможно, жалкий вид брата, от которого только тоска накатывает.       — Отвали, — шипит Санс, злобно хмурясь, но не смотря на брата. Круги под глазами кажутся ещё темнее и глубже чем обычно — таков итог его любимых игр. Как бы сильно Санс не любил развлекаться посредством чужих эмоций, иногда он вспоминает про свои, и становится слишком паршиво. Слишком паршиво от того, что он чувствует к брату. Что тот о нём думает, и что Санс творит.       — Ты не можешь приходить домой в таком состоянии и просто валяться посреди дома, Санс, — голос у Папируса грозный. Он возвышается, демонстрируя своё недовольство и презрение. — И от тебя воняет.       — Зато от тебя за километр несёт гарью от внутреличностной катастрофы, — огрызается Санс, смотря брату точно в глаза.       — Что ты имеешь в виду?       — То и имею. Ты постоянно разрушаешь мою личную жизнь, хотя сам даже бабу нормальную не привёл ни разу. Только эту свою Андайн, которая на тебя смотрит как на брата-импотента.       — Я не трахаюсь с Андайн, — хмурится Папс.       — А с кем ты трахаешься? — усмешка. — С Руной и фоткой Асгора? Или дрочишь на мои грязные носки?       Папирус внезапно бледнеет, застывая на месте — когда он так делает, Сансу всегда становится не по себе, будто бы он сказал что-то слишком грубое, слишком выходящее за рамки. Да, несмотря на их ежедневный и весьма милый обмен комплиментами является частью рутины, Санс бы не хотел в самом деле оскорблять брата, как личность.       — Просто отъебись уже от меня и дай мне спокойно гнить.       «Не трать на меня своё время. Я этого не достоин», — Санс допивает содержимое бутылки и отворачивается.       И Папирус на удивление действительно оставляет его в покое.

***

      Лаура снова ночует с Сансом. На этот раз они реально трахаются — Санс делает это демонстративно громко, чтобы Папирус слышал. И он действительно слышит каждый блядский стон этой суки, каждый скрип кровати; как Санс шлёпает её по заднице и как бормочет ей сквозь вздохи и рыки грязные комплименты.       Папирус трескается по швам. Что-то его останавливает не пойти и не выломать эту чёртову дверь, не вышвырнуть нахуй Лауру и не придушить её, говоря в слепой ярости одну единственную истинную: «он мой».       Но Папирус продолжает сидеть в своей комнате, не сомкнув глаз ни на минуту, даже когда звуки прекращаются. Хотел бы он, чтобы Санс так стонал под ним. Чтобы умолял его о большем, чтобы отчаянно нуждался в его прикосновениях… Папирус хочет делать приятно ему одному, хочет делать так, как Санс попросит, хочет изводить его, прижимать к разгорячённому телу, хочет сжимать в пальцах его ёжик отросших волос, оставлять полосы на его спине, колоться о его щетину и оставлять следы от зубов в самых видных местах. И хочет, чтобы Санс делал с ним то же самое.       Папирус не чувствует, как задыхается и краснеет от своих желаний. Это так… постыдно. Мерзко. Но от этого будто даже сексуальнее.       — Сука… — шипит он, отворачиваясь в подушку лицом. Казалось бы, вот он Санс, в соседней комнате, лежит с какой-то чужой девкой в своём свинарнике — подойди и забери своё. Но Папирус… не может.

***

      На следующий день, когда Санс вываливается из комнаты к полудню, растрёпанный и помятый, Папирус встречает его совершенно не добрым утром.       — В следующий раз делайте это у неё, — он говорит это не просто сжимая челюсти, а будто бы даже рыча, как злобная псина. А Санс улыбается как довольный сонный кот.       — Завидно? — издевательски фыркает он.       Папирус очень долго выдыхает.       — Было бы чему завидовать, — но, да, он завидует. Только не Сансу, а этой тупой Лауре, которая красится косметикой МТТ. — Нам нужно поговорить, — вдруг с нажимом выдавливает он.       — О боже, главный психотерапевт семьи вызывает на сеанс.       Папирус ударяет по столу, но Санс даже не дёргается.       — Скажу иначе: чтобы я больше не видел, как ты обжимаешься с шлюхами в нашем доме, Санс. Мне остопиздели твои спидозные бляди и то, как ты выёбываешься перед ними, — его голос слишком серьёзный и суровый, и Папируса слишком раздражает, что на брата это не работает. — Ещё раз я её увижу…       — И что? — ехидничает Санс, щурясь на брата, бесстрашно смотря снизу вверх. Улыбка его практически ласковая. — Ударишь меня? Давай. Я люблю, когда ты меня трогаешь, — он просто пожимает плечами, даже не задумываясь, как это звучит.       Папирус буквально вскипает от ярости, вскакивая и подходя к брату в плотную.       — Я сделаю так, что ни одна подстилка и на километр к тебе не подойдёт, — рычит Папирус хрипло, зажимая Санса к стене. Тот чувствует, как Папс шумно выдыхает воздух, будто паровоз, и это, на самом деле, создаёт некоторое (сексуальное) напряжение. Санс самую малость сомневается в его словах.       — Ага, а ты куда денешься, умник? — и со своей блядской паршивенькой улыбкой выскальзывает из-под мощного (и до невероятно сексуального) тела брата, телепортируясь прочь.       Папирус ударяет кулаком по стене. Санс постоянно от него сбегает.

***

      Суббота, вечер.       Лаура и Санс сидят в гостиной, потягивая одну банку пива на двоих. Папирус, злой и нервный, что-то варит в кухне — никому особо неинтересно. Но Папирус настороже. Его сводит с ума одно лишь присутствие Лауры поблизости. Ну почему, почему чёртов Санс не понимает, что Папирус её уничтожит, испепелит и развеет над пропастью, если Санс её не выгонит самостоятельно. Неужели Сансу эта баба дороже комфорта родного брата?! Неужели Папирус заслуживает терпеть это унижение?!       Он томно и разъярённо выдыхает.       Это ничего. Он знает, что скоро избавится от этой бреши. Санс будет его — а Папирус всегда получает то, что ему принадлежит по праву.       — А твой брат вообще сексом занимается? — доносится писклявый голос девушки из гостиной. Они сидят с Сансом в обнимку, нога к ноге, и тот оглаживает её пышные бёдра. — Я просто недавно услышала, как вы болтаете… — она растягивает буквы, и Папирусу это режет слух аж с кухни.       Санс начинает смеяться. Так, как обычно смеётся только для Папса — хрипло, тягуче, будто услышал что-то слишком забавное. Вилка к руках Папируса гнётся.       — Не, ему на работе каждый день голову трахают, поэтому он такой вредный, — Санс подмигивает, делая глоток из банки.       А Папирус в это время чувствует, как внутри всё дрожит от злости. Санс сам напросился — Папирус его предупреждал.       Он медленно приближается, вставая напротив дивана, загораживая голубкам телевизор. Лицо его нечитаемое, на руках остались следы муки. Но он молчит. Так злобно, угрожающе, как лес перед пожаром.       — Чё те? — кивает на него Санс с ленивым вызовом. На лице девушки тоже появляется пренебрежение.       Но Папирус ничего не говорит. Он наклоняется, грубо берёт брата за щёки, так, что пальцы впиваются в кожу, и дёргает его ошарашенное лицо на себя. Лишь одно мгновение Санс может увидеть, как в глазах брата решительно играют блики, потому что потом — Папирус впивается в его губы своими. Грубо, с открытым ртом, насильно и по-собственнически. Санс даже вздохнуть не успевает.       Губы у Папируса сухие, но мягкие. Он держит брата крепче, не разрешая отстраниться. Санс не отвечает на поцелуй — просто застывает в ужасе. Сердце перестаёт стучать, а сам он бледнеет от страха. Лаура роняет телефон, что до этого держала в своих наманикюренных пальцах, шокировано закрывая открытый рот руками.       Эти секунды кажутся прекрасными, наполненными адреналином, но ровно до тех пор , пока Санс не впечатывает свой тяжёлый кулак Папирусу в челюсть. Тот отшатывается, держась за место удара и облизывает губы. Он тяжело дышит и смотрит на Санса томным изучающим взглядом. Санс не может пошевелиться, не может вдохнуть. Его зрачки расширены, губы влажные. Он судорожно сглатывает, наконец, вдыхая. И нет, Санс не сумел ощутить от этого эмоции восторга.       Пауза явно затягивается. Папирус в моменте жалеет, что настолько радикально решил избавиться от конкурентов, но, блять, даже если на столь малый промежуток времени — это того стоило. Даже несмотря на то, что во рту чувствуется горький привкус сигарет и хмеля.       Санс, очнувшись, всё же подаёт голос.       — Ты... ты что, блять, сделал? — тихо, хрипло, будто неисправный проигрыватель. Внутри него всё леденеет, а губы жгут огнём. Бледное лицо тотчас становится красным, но эмоций на нём будто бы нет.       — Я тебя предупреждал, — Папирус выпрямляется, скрещивает на груди руки, перед этим вытирая рот тыльной стороной ладони. — Не драматизируй.       — Ты совсем… совсем ебанутый… — Санс бормочет, не в силах повысить голос, а хочется. В ушах слышится бешенное сердцебиение, зрачки бегают из стороны в сторону. — М-мудак…       Санс не ждёт ответа — телепортируется куда подальше из поля зрения, роняя пульт на диван.       — Охуеть… — шепчет Лаура, вытаращив глаза.       — Ой, блять, иди уже отсюда, — выгоняет её Папирус, и второй раз повторять не приходится.

***

      Папирус сидит на кухне, кажется, уже часа два, пьёт минералку из прозрачного стакана и хмуро прокручивает то, что сделал. Избавился ли он от раздражающей девки и потенциальных конкурентов? О, да. Лаура сплетница — распиздит всем в округе, кому Санс действительно принадлежит.       Но ревность внутри раздувается лишь сильнее. Папирус думал, что своими действиями успокоит себя, покажет Сансу, что он настроен серьёзно, но вместо облегчения — утяжеляется непривычным чувством вины. Папирус убирает сбившуюся прядь белых волос за ухо, хмурится. Скула от удара побаливает, но не слишком сильно — смятение перетягивает всё внимание на себя. Как-то Санс не выглядел особо радостным из-за поцелуя, а даже наоборот — какой-то обиженный взгляд, шокированный… преданный?       Папирус скрещивает на груди руки. Неужели Санс не хочет ему принадлежать? Неужели Санс не понимает, что Папирус будет сходить с ума от душащей ревности каждый раз, и ничто её не заглушит, потому что у Папируса… нет шансов.       Он сжимает раздосадовано челюсти.       Они слишком разные. Санс над ним насмехается, не понимает его взглядов и чувств. Да даже если бы понимал, даже в реалиях их вывернутого наизнанку мира — это всё ещё дикость.       — Сука… — выдыхает он, как вдруг слышит всплеск магии и грохот наверху, кажется, в ванной.       Папирус тут же подрывается, перескакивая через ступеньки. Открывает дверь и видит, как Санс упирается дрожащими руками о раковину. Комната тут же наполняется запахом перегара, сигарет и пота. Ну конечно, Санс напился. А кто сомневался?       — Санс, — голос Папируса не сожалеющий, а какой-то раздражённый, будто это Санс вытворил какую-то хуйню. Но Санс не оборачивается.       — Отъебись, — бормочет он злостно, соскальзывая на бортик ванной, а потом — а голую плитку. — Ты заебал, б-блять, как же ты меня заебал… — слова становятся всё неразборчивее. Он поднимает руки и зарывается дрожащими пальцами в отросший ёжик волос. Сердце колотится, пот льётся ручьём, он красный до сих пор, но уже непонятно, от алкоголя или смущения. — Ты невыносимый, — Санс редко говорит брату слова отторжения, практически никогда. Потому что в брате Санс видит буквально единственную причину существовать, разве это не очевидно? Санс и так весь его, что Папирус от него ещё хочет? — Ты каждый раз выставляешь меня клоуном ебучим.       — Ты сам себя таким выставляешь, — фыркает Папирус, вскидывая невпечатлённо бровь. Но даже несмотря на его презрительный тон, внутри всё же что-то сжимается, а потом разжимается, становится острым и протыкает насквозь.       — Не-ет, нихуя, — тянет Санс, качая головой и нервно смеясь. — Это тебе надо выглядеть важной шишкой на фоне всех остальных. Это ты, с-сука, готов растоптать и унизить даже меня, чтобы… чтобы что? Казаться лучше? — он истерично вскидывает руками. — Я и так кусок говна, а на фоне тебя и подавно, успокойся уже, б-блять!       Папирус непонимающе хмурится, моргая растерянно пару раз и смотря на брата, как на слабоумного.       — И вот почему каждый раз, когда ты напиваешься, начинается эта шарманка с нытьём?! — Папирус искренне не понимает, почему Санс так к себе относится. — То, что ты говоришь — несвязный бред. Я тебе говорил, что никаких баб в нашем доме не будет, тем более таких помойных. Лаура тебе не подходит, пойми уже наконец.       — А кто мне подходит? — рычит Санс. — Ты? С хуя ли ты вообще суёшь своё ебало в мою личную жизнь?       — Потому что ты мой брат, и я считаю, что ты достоин лучшего, — хмурится младший, раздражаясь сильнее.       — Да не пизди. Ты просто пытаешься выставить меня ещё большим придурком, чем я есть. Спасибо, что не трахнул меня при ней, или это уже слишком? Это и тебя унизит? Великий и Ужасный, сука, Папирус, испачкался говном своего брата-идиота, которого даже не хотел! — начинает огрызаться он, не контролируя свою речь, а потом судорожно вздыхает. Какой же пиздец.       Папирус молчит от такого странного… домысла.       — Я бы не трахнул тебя перед ней, — опускает он взгляд и даже понижает голос       — Ебать, спасибо, — скалится Санс.       — Но я бы трахнул тебя в своей кровати, м, под закрытыми шторами и в полумраке. Никто, кроме меня, не достоин тебя видеть, — Папирус чувствует, как градус на лице повышается. Он сглатывает и чувствует себя так, будто тоже пьян.       Воцаряется тишина, а потом плечи Санса начинают странно дёргаться. Папирус не сразу понимает, но затем слышит хриплый смех.       — Пиздец, конечно, смешно, — сквозь смех выдавливает Санс, интонация его не особо радостная. — Я же говорю: ты не хочешь меня, ты хочешь победить, — о, да, Санс хорошо знает брата. Помнит, как тот заводил романы, чтобы повысить свой статус. Как безжалостно прекращал их, забывая на следующий день, и каждый раз виноваты были все, кроме него. — Я для тебя тоже очередное достижение? — вскидывает он бровь. — «Брат, который теперь мой». А ты меня не хочешь спросить хоть раз, чего я хочу? — он злобно вздыхает. — Иди в жопу, Папирус.       Папирус, очевидно, слишком зациклен на бесконечной гонке, чтобы понять: Санса добиваться не нужно. Санс по определению не может быть достижением — только проклятием.       Ванна снова заполняется тишиной, а потом тихий щелчок заставляет Санса чуть дёрнуться. Папирус оставляет его одного, потому что ему больше нечего ответить. Потому что Санс в очередной раз прав, но Папирус никогда не признаёт своих ошибок. Санс на это и не надеется.

***

      Они не разговаривают несколько дней.       Папирус практически ночуют на работе с отчётами, убеждает себя, что так просто совпало, а Санс пьёт, не просыхая. Папирус краем сознания задумывается о том, что это слишком… слишком разрушающе для брата — тот никогда не бухает из-за неосторожных слов кого угодно, даже многие непозволительные слова Папируса пропускает мимо ушей, но действия воспринимаются остро. Будто брат не поцеловал его, а пронзил копьём сердце, когда тот подставил ему спину.       Так и есть: Санс ожидал от брата любой подставы, любой проверки и любых слов. Но никогда не думал, что Папирус способен играть его преданностью, его зависимостью против него же самого. Санс собственноручно доверяет себя в руки брата, со всеми своими неправильностями и изъянами. И Санс знает, точнее, думает, что Папирус в курсе о его помешанности на нём. И Санс был ему благодарен, когда понимал — Папирусу всё равно, он его принимает.       Но в итоге Санс в одиночестве остаётся со своей грязью, униженный ни кем иным, как Великим и Ужасным Папирусом — тем, ради кого Санс живёт. А самое раздражающее то, что Санс знает, чёрт возьми, знает, что простит брату и это. Он действительно жалок, раз наивно полагал, будто Папирус закроет глаза на такое. Отвратительно.

***

      Проходит ещё несколько дней перед тем, как Папирус всё же решится переночевать дома. Он убеждает себя, что в офисе просто неудобный диван, и это сказывается на его работоспособности.       Однако первым же делом Папс проверяет наличие брата дома, и находит его тревожным взглядом. Что-то внутри ёкает.       — Я сяду?       Санс вздрагивает. Он не слышал, как брат вернулся домой.       За окном поздний вечер и снегопад. Санс сидит перед выключенным телевизором. Стоит едкий запах алкоголя, который Папирусу всегда противен, и Санс в голове уже прокручивает лекцию от брата на тему того, что он мерзкий. Да, Санс и так это знает.       — Делай что хочешь. Ты всегда так делаешь, — голос его ниже обычного. Он не смотрит на брата, но тот чувствует холод в его темных глазах.       Папирус садится рядом слишком осторожно, даже нетипично.       — Я не хотел тебя унижать, — честно говорит он.       — Ага, — Санс безэмоционально отворачивает голову в сторону. Ну конечно, сейчас всё выльется в то, что это Санс всё не так понял, и вообще, Папирус старался как лучше, а он, идиот, нихуя в этом не понимает. Собственно, Санс и не рассчитывает на извинения. Папирус никогда не извиняется.       — Я просто… — Папирус сжимает губы в тонкую линию. Он не знает, как выразиться, хотя долго подбирал слова для этого. — Я просто хотел, чтобы ты понял, что я серьёзно.       Санс закатывает глаза. Вид у него паршивее обычного, но он мазохист, поэтому позволяет себя добить.       — Да я и так понял, что ты серьёзно, — едко усмехается он. — Серьёзно готов переступить любую черту, чтобы выставить меня идиотом. В целом, я рад, что ты добился своего, — Санс равнодушно пожимает плечами. — Лаура действительно распиздела каждому, но мне в целом насрать. Главное, чтобы твоя репутация не пострадала, поэтому я убедил всех, что инициатором был я, а ты… ну, просто жертва больного брата-извращенца? Так что не парься.       У Папируса внутри всё леденеет. Санс сделал что?       — Ты совсем из ума выжил?! — глаза расширяются, брови ползут к переносице, и между ними образуется морщинка. Сансу всегда хочется ткнуть туда пальцем. Даже сейчас, но это будет, наверное, неуместно.       — Это я из ума выжил? — возмущённо усмехается Санс, и это его первая бурная реакция за весь диалог. — Ты думаешь, я действительно позволю тебе стать посмешищем из-за твоей импульсивности? Ты вообще изначально думал, кому хуже делаешь?! Думаешь, мне есть дело до мнения окружающих, в отличие от тебя? Да мне всегда насрать было на всех.       «Кроме тебя», — не договаривает он, затыкаясь, но Папирус будто бы и сам это понимает. По крайней мере, Санс надеется.       Воцаряется тишина в которой слышно, как Санс скрипит зубами от напряжения. Папирус не может подобрать слов. Он опускает взгляд на его нервно дёргающееся колено.       — Я не хотел, чтобы ты съезжал от меня, — тихо говорит Папс. Удивительно, что он вообще способен говорить ниже громкости паровоза. — С ней.       — Съезжал? С ней? — Санс неиронично усмехается. Папирус в своей ревности очарователен, Санс даже на мгновение поворачивает на него голову. — Ты серьёзно? — вскидывает он бровь. — Ты же знал, что это было несерьёзно. Мы только трахались, и то, пару раз. Ты нетипично низкого о себе мнения, если думаешь, что проигрываешь ей.       Санс откидывается на спинку дивана, выдыхая тихое «пиздец» и тря лицо ладонями. Вот не бывает у них по-нормальному       Папирус растерянно хмурится, молчит несколько секунд, а потом осторожно уточняет:       — Так вы только трахались?       — Да, я же сказал, — Санс постепенно расслабляется. — Тебя это смущало? — он вопросительно кивает.       Но Папирус непривычно мнётся, сжимая и разжимая ладони.       — А если бы… — он прочищает горло, будто бы специально оттягивая самое главное. — Ну, если бы, например, были иные обстоятельства, тебе бы… ну…       Санс непонимающе щурится, пытаясь додумать фразу самостоятельно, но, благо, Папирус всё же заканчивает:       — Тебе бы понравился… наш… поцелуй?.. — правда говорит он настолько тихо, что Санс нихуя не понимает и хмурится сильнее.       — Чё? — переспрашивает он, но в ответ получает лишь злобный взгляд Папируса. Да, Папирус повторять не собирается и выглядит настолько грозно, что Санс думает, будто брат снова им недоволен. — Да не буду я больше баб домой приводить, успокойся, — устало вздыхает он.       Папирус рычит.       — Идиот, — он становится красным, как помидор, и Санс чувствует, как возле лица Папса начинает плавиться воздух. — Я спросил: понравился ли тебе, сука, поцелуй?! — шипит он, как злобный кот, и тут уже выжидающе замирает.       Санс снова отворачивает голову и лицо его становится кислым.       — Ты опять за своё?.. — он раздражённо хмурится. — Я не хочу это обсуждать. И ты не хочешь. А если тебе снова нужно самоутвердиться, то пошёл-ка ты нахуй, — но щёки предательски горят.       Понравилось ли Сансу? Ох, Санс ненавидит их поцелуй. Потому что думает о нём постоянно. Вспоминает, какие у Папса мягкие губы, как они до смешного мило пахнут вишнёвой гигиеничкой, и как Санс отчаянно мечтает ощутить это снова.       Сердце бьётся сильнее. Хочется снова съебаться куда подальше.       — Просто ты говорил, что я… не спрашиваю, чего ты хочешь, — неумело объясняется Папс. — Так ты… ты же хочешь со мной трахаться?       — Папирус, — голос Санса как на заседании суда, только сквозь зубы. — Последнее предупреждение.       Хочет ли Санс с ним трахаться? Нет. Санс хочет отдаться ему всецело и полностью, хочет раствориться в нём и позволить делать с ним всё, что тот только вздумает. Санс не хочет с ним трахаться — Санс хочет заниматься с ним любовью, хочет трогать его идеальное тело, слишком красивое и прекрасное, по сравнению с его. Хочет слышать, как брат стонет от удовольствия, хочет, чтобы Папирусу было хорошо с ним. Только с ним, и ни с кем больше.       Санс скрывает лицо в ладонях, издавая какой-то отчаянный звук. Очевидно, он ещё не полностью протрезвел, и Папирус действительно его добивает, а Санс лишь послушно кладёт голову на отсечение. Ёбанный садист.       — Просто я… — не унимается Папс, как будто бы до этого было мало. Как будто бы Санс не сгорает перед ним дотла — как будто бы ему нравится смотреть на это сладостное страдание. — Я хочу тебя, — вполголоса признаётся он, сглатывая и облизывая губы.       А Санс становится бледнее мёртвого. Ему кажется, что всё это — пьяный бред, или что Папирус снова решает таким образом манипулировать им. Звучит слишком хорошо, слишком… как неправда.       — Замолчи, — выдавливает он через силу, так и не сумев открыть лица. — Пожалуйста, Папс… — голос у него настолько отчаянный, что кажется, будто он сейчас разрыдается.       Но Папирус не был бы Папируом, если бы не стоял упрямо и безжалостно на своём.       — Я хочу тебя, — повторяет он увереннее, и Санс внутренне умирает. — Слышишь?       Санс мотает головой, не в силах ничего сказать. Бред. Полнейший.       Он вздрагивает, когда ощущает холодные пальцы брата на своих горячих руках. Тот пытается открыть его лицо, чтобы… чтобы что?       Санс упрямо на него не смотрит, сжавшись и напрягаясь всем телом. Это слишком неправильно. То, что Санс чувствует — отвратительно. Папирус не может чувствовать то же самое. Папирус слишком… идеальный. Слишком светлый, чистый. Папирус — его чёртов младший брат. Как Санс смог допустить такое?..       — Нет, ты просто… — тихо начинает говорить Санс дрожащим голосом. — Ты просто… привык ко мне. Т-ты думаешь, что это что-то большее, но это не так, Папирус. Ты со мной живёшь, ни с кем особо не пытаешься заводить серьёзные отношения… потому что… потому что…       — Потому что мне нахуй никто другой не нужен, — грубо прерывает его Папс.       — Ты пожалеешь, — Санс серьёзно смотрит в его глаза. — Потому что это мнимое желание, которое превратится в отвращение, как только ты осознаешь. Ты слишком импульсивный, ты… будешь меня обвинять, что я тебя не остановил. Нет.       — Я не буду тебя обвинять, — Папирус начинает раздражаться. Он до сих пор держит руки брата, чувствует, как они обессиленным грузом лежат в его ладонях. Он не сопротивляется на физическом уровне.       — Ты всегда меня обвиняешь, — парирует Санс.       — А теперь не буду.       — Ага, так тебе и поверил.       — А ты проверь, — Папирус становится настойчивее.       — Как?       — Поцелуй меня.       Санс снова вспыхивает до кончиков ушей и замирает, а потом сильно хмурится, выглядя красным и злым.       — Обойдёшься, — фыркает он, вдруг дёргая руками, вспоминая, что его держат.       Папирус его слишком легко отпускает.       — Ладно, — дёргает Папс бровями, и они… сидят в тишине.       Минуту.       Две.       Пять.       — Сука, — шипит Санс, цокая. — Иуда, — голос его злобный, но Папирус почему-то начинает давить лыбу. Потому что знает, что это сработало.       Санс поворачивается на него, хмурый, серьёзный и красный, и Папирус как бы непринуждённо рассматривает его.       — Что? — невозмутимо спрашивает он, всё же начиная розоветь в лице.       — Ты пожалеешь, — убеждает его Санс снова, садясь так, что одним коленом упирается в обивку, а рукой держится за спинку дивана. Вторая рука, дрожащая от пьянки, робко поднимается к его красивому острому лицу.       — Поспорим? — Папирус щекой ложится в его горячую ладонь.       Санс сглатывает. Лицо у Папса гладковыбритое, кожа нежная, даже слишком. Санс фыркает. Видимо, не зря младший занимает все полки в ванной своими странными баночками.       Но спорить Санс с ним не собирается. Если Папирус хочет разочароваться — так тому и быть. Он примет и это. Если Папирус хочет с ним играть — пусть. Пусть делает, что хочет — лишь ради этого Санс живёт.       Санс нервно облизывает пересохшие губы — они у него в шрамах и ранках, и гигиеничкой он не пользуется. Но даже несмотря на это, Папирус хочет ощутить их на себе. Но Санс медлит, нервно проводит большим пальцем вдоль скулы, судорожно разглядывая его лицо. Сука, какое же охуенно лицо…       А потом, наконец, наклоняется, прикрывает глаза и целует брата. Сперва нежно, поверхностно, не лезет в рот, как это делал Папирус, а просто касается его, затаив дыхание. Сердце вновь бешено колотится, и Папирус лишь подливает масло в огонь — кладёт руки ему на талию, притягивает к себе, вынуждая сесть на свои бёдра. Санс не сопротивляется. Мозг отключается, получая только один сигнал — приятно. Великолепно. Лучше, чем подарок на новый год, который он не заслужил.       Спустя несколько секунд Санс осторожно проводит языком по его губам, нежно, и тут же получает ответ. Папирус торопится, охваченный эмоциями — Санс чувствует, как у него тоже бьётся сердце, как мило подрагивают светлые ресницы, как он судорожно вдыхает, когда появляется возможность. Становится слишком хорошо. Санс впутывает пальцы в его невероятно мягкие волосы, держится у самых корней, уже менее застенчиво прижимаясь к брату телом. А тот лишь теснее стискивает объятие, залезает руками под старый свитер, ощупывает его спину, чуть выпирающий позвоночник… И лишь когда воздуха не остаётся совсем, вот тогда они отстраняются, но не сильно далеко.       Оба дышат сбивчиво, жадно, и воздух вокруг них горячий. Санс облизывается, снова чувствуя еле ощутимую вишню на губах и странно улыбается. Губы горят, а взгляд такой томный, затуманенный.       — А ты не хотел, — дразнит его Папирус, весь красный, запыхавшийся.       Санс бездумно пялится на его чуть припухшие от поцелуя губы, и, как загипнотизированный, тянется к ним снова. На этот раз начинает вести смелее, глубже, и Папирус сразу же отвечает ему языком, немного влажно, но всё равно хорошо. Санс гладит его голову, лицо, скулы, а Папирус… Папирус внезапно кладёт ладони на его ягодицы. Причём слишком уверенно, по-собственнически.       Санс вздрагивает, кусая собственную губу.       — П-Папс? — неуверенно зовёт он, сглатывая и пытаясь отдышаться. Однако Папируса это не волнует — он наоборот заставляет брата прижаться пахом к его торсу, а потом и вовсе залезает руками под спортивки. Санс чувствует возгорание на своём лице. — Папирус, — серьёзнее зовёт он, пытаясь выпрямиться. — Что ты… делаешь?       — Тебе не нравится? — шепчет он ему в самое ухо, нарочно касаясь его губами, нежно покусывая. — Ты такой мягкий, — в его голосе звучит восторг. Пальцы сжимают ягодицы пару раз через ткань трусов, и тогда Санс отстраняется, заставляя брата убрать руки. Но он продолжает сидеть на его бёдрах. — Что такое?       — Мне… — он отводит взгляд, понимая, что буквально на ладони перед братом — красный, запыхавшийся, уязвимый. — Мне не нравится, к чему это идёт.       Папирус поднимает руку, своим изящным пальцем очерчивает его прямой широкий подбородок. Отросшая щетина чуть колется, но Папирусу даже нравится — поцелуи становятся какими-то брутальными от этого.       — Разве? Я думал, ты хочешь со мной трахнуться, — Папируса уносит куда-то очень далеко. Взгляд его хитрый, голова чуть опущена, и смотрит он на брата исподлобья, с вызывающим прищуром. Уши забавно краснеют, торча из-под белых волос, что от ладоней Санса уже не лежат идеально, как прежде. Но эта неидеальность делает его ещё более очаровательным и манящим.       Но Санс отстраняется дальше. Несмотря на весь этот соблазн, внутри затаиваются сомнения.       — Я хочу, но… — он краснеет сильнее. Мысли о том, что Папирусу экстренно необходимо поставить очередную галочку возвращаются, и становится паршиво. — Нет.       — Нет? — Папс вскидывает бровь. Каждый отказ им воспринимается как оскорбление личности, что уж говорить про отказ секса. — Думаешь, я недостаточно хорош?       — Наоборот, — Санс вздыхает, сползая с его ног. Удивительно, как удобно было на нём сидеть, и как восхитительно было с ним целоваться. Вот так, не думая ни о чём, просто зарыться в его волосы, самовольно спутать идеальную укладку, прижать так тесно, как получится. Санс сглатывает. Вот так добровольно отказываться от своего счастья… но к чему оно приведёт? Чтобы Папирус потом возненавидел его? А Санс знает, насколько эмоции брата разрушительны — он не боится, что Папс будет ненавидеть его, он боится, что Папирус будет ненавидеть себя, будет стыдиться себя за такие чувства и такие связи. Санс этого не допустит. — Это же очевидно, — он хмыкает. — Я не… не подхожу тебе. Прости.       Папирус — как редчайший экспонат в музее: на него можно смотреть, любоваться, восхищаться. Можно боготворить и поклоняться его великолепию, но никакой видеосъёмки и никаких прикосновений. Папирус слишком… недосягаем. Слишком великолепен, слишком идеален. Санс уверен в этом железобетонно — он не имеет права разрушать эту блистательную чистоту.       Но Папируса такой ответ не устраивает совершенно.       — Сдались мне твои извинения, — он злится. Папирус всегда злится, когда что-то идёт не по его плану. Инфантильно? Да. Но… очаровательно. Санс ничего не может с этим поделать, перед братом он совершенно бессилен. — Ты мой, — выплёвывает он агрессивно. — С другими бабами ты значит трахаешься, а со мной — нет?! — для Папируса это звучит как дикость.       Но Санс лишь пожимает плечами.       — Других баб не жалко.       — Не надо меня жалеть! — рычит Папс. Он будто большой ребёнок, который сейчас начнёт топать ногой. Его любимая игрушка не хочет играть, где такое вообще видано? — Я сам решаю, с кем мне спать!       — А я нет? — хмурится Санс. Безусловно, самоуверенность его брата завораживает, его решительность и бескомпромиссность, эгоцентричность, амбиции — всё это подкупает. Но Санс пока ещё не настолько низко пал. Пока что.       Папирус растерянно моргает.       — Но ты же… — теряется он. — Ты же хочешь, — да, в его мире всё куда проще: есть вещи, которые он хочет — и он их берёт. А есть те, которые не хочет — такое он устраняет любыми способами. И попробуй ему объяснить что-то сложнее. — В чём проблема?       — В том, я умею думать о последствиях, — рычит Санс. Ему сложно признаться, сложно сказать, что он трус ёбаный, рискующий совершенно не там, где надо. — Я не просто хочу тебя, Папирус, — Санс тоже начинает злиться, потому что его бесит, что Папс воспринимает всё слишком поверхностно. По крайней мере, он так думает. — Я думаю о тебе каждый блядский день, каждый блядский день ты светишь передо мной своей… своей идеальностью, а сейчас будто бы просто предлагаешь откупиться? Снизойти до меня? Сделать одолжение? Обойдусь, — он скрещивает на груди руки, глубоко дыша.       А Папирус рядом подозрительно робко затихает. Или снова провоцирует?       — Я не это имел в виду, — он опускает взгляд. — Я ведь тоже переживаю, — и его ускоренный пульс тому подтверждение. — Просто, ну, ты же мой брат.       «Единственный, перед кем я могу быть неидеальным».       — Если ты не хочешь, то… это ведь не критично? — будто бы спрашивает Папс. Хотя спрашивать должен у себя: Папирус, который берёт всё и сразу, вдруг отступает. — Но мы же можем тогда… просто целоваться? — и чем больше Папирус говорит, тем больше становится красным и неуверенным. Он опускает взгляд, демонстрируя полнейшую уязвимость перед Сансом, и тот не знает, что с ней делать.       — Что?.. — Санс усмехается, будто брат нелепо пошутил. Он спрашивает разрешение на поцелуи? Санс не понимает, зачем это ему.       — Или, эм, ну, мы можем иногда… иногда, — акцентирует Папс, — спать вместе? Не в смысле спать, а в смысле… в одной кровати? Если ты хочешь, конечно… — под конец голос стихает до шелеста травы в Ватерфолле.       Санс смотрит на него непонимающе.       — Я воняю, — констатирует он факт. Действительно, тандем ароматов перегара, сигарет, пота и чего-то пряно-кислого — не любимый парфюм Папса.       — Какое жалкое оправдание, — Папирус цокает. — Мы платим за воду, вообще-то. Помойся.       Санс, не зная что ответить, растерянно кивает.       — Ну, чего сидишь? — брови Папируса ползут вниз. Его красное лицо становится ещё забавнее.       — А, прости, босс, — Санс дрожащей рукой отдаёт честь, нелепо улыбаясь. Его не покидает ощущение, что происходит какой-то артхаус, или он просто набухался, и на самом деле лежит в сугробе и видит ебанутые сны — иначе это обозвать трудно. Но он поднимается, слишком резко, торопливо, и телепортируется в ванную, потому что лестница сейчас кажется непреодолимым препятствием.       Папирус нервно поджимает губы, но такой стремительный уход в ванную принимает за «да, Великий и Ужасный Папирус, я хочу и буду с тобой целоваться и спать ночами вместе, утыкаясь лбом тебе в спину и обнимая». И Папирус стискивает обивку дивана — слишком раздражает это головокружительное волнение, от которого внутри будто что-то взлетает. Слишком раздражает, потому что… Потому что Папирус беспомощен перед братом. Точно так же, как и Санс перед ним.