Холод
21 мая 2026 г., 19:02
Рука Юнги сжалась в кулак, когда он в очередной раз услышал этот ритмичный, монотонный звон колокольчиков.
Воздух в пещере был густым, спертым, пропитанным запахом ладана, старой крови и чего-то приторно-сладкого, отчего у него самого, начинала кружиться голова. Их «божество» требовало три вещи: кровь, секс и грудное молоко. И всё это — в неистовом, почти зверином экстазе.
Он попал сюда по глупости. Свёрнутый в горах Каппадокии указатель, слишком гостеприимный «посёлок ремесленников», местный чай с добавками. А потом — темнота, клетка и этот безумный взгляд Верховного жреца. Минус две недели жизни, плюс перспектива стать очередным донором для их ритуалов. Или, что хуже, «оплодотворителем священных сосудов».
Сосудов. Он скривился от собственной мысли.
Сегодня их было трое на алтаре. Юнги поставили в угол — новеньких обычно используют для забора крови. Но взгляд его зацепился за омегу, сидящего у подножия каменного изваяния. Тэхён — так, кажется, звали его. Одни из самых «одарённых», как шептались сектантки с мутными от постоянного дурмана глазами. Омега сидел неподвижно, опустив голову, обнажённые плечи покрывала сетка старых и свежих укусов. Его запястья были стёрты в кровь верёвками, а взгляд — пуст, как выжженная пустыня.
Когда один из последователей, грузный бета с маслянистой лысиной, грубо схватил Тэхёна за затылок, пригибая к каменной плите, омега даже не вздрогнул. Он просто закрыл глаза, его губы едва заметно шевельнулись — то ли молитва, то ли просто остаточный рефлекс живого существа, научившегося отключать собственное тело, чтобы не чувствовать боль.
«Приближение к богу», — пропел Верховный жрец, и его голос эхом разнёсся по залу.
Юнги почувствовал, как его собственный альфа внутри взревел. Не от похоти — от омерзения. Он видел множество жестоких вещей, но это равнодушие жертвы, этот сломанный автомат в теле — ломало что-то внутри него самого.
И когда грубые руки раздвинули бёдра омеги, а в нос Юнги ударил резкий запах крови.
Свежей, горячей, идущей не из разрезанной вены — а оттуда, снизу.
Он перевёл взгляд. И всё внутри него оборвалось.
То, что грубые пальцы безымянного сектанта раздвинули между ног омеги, не было живым. Не было тем, что предназначено для близости, для продолжения рода, для боли или удовольствия. Это было мясо. Рваное, воспалённое, покрытое корками запёкшейся крови и свежими разрывами — словно кто-то систематически, раз за разом, вгонял туда раскалённое железо, рвал плоть тупыми орудиями, не давая зажить. Промежность Тэхёна превратилась в открытую рану, сквозь которую проглядывали обрывки мышц. Всё, что когда-то было анатомией омеги — уничтожено. Целенаправленно. Многократно.
Юнги поперхнулся воздухом. Его альфа, который минуту назад рвался в бой, вдруг осел, осознав масштаб нечеловеческой жестокости. Это не было ритуальным насилием. Это было медленное, садистское разрушение человека.
Юнги заставил себя оторвать взгляд от кровавого месива между ног омеги. Рука, сжимавшая гвоздь, мелко дрожала, но он перевёл дыхание и медленно оглядел пещеру.
В самом тёмном углу Слепая. Её бельма отражали свет факелов мутными бляшками. Она машинально сцеживала молоко из груди, изодранной в клочья, и её движения были механическими, как у заведённой куклы. Розовая жижа капала в подставленную чашу.
Юнги отвернулся. Горло сдавило.
Тогда он посмотрел на других альф.
Их было двое. Они сидели у противоположной стены, привалившись к камню. Без цепей. Без верёвок. Свободные — и абсолютно сломленные.
Один, широкоплечий и лысый, тупо грыз ноготь на большом пальце, уже добравшись до мяса. Кровь текла по руке, но он не замечал.
Второй, красивый когда-то, свернулся калачиком и тихо, непрерывно раскачивался вперёд-назад, издавая скулящий звук — как щенок, которого переехали.
Юнги замер перед ними. Никто из них даже не поднял головы. Никто не посмотрел в его сторону.
Он вдруг понял страшную вещь: эти альфы когда-то были сильными. Их сломали не наркотиками и не голодом.
Их сломали, превратив в свидетелей того, что происходило здесь каждый день. Сломали, заставив совокупляться с изуродованными телами омег.
Сломали, давая смотреть, как их собственных детей вырезают из чрева ещё живыми, чтобы принести в жертву.
— Ты всё ещё смотришь, — голос жреца прозвучал прямо над ухом, ледяной и сладкий, как патока.
Юнги не успел среагировать. Кулак, унизанный тяжёлыми кольцами, обрушился ему в лицо — раз, другой, третий.
Голова мотнулась в сторону, бровь разорвана, губа раскроена, из носа хлынула кровь. Юнги закашлялся, захлёбываясь, но не закричал.
— Хватит! — рявкнул жрец, и сектанты замерли. — Хватит. Этот слишком заинтересован. Он сам просится к богу.
Жрец вытер окровавленные костяшки о балахон Юнги и усмехнулся.
— Приволоките его к ритуалу. Раз он уже смотрит так жадно — пусть участвует.
Четверо сектантов подхватили Юнги под руки, отвязали от столба и потащили к алтарю — туда, где на каменной плите лежал Тэхён. Омегу уже перевернули на спину.
Его голова свешивалась вниз, ноги были согнуты в коленях и разведены в стороны, зафиксированы верёвками, привязанными к кольцам в полу. Кровавая слизь медленно стекала на камень.
Юнги рванулся, но его держали крепко.
— Раздевайте его, — приказал жрец.
Грубые руки разодрали на Юнги рваную рубаху, стянули штаны. Он остался голым, дрожащим от холода и отвращения, прижатый к полу четырьмя бетами. Эрекции не было — тело отказывалось подчиняться этому безумию. Но жреца это не смутило.
— Ничего, — прошептал он, — Поставьте его на колени, — сказал жрец.
Юнги поставили на колени между разведённых ног Тэхёна. Омега не двигался, не смотрел. Только его грудь едва заметно вздымалась. Из открытого рта вырывалось хриплое, слабое дыхание.
— Нет, — прохрипел Юнги. — Нет, пожалуйста. Он уже мёртв почти. Не надо.
— Именно потому, что почти мёртв — надо, — прошептал он. — Бог любит, когда жертва погранична. Она становится проницаемой.
Он выпрямился и коротко кивнул сектантам, державшим Юнги.
— Войдите в него. Руками.
Двое бет схватили Юнги за бёдра, приподняли его. Третий грубо обхватил его член — всё ещё вялый, неготовый — и направил в сторону Тэхёна. Четвёртый навалился на плечи Юнги сверху, толкая вниз.
Юнги зажмурился, когда головка коснулась разорванного, мокрого отверстия. Ткани были неестественно мягкими, податливыми — как гнилое мясо. Никакого сопротивления. Никакой жизни.
— Не сметь закрывать глаза! — рявкнул жрец.
Чьи-то пальцы вцепились в веки Юнги, раздирая их в стороны. Он увидел лицо Тэхёна в нескольких сантиметрах от своего.
Глаза омеги были открыты. Мутные, влажные, но живые. Сквозь пелену боли и дурмана в них теплилась крошечная, едва заметная искра. Губы Тэхёна шевельнулись, и Юнги напряг слух, ожидая мольбы о помощи или крика.
Но услышал совершенно другое.
— Как… погода… в Корее? — прошептал Тэхён.
Голос был сухим, хриплым, почти неживым. Но вопрос прозвучал так нелепо, так по-человечески обыденно среди этой пещеры, запаха крови и монотонного звона колокольчиков, что у Юнги перехватило дыхание.
Он не успел ответить. Сектанты навалились сзади, толкая его вперёд. Член вошёл глубже в разорванное, тёплое отверстие — мягко, почти без сопротивления, в скользкую, кровоточащую плоть. Тэхён дёрнулся, но не закричал. Только зажмурился на секунду, а потом снова открыл глаза и посмотрел на Юнги с той же странной, нечеловеческой тишиной.
— Ветра… нет? — выдохнул он, будто разговор о погоде был самым важным делом в его жизни.
Юнги чувствовал, как его тело погружается глубже в почти разрушенное нутро омеги. Кровь текла по его бёдрам. Он открыл рот, чтобы ответить, но из горла вырвался только хрип.
Колокольчики звенели. Сектанты пели. А Тэхён всё смотрел на него и ждал ответа — живого, настоящего, из мира, где есть солнце, ветер и нормальная жизнь.
Юнги сглотнул и прошептал:
— Дожди… были. Но сейчас… ясно.
Тэхён кивнул — едва заметно, одними веками. И на его разбитых губах появилось подобие улыбки.
— Хорошо, — выдохнул он. — Я люблю… когда ясно.
Сектанты за его спиной мерно толкали Юнги вперёд и назад, заставляя его член двигаться внутри разорванного тела. Кровь текла по камню, смешиваясь с молоком, которое всё ещё капало из груди слепой омеги в углу. Колокольчики звенели в такт движениям.
Но Юнги слышал только голос Тэхёна.
— А ветер? — спросил омега, чуть поворачивая голову на камне. Его глаза снова сфокусировались на лице альфы. — В Сеуле… ветер ещё дует?
Юнги замер на мгновение — сектанты грубо толкнули его, заставляя продолжать. Он стиснул зубы и ответил, выплёвывая слова сквозь боль и стыд:
— Дует. С моря. Холодный уже.
Тэхён прикрыл глаза, и его улыбка стала чуть шире — будто он представил себе этот ветер.
— Я скучаю, — прошептал он. — По ветру. По небу. По тому, чтобы… чтобы просто стоять и никого не бояться.
Юнги почувствовал, как его собственное тело начинает предавать его — оргазм накатывал медленно, нестерпимо, смешиваясь с тошнотой и желанием умереть. Он попытался задержать дыхание, замедлить движения, но сектанты держали ритм.
— Не сдерживайся, — вдруг сказал Тэхён, открывая глаза. В них не было осуждения. Только усталое понимание. — Всё равно… они заставят. Лучше просто… представь, что мы не здесь.
— А где? — выдохнул Юнги, чувствуя, как конвульсии приближаются.
— На море, — прошептал Тэхён. — Ветер. Солнце. Ясно. И никто нас не трогает.
Юнги кончил с глухим, раздавленным стоном, изливаясь прямо в разорванное нутро омеги. Тэхён даже не вздрогнул. Только смотрел на него спокойно, как смотрит медсестра на умирающего пациента — с жалостью, без паники.
— Молодец, — прошептал омега. — Ты справился.
Через некоторое время — минуты или часы, Юнги не понимал — ритуальный зал опустел. Сектанты разошлись по своим кельям, оставив только двух стражников у входа. Тусклые факелы догорали, отбрасывая пляшущие тени на стены.
Юнги лежал на холодном камне, голый, в засохшей крови на бёдрах и животе. Рядом кто-то застонал во сне. Другие молчали.
Он поднял голову и посмотрел в сторону алтаря.
Тэхён всё ещё лежал на плите.
Юнги, с трудом переставляя онемевшие ноги, пополз к нему. Стражники у входа переговаривались о чём-то своём и не обратили внимания — или им было всё равно.
Он добрался до плиты, приподнялся на локтях и заглянул в лицо Тэхёна.
— Ты жив? — прошептал Юнги.
— Жив, — так же тихо ответил Тэхён. В голосе не было боли — только бесконечная усталость. — Пока жив.
— Зачем ты… — Юнги запнулся. — Зачем спросил про погоду? В такой момент?
Тэхён слабо улыбнулся. Губы у него были разбиты в кровь, но улыбка получилась почти нежной.
— Чтобы не забыть, что там, снаружи, есть что-то кроме этого… — он чуть повёл головой, обводя пещеру. — Ты — первый, кто пришёл из Кореи за много месяцев. Я хотел услышать про дом.
Юнги закрыл глаза. Под веками стояли слёзы.
— Я тебя вытащу, — сказал он вдруг. — Я обещаю, сам на своем море окажешься.
Тэхён долго молчал. Потом его рука, привязанная к плите, чуть шевельнулась — пальцы почти коснулись пальцев Юнги.
Но вместо того чтобы ответить, омега вдруг дёрнулся — резко, неожиданно, так что верёвки на запястьях заскрипели. Он опёрся локтями о камень и, превозмогая боль, медленно сел.
Голова закружилась, из разорванной промежности потекла новая струйка крови, но Тэхён удержался. Посидел секунду, закрыв глаза, а потом спустил ноги с плиты и, опираясь на холодный камень, встал.
Колени дрожали. Тело качалось. Но он стоял.
Юнги замер, глядя снизу вверх на омегу, который минуту назад казался почти мёртвым. Тэхён посмотрел на него сверху вниз — и спросил. Обыденно. Глухо. Так, будто они встретились в столовой, а не среди алтаря, крови и грудного молока.
— Ты голодный?
Юнги открыл рот и закрыл. Потрясение было таким сильным, что слова застряли где-то в горле.
— Что? — выдохнул он наконец.
— Голодный, я спрашиваю, — повторил Тэхён. Губы его двигались с трудом, но голос звучал ровно. — Скоро завтрак. Я знаю, где они прячут лепёшки. Для тех, кого готовят к ритуалу, дают поесть. Если хочешь — я принесу.
Он мотнул головой в сторону ниши за статуей бога.
Юнги смотрел на него. На изуродованное тело, на верёвки, которые до сих пор болтались на запястьях, на кровавые потёки по бёдрам, на твёрдую, почти спокойную спину. И не мог поверить.
— Ты… как ты встал? — прошептал он. — Тебя же…
— Привык, — перебил Тэхён. И это слово прозвучало страшнее любого крика. — Ты будешь лепёшку или нет?
Колокольчики молчали. Факелы догорали. Где-то в темноте хрипела слепая омега.
Юнги закрыл глаза и кивнул.
— Буду, — сказал он. — Буду.
Тэхён кивнул в ответ, развернулся и, тяжело ступая, похромал к нише. Его походка была ломаной, неестественной, но он шёл — живой, настоящий, поднявшийся с алтаря, чтобы спросить о самом простом и самом человеческом: голоден ли другой.
А Юнги остался сидеть на холодном камне и понял, что в этом мире, где всё превратилось в мясо и ритуал, такой обычный вопрос может быть важнее любого обещания о спасении.
Вернулся Тэхён минут через десять. В руках — две лепёшки и глиняный кувшин. Он опустился на корточки рядом с Юнги, протянул еду.
— Ешь. Вода не очень, но пить можно.
Юнги взял лепёшку, отломил кусок, прожевал. Сухо, горьковато.
— А ты? — спросил он.
— Нельзя мне, — Тэхён покачал головой. — После ритуала сутки нельзя есть. Так велят.
Юнги посмотрел в сторону других пленников.
— Они… — начал Юнги.
— Им плевать, — перебил Тэхён. — Как и тебе через пару месяцев. Все здесь сами за себя.
Он помолчал, потом добавил тише:
— Я принёс лепёшку не потому, что ты особенный. Просто ты земляк. И у меня была лишняя.
Юнги кивнул, не поднимая глаз. Доел лепёшку, запил водой. Тэхён сидел рядом, глядя в стену.
— Завтра снова ритуал, — сказал Тэхён без выражения. — Меня снова положат на плиту. Тебя, может быть, тоже позовут. Не сопротивляйся — быстрее отпустят.
Юнги хотел что-то ответить, но не нашёл слов.
Тэхён тяжело поднялся, взял пустой кувшин.
— Отдыхай. Я пошёл.
Он побрёл прочь, волоча ноги. Кровавый след тянулся за ним. Никто из пленников даже не повернул головы.
Юнги лёг на холодный камень, свернулся калачиком и закрыл глаза. Вокруг было тихо. Только капала вода, и где-то в темноте всхлипывал один из альф.
***
Юнги разбудил толчок в плечо. Резкий, нетерпеливый. — Вставай. Тэхён стоял над ним, сжимая в кулаке мокрую тряпку. Вода капала на камень. Второй рукой он придерживался за стену — ноги дрожали. — Помоешь меня, — сказал Тэхён. Не спросил. Констатировал. Юнги сел, поморгал. В центре пещеры уже стояла бадья с водой. Несколько человек мылись — молча, без суеты. Один отжимал тряпку над головой, другой тёр себе спину, третий просто стоял по колено в воде, закрыв глаза. — Иди сюда, — позвал Тэхён и, не оборачиваясь, побрёл к бадье. Юнги поднялся, пошёл за ним. Подошли. Тэхён сел на низкий камень, раздвинул ноги. Рана — тёмная, рваная, с подсохшими краями. — Мой, — сказал он. Тряпка упала на колено Юнги. Юнги взял её, намочил, отжал. Начал водить по бедру Тэхёна, смывая кровь. Сначала по внешней стороне, потом ближе. Тэхён не вздрагивал, не шипел. Смотрел в потолок. — Больно? — спросил Юнги, осторожно касаясь края раны. — Не то слово, — ответил Тэхён равнодушно. — Но терпеть умею. Юнги прополоскал тряпку в бадье. Вода стала мутно-розовой. — Зачем ты вообще встаёшь? — спросил он, не глядя. — Мог бы лежать. Они бы сами принесли воду. — Я не люблю лежать, — сказал Тэхён. — Когда лежишь, думаешь. А думать здесь вредно. Юнги кивнул, хотя Тэхён не видел — тот снова смотрел вверх. — Ты вчера на ритуале… — начал было Юнги. — Не надо про вчера, — перебил Тэхён. Голос не стал жёстче, просто устал. — Что было, то было. Сегодня будет новое. — И ты снова ляжешь на плиту? — спросил Юнги, заканчивая мыть. — А у меня есть выбор? — Тэхён посмотрел на него сверху вниз. — У кого здесь есть выбор? Он прополоскал тряпку в последний раз, отжал и протянул Тэхёну. Тот взял, даже не посмотрев. — Вытрись сам, — сказал Юнги. — Остальное чисто. Тэхён кивнул, провёл тряпкой по животу, подмышкам, потом неловко — по бёдрам, стараясь не задевать рану. Юнги отвернулся. Не из стыда — из уважения. Он помолчал, глядя на Юнги, и вдруг усмехнулся — криво, через силу, но глаза блеснули. — Слушай, а ты похож на айдола, — сказал он. — Прямо сейчас. Грязный, битый, но морда всё равно как с обложки. Тебя точно не с развлекательного канала сюда занесло? Юнги опешил на секунду. — Ты шутишь? — Пытаюсь, — ответил Тэхён, и улыбка его стала мягче. — Получается так себе. Но ты правда похож. Юнги усмехнулся, покачал головой. — Айдолом не был. Обычный парень из Сеула. Работал в логистике. Приехал в Турцию… — он замолчал, подбирая слова. — В отпуск. В первый раз в жизни нормальный отпуск взял. Каппадокия, горячий воздух, всё как в туристических буклетах. — И как тебе? — спросил Тэхён, не открывая глаз. — Турция? — Поначалу нравилась, — сказал Юнги. — А потом я зашёл в один гостевой дом. Хозяин был слишком дружелюбным. Предложил чай. Сказал, что у них традиция — угощать путников перед дорогой. Тэхён кивнул. — Вкусный был чай? — Не помню, — сказал Юнги. — Наверное, обычный. Чёрный, с корицей. Я таких много пил в Стамбуле. — А я помню, — Тэхён чуть повернул голову, так что щекой коснулся холодного камня. — Мой пах миндалём. Я ещё подумал: «Какая приятная Турция, даже чай тут особенный». Тэхён замолчал, прикрыл глаза. Пальцы его слабо шевелились, будто перебирали что-то невидимое. Юнги смотрел на него, на этот кровавый след от бадьи до камня, на впалые щёки, на синяки под глазами. — Ты скучаешь по нормальной жизни? — спросил он тихо. Тэхён не открыл глаз. — По горячей воде. По чистой простыне. По тому, чтобы никто не трогал тебя, если ты не хочешь. По… — он запнулся, — по запаху миндаля без привкуса крови. Юнги кивнул, хотя Тэхён не видел. Из угла, где сидел лысый мужчина, донёсся хриплый голос: — Смотри-ка, заговорил. Молодой парень у стены поднял голову, посмотрел в их сторону. Слепая омега перестала сцеживать молоко, прислушиваясь. — Давно он так много не говорил, — добавил лысый. — С прошлого месяца, наверное. А с тобой, новенький, прямо разоткровенничался. Тэхён не обернулся. Сидел, глядя в стену. — Заткнись, Мехмет, — сказал он ровно. — Никто тебя не спрашивал. — А я и не отвечаю, — усмехнулся лысый. — Констатирую факт. Ты с ним болтливый, как базарная торговка. Тэхён не обернулся. Сидел, глядя в стену. — Мехмет, иди на хуй, — сказал он спокойно. Молодой парень у стены тихо засмеялся — сухо, без радости, скорее привычно. — Уже второй раз за утро посылает, — заметил он. — Хорошая скорость. Слепая омега покачала головой. — Оставьте его. Он впервые за месяц не мычит и не стонет. Может, ему просто полегчало. — Полегчало? — Мехмет сплюнул сквозь зубы. — Просто этот парень ему понравился. Ты, — он кивнул в сторону Юнги, — лицом вышел. Вот он и разоткровенничался. Тэхён не повернулся, но плечи напряглись. — Завидуешь, что я не с тобой разговариваю? — спросил он. — Могу начать. Как твои яйца? Ещё на месте? Мехмет скосил глаза, но промолчал. Отвернулся к стене, демонстративно заскрёб ноготь. Али приоткрыл рот, хотел что-то сказать, но Лейла опередила: — Хватит. Мехмет, не лезь. Тэхён, не заводись. Вы оба здесь не для того, чтобы грызть друг друга. — А для чего мы здесь? — спросил Али тихо. Никто не ответил. Тэхён выдохнул, расслабил плечи. Повернулся к Юнги, но не посмотрел в глаза — куда-то в район ключицы. — Извини, — сказал он. — Они иногда бесят. — Я заметил, — ответил Юнги. — Ты бы тоже бесился, если б два года слушал одно и то же. Юнги промолчал. В пещере стало тихо — только капала вода, да где-то далеко звякнул колокольчик. Мехмет больше не лез. Сидел, уставившись в стену, и перебирал пальцами — привычное, суетливое движение. Али закрыл глаза и прислонился головой к камню. Лейла, слепая, замерла с поднятой рукой, так и не донеся молоко до чаши. Тэхён сидел, поджав ноги, и смотрел в пол. Его лицо было пустым, как у всех остальных. Только пальцы слабо подрагивали на коленях. Юнги хотел сказать что-то — спросить, что будет дальше, как долго они ещё просидят здесь, пока не позовут. Но не спросил. Вопросы не имели смысла. Ответы были одни и те же: ритуал, боль, кровь, молоко, колокольчики. Он просто сидел рядом с Тэхёном, не касаясь, и слушал, как капает вода. Один удар. Второй. Третий. Потом послышались шаги. Тяжёлые, вразнобой. Несколько пар. — Вставайте, — сказал стражник, появляясь из тени. — Жрец зовёт. Пленники поднялись молча. Мехмет — тяжело, опираясь на стену. Али — легко, как будто тело его не весило ничего. Лейла нащупала посох и поднялась следом. Тэхён встал, опираясь на Юнги. Не спросил, не поблагодарил. Просто взял под руку и пошёл. Юнги пошёл с ним. Колокольчики звенели всё громче.***
Юнги не понял, почему их привели не к главному алтарю, а в боковой грот. Воздух здесь был тяжелее, пахло железом, потом и чем-то кислым — околоплодными водами. Он понял это позже, когда увидел. Лейла лежала на низком камне, обложенная грязными тряпками. Её огромный живот вздымался и опускался, кожа на нём блестела от напряжения. Ноги были разведены, согнуты в коленях. Рядом стояла сектантка — та самая, что обычно сцеживала молоко, — и равнодушно смотрела между её ног. — Тужься, — сказала сектантка. — Богу нужен новый сосуд. Лейла закричала. Негромко, надрывно — как зверь, который знает, что его никто не спасёт. Юнги замер у входа. Рука Тэхёна, державшая его за локоть, сжалась крепче. — Не смотри, — сказал Тэхён тихо. — Отвернись. Юнги не отвернулся. Лейла тужилась снова и снова. Сектантка не помогала — только ждала, сложив руки на груди. Другие пленники стояли у стен, прикованные взглядом к тому, что происходило на камне. Мехмет смотрел в пол. Али закрыл глаза. Только слепая Лейла не видела собственных мучений. Когда голова ребёнка показалась, Лейла замолчала. Только хрипела, открывая рот, как выброшенная на берег рыба. Её тело делало своё дело — сокращалось, выталкивало наружу новую жизнь, даже когда сама она уже ничего не хотела. Ребёнок упал в грязные тряпки. Маленький, склизкий, с тёмным пушком на голове. Он не закричал сразу — только через несколько секунд, когда сектантка взяла его на руки и перевернула. Тонкий, отчаянный писк пронзил пещеру. — Мальчик, — сказала сектантка. — Хороший сосуд. Она положила младенца на грудь Лейлы. Та не подняла рук, чтобы придержать его. Просто лежала, глядя в потолок невидящими глазами. — Дай ему грудь, — приказала сектантка. — Пусть поест перед. Лейла не шевельнулась. Тогда сектантка сама приставила ребёнка к её соску. Младенец начал сосать — жадно, чавкая, не понимая, что его ждёт. Тэхён дёрнул Юнги за рукав. — Уйдём, пока не началось. — Что не началось? — спросил Юнги, хотя уже знал ответ. — Жертвоприношение. Сектантка оторвала младенца от груди Лейлы. Тот захныкал, но сразу смолк, когда его перевернули на спину и положили на камень рядом с матерью. Лейла не пошевелилась. Только губы её зашевелились — тихая молитва, не обращённая ни к кому. Юнги сделал шаг вперёд. Тэхён дёрнул его назад, вцепился в предплечье. — Стой, — прошипел он. — Стой, мать твою. — Он же ребёнок, — сказал Юнги, и голос его сел. — А ты думал, кого здесь приносят в жертву? Ягнят? Жрец подошёл к камню. Раздвинул крошечные ножки младенца. Тот дрыгнул ногой, закричал — тонко, отчаянно, как умеют только новорождённые. — Тише, — сказал жрец ласково. — Это больно только один раз. Он полоснул ножом по животу — от пупка до грудины. Крик оборвался. Кровь хлынула — тёплая, алая, пахнущая сладко и остро. Жрец подставил под струю золотую чашу. Кровь наполняла её, стекала по стенкам, капала на камень, смешиваясь с водами, в которых ребёнок родился несколько минут назад. Лейла на камне не издала ни звука. Только её пальцы, лежавшие вдоль тела, медленно сжались в кулаки. Из глаз, ничего не видящих, текли слёзы. Сектанты вокруг затянули гимн. Колокольчики зазвенели в такт. Жрец поднял чашу, отпил глоток. Кровь текла по подбородку, падала на одежду. Юнги смотрел на это — на алую струйку, на блаженное лицо жреца, на маленькое неподвижное тело на камне. В ушах звенело. Не колокольчики — что-то другое, высокое, невыносимое. Потом звон стал глуше. Картинка поплыла. Каменный свод качнулся, пол ушёл из-под ног. — Юнги? — голос Тэхёна донёсся будто из-под воды. Он попытался ответить, но не смог. Язык не слушался. Ноги подкосились, и темнота накрыла его — мягкая, тёплая, без снов. Очнулся от холода. Камень под щекой был влажным и липким. Юнги не сразу понял, где находится, — в голове гудело, перед глазами плыли пятна. Он попытался приподняться, но рука соскользнула в чью-то кровь. — Тихо, — раздался голос Тэхёна. Где-то рядом, почти над ухом. — Лежи. Юнги повернул голову. Тэхён сидел на корточках рядом, положив ладонь ему на плечо. Лицо омеги было бледным, но спокойным. Губы сжаты в нитку. — Я… — начал Юнги. — Ты упал в обморок, — перебил Тэхён. — Ударился головой о камень. Крови немного, но шишка будет. Юнги приподнялся на локте. Огляделся. Боковой грот опустел — ни жреца, ни сектанток, ни даже Лейлы. Только тёмные пятна на камне, золотая чаша, забытая в углу, и несколько пленников у стен. Мехмет сидел, уставившись в пол. Али лежал на боку, закрыв глаза. Слепой Лейлы не было. — Унесли, — сказал Тэхён, перехватив его взгляд. — И ребёнка тоже. Юнги сел, прислонился спиной к стене. В голове стучало. — Сколько я был в отключке? — Пару минут.Голова болит? — спросил он. — Да. — Потерпи. К вечеру отпустит. Или не отпустит — здесь никто не знает. Юнги закрыл глаза. В темноте под веками всё ещё стояла картинка — маленькое тело, золотая чаша, кровь на губах жреца. — Я никогда не видел ничего подобного, — сказал он тихо. — Увидишь ещё, — ответил Тэхён без жестокости, просто констатируя факт. — Здесь каждый месяц кто-нибудь рожает. Иногда выживает ребёнок. Иногда мать. Чаще — никто. — А ты рожал? — спросил Юнги, не открывая глаз. — Нет, — ответил Тэхён. Коротко, ровно. — Почему? — Не знаю. Может, бог не захотел. Может, слишком много разрывали раньше, чем успел бы зачать. В проходе показались сектанты. Их было пятеро — трое мужчин, две женщины. Не торопясь, как на прогулке, они разошлись по гроту, выбирая жертв. Один из мужчин, молодой, с длинными спутанными волосами, подошел к Тэхёну. Взял за подбородок, повернул его лицо к себе. — Ты сегодня уже был на алтаре, — сказал он. — Но бог ненасытен. Он развернул его к стене, заставил наклониться. Тэхён не сопротивлялся. Только пальцы вцепились в камень. — Смотри на него, — мужчина кивнула в сторону Юнги. — Пусть видит, как ты принимаешь бога. Он вошел в него сзади — грубо, без подготовки. Тэхён не закричал. Только голова мотнулась вперёд, ударившись лбом о стену. Из раны на его промежности снова потекла кровь. Второй сектант — коренастый мужчина с обритой головой — подошёл к Юнги. Схватил за волосы, поднял с пола. — Твоя очередь, — сказал он. — Смотри, как другие служат богу, и повторяй. Он толкнул Юнги на колени. Рядом, на камне, уже сидела на корточках молодая омега-сектантка — та самая, что обычно помогала сцеживать молоко. Её глаза были пустыми, движения механическими. Она подползла к Юнги, забралась на него сверху, оседлала бёдра и начала медленно раскачиваться. Юнги зажмурился. Её тело было горячим, липким от пота и молока. Пахло сладко и тошнотворно. — Открой глаза, — приказал сектант, стоявший за спиной. — Жрец велел смотреть. Юнги открыл. Напротив, у стены, грузный бета навалился на Мехмета, раздвинув ему ноги. Лысый альфа не издал ни звука — только отвернул лицо к камню и замер. Рядом третий сектант взял Али. Молодой парень лёг на спину, развёлся, как учили. Его красивое лицо ничего не выражало. В углу мужчина с длинными волосами закончил с Тэхёном, отошел. На его месте появился другой — взял омегу снова, с другой стороны. Тэхён молчал, уткнувшись лбом в стену. Юнги чувствовал, как сектантка на его бёдрах двигается всё быстрее. Её лицо оставалось пустым — она не получала удовольствия, просто исполняла приказ. Как все они. — Кончай, — сказал сектант за спиной Юнги. — Бог ждёт твоё семя. Но Юнги не мог. Тело отказывалось подчиняться — от страха, от отвращения, от холода. Сектантка двигалась быстрее, её дыхание участилось, но она тоже не могла. Она просто делала свою работу. — Ничего, — сказал сектант. — У нас есть зелье. В следующий раз поможем. Он отстранил женщину, поднял Юнги с колен. — Уведите его, — кивнул стражникам у входа. — Пусть посидит в темноте. Подумает о боге. Юнги поволокли к выходу. Он успел увидеть, как Тэхён, наконец, поднял голову от стены. По его лицу текла кровь — с разбитого лба, с разбитых губ. Но глаза были сухими. Он смотрел на Юнги, пока того не вытащили в коридор. Колокольчики звенели. Ритуал продолжался.***
Ночь в пещере не отличалась от дня — тот же полумрак, те же тени, тот же запах крови и ладана. Но люди отличались. Когда колокольчики замолкали и сектанты расходились по своим кельям, пленники переставали быть сосудами и жертвами. Они снова становились людьми — на несколько часов, до следующего утра. Юнги не спал. Сидел у стены, привалившись плечом к холодному камню, и смотрел на Тэхёна. Тот лежал на боку в двух шагах, свернувшись калачиком, и его дыхание было неровным, прерывистым — не спал, просто лежал с закрытыми глазами. — Ты как? — спросил Юнги тихо. — Живой, — ответил Тэхён, не открывая глаз. — Как всегда. Юнги помолчал, потом подвинулся ближе, сел рядом. — Дай посмотрю. — Что? — Голову. Ты сегодня разбил лоб о стену. Тэхён не ответил, но и не отодвинулся. Юнги осторожно откинул волосы с его лба — в темноте почти ничего не было видно, но пальцы нащупали запёкшуюся кровь и припухлость. — Неглубоко, — сказал Юнги. — Но грязно. Надо промыть. — Воды нет до утра, — ответил Тэхён. — Оставь. Заживёт само. Они замолчали, но молчание было не тяжёлым, а почти уютным. В темноте соседнее тело грело, и это было непривычно — после холода, после камня, после чужих рук. — Тэхён, — позвал Юнги. — М? — Расскажи что-нибудь о себе. Не связанное с этим местом. Тэхён долго молчал. Потом сказал: — Я любил рисовать. До того как приехал сюда. Карандашом, углём. Портреты. У меня даже выставка была один раз — маленькая, в кафе. — А что рисовал? — Людей. В основном. Лица. Мне нравилось ловить выражение, характер. Это как читать чужую душу, но без слов. — А ты рисовал когда-нибудь здесь? — спросил Юнги. — Чем? Кровью на камне? — Тэхён усмехнулся. — Нет. Но иногда, когда не могу уснуть, рисую в голове. Лица. Твоё, например. — Моё? — удивился Юнги. — Твоё. Ты злишься, когда спишь. У тебя брови сдвинуты, губы сжаты. Во сне дерёшься с кем-то. Юнги не знал, что ответить. Он никогда не задумывался о том, как выглядит, когда спит. — А ты? — спросил он, чтобы сменить тему. — Как ты выглядишь во сне? — Не знаю. Я себя не вижу. Но Мехмет однажды сказал, что я похож на младенца. Свернусь калачиком и сосу палец. — Ты сосёшь палец? — Нет. Это он придумал, чтобы подколоть. Но с тех пор я сплю на спине, чтобы не давать повода. Юнги тихо засмеялся — впервые за долгое время почти настоящим смехом. — Ты можешь спать как хочешь, я не скажу. — Договорились, — ответил Тэхён. В темноте его рука снова коснулась пальцев Юнги — случайно или намеренно, непонятно. Но Юнги не отдёрнул. Оставил ладонь на камне, и пусть их пальцы лежали рядом, почти соприкасаясь. Где-то далеко, за стеной, снова звякнул колокольчик — одинокий, пробный. До утра оставалось несколько часов. — Знаешь, — сказал Тэхён, — я рад, что ты здесь. — Рад, что меня похитили? — спросил Юнги. — Нет. Рад, что ты здесь, среди всех нас. Что ты не сломался за три дня. Что ты злишься и задаёшь вопросы. Это… напоминает мне, что я тоже когда-то был таким. — Каким? — Живым. Не просто телом, которое терпит. А человеком, который хочет что-то знать, кого-то трогать, чему-то удивляться. Тэхён помолчал, потом добавил тише: — Ты не представляешь, как это странно — снова хотеть что-то рассказать. Я уже забыл, каково это — делиться собой. Юнги не ответил сразу. Пальцы их почти касались — мизинец Тэхёна лежал на запястье Юнги, чуть ниже ладони. Это прикосновение было лёгким, почти невесомым, но оно жгло. — Ты поэтому со мной говоришь? — спросил наконец Юнги. — Чтобы снова почувствовать себя живым? — Наверное. — Тэхён чуть сжал пальцы, потом отпустил. Он зевнул — устало, по-детски, прикрыв рот ладонью. — Спать надо, — сказал он. — Завтра снова будет трудно. — Не спится, — признался Юнги. — Мне тоже. Но надо. Силы пригодятся. Тэхён перевернулся на бок, лицом к Юнги, и свернулся калачиком — теперь почти вплотную, так что его колени упёрлись в бедро Юнги. — Ты не будешь возражать? — спросил он. — Здесь теплее. — Не буду, — сказал он наконец. Голос сел, прозвучал хрипло. Тэхён кивнул — скорее угадал движение в темноте — и закрыл глаза. Его дыхание выровнялось через минуту, но Юнги знал, что он не спит. Слишком ровно, слишком тихо. — Ты же не уснул, — сказал Юнги. — Нет, — ответил Тэхён, не открывая глаз. — Жду, пока ты успокоишься. — С чего ты взял, что я не спокоен? — Твоё сердце стучит как бешеное. Я чувствую, — он чуть придвинулся, коснулся плечом груди Юнги. — Вот. Слышно даже через тряпки. — Это от холода, — сказал Юнги. — Сердце быстрее бьётся, чтобы согреться. — Врёшь, — спокойно ответил Тэхён, не открывая глаз. — Ты не замёрз. Ты дрожишь от другого. — От чего? — Не знаю. Может, от того, что кто-то прижался к тебе, а ты не против. Может, от того, что в первый раз за много дней чувствуешь не боль, а что-то другое. Тэхён помолчал, потом добавил: — Не бойся. Я не хочу тебя. У меня уже ничего не работает. И у тебя, наверное, тоже после всего. Но тепло — это не про секс. Это про жизнь. Юнги сглотнул. Ком в горле мешал дышать. — Ты всегда такой умный? — спросил он. — Нет. Просто здесь много времени думать. Тэхён чуть отодвинулся, давая Юнги пространство, но не полностью — их плечи всё ещё касались. — Хочешь, я расскажу, о чём я думал сегодня, когда меня брали? — спросил он. — Не уверен, — честно ответил Юнги. — О том, что хорошо бы помыть голову. Нормальным шампунем. С запахом яблока или чего-то такого. У меня волосы уже как пакля. Юнги не сдержал короткий смешок — выдох, похожий на всхлип. — Ты ненормальный. — Возможно, — согласился Тэхён. — Но когда представляю шампунь, мне становится легче. Пахнет яблоком, пена тёплая, вода течёт по спине. Тэхён говорил тихо, почти мурлыкал. — Только вода и я. И шампунь из супермаркета. — Ты меня успокаиваешь? — спросил Юнги. — Пытаюсь. Получается? — Наверное. Тэхён усмехнулся в темноте. — Тогда я добавлю, что после душа я заворачиваюсь в махровый халат. Белый, пушистый. Сажусь на диван, включаю телевизор, и там показывают что-то глупое — реалити-шоу или кулинарный конкурс. — А кофе? — спросил Юнги. — Ты забыл про кофе. — Не люблю кофе. Чай. Зелёный, с жасмином. — А я люблю про кофе, — сказал Юнги. — С корицей. — Значит, ты будешь пить кофе, а я чай. Сидим рядом на диване, смотрим глупости. И никуда не спешим. Тэхён замолчал, и Юнги почувствовал, как его дыхание становится глубже — не сон, но почти. — Ты будешь смотреть на меня с недоверием, — продолжал Тэхён, еле ворочая языком. — А я скажу: «Не бойся, это просто чай». А ты ответишь: «Я не боюсь». И мы оба будем врать. — Почему врать? — спросил Юнги. — Потому что мы будем бояться. Что это кончится. Что нас снова вернут сюда. Тэхён вздохнул и вдруг перевернулся на спину, так что его голова оказалась на плече Юнги. — Не против? — спросил он уже почти не спрашивая. — Не против, — ответил Юнги. Они лежали так долго — может, минуту, может, час. Юнги смотрел в потолок, хотя в темноте не видел ничего. Тэхён дышал ровно, иногда его пальцы касались груди Юнги — случайно или нет. — Тэхён, — позвал Юнги. — М? — А если мы выберемся? Что ты сделаешь первым делом? — Куплю шампунь, — сразу ответил Тэхён. — И халат. И позвоню маме. Она, наверное, думает, что я умер. — А потом? — Потом… не знаю. Найду тебя. Скажу спасибо. За то, что помыл меня. Юнги повернул голову, коснулся щекой волос Тэхёна. — Тэхён, — позвал Юнги снова, но тот не ответил. Дыхание стало ровным, глубоким — он уснул. Прямо на плече Юнги, уткнувшись носом в его шею. Юнги не шевелился. Боялся разбудить. Боялся спугнуть это странное, нелепое тепло, которое вдруг возникло между ними в темноте. Он лежал и слушал, как бьётся сердце Тэхёна — ровно, спокойно, в такт его собственному. Или нет? Он не мог разобрать, где чьё. «Если мы выберемся», — подумал Юнги. «Я найду тебя. Даже если придётся объехать весь мир». Из темноты, от стены, донёсся шёпот — хриплый, насмешливый. Мехмет. — Смотрю на вас, и не пойму… В секте, под ножом, а умудряетесь выглядеть как старые женатики. Руки, вздохи… Прямо тошно. Юнги не ответил. Только сильнее сжал пальцы Тэхёна, но тот спал и не слышал. Али тихо хмыкнул из своего угла: — Оставь их. Может, это единственное, что у них осталось. — Осталось? — Мехмет сплюнул в темноту. — Скоро у них ничего не останется. Как у всех. Лейла вздохнула, не открывая глаз: — Мехмет, заткнись. Дай людям побыть людьми. Мехмет хотел что-то ответить, но передумал. Сплюнул ещё раз и отвернулся к стене. Али тихо вздохнул и больше не подавал признаков жизни. «Женатики», — повторил он про себя. Слово застряло в голове, царапало изнутри. Они не были женатиками. Они были двумя людьми, которые прижались друг к другу в пещере, чтобы не сойти с ума. И если это похоже на что-то большее — пусть. Какая разница, как это называется, когда завтра их снова разведут по разным концам зала, положат на камень и заставят делать то, что приказывает жрец. — Мехмет, — позвал Юнги тихо. — Чего? — Когда ты последний раз кого-то обнимал? Не трахал, не терпел насилие, а просто обнимал? Мехмет замолчал. Надолго. — Не помню, — сказал он наконец. Голос его потерял насмешливость. — А я помню, — сказал Юнги. — И хочу запомнить ещё одно объятие. На случай, если завтра меня убьют. Утро началось не с колокольчиков — с крика. Юнги вскочил от резкого, чужого вопля, разорвавшего тишину пещеры. Рядом зашевелился Тэхён, сел, потирая глаза. Его лицо в сером свете догорающих факелов выглядело осунувшимся, под глазами залегли тени. — Новые, — сказал Мехмет от стены, не поворачивая головы. — Слышите? Жрец привёз пополнение. В проходе грота показались стражники. Они толкали перед собой троих — двое мужчин, одна женщина. Все в наручниках, с мешками на головах. Мешки сдёрнули, и пленники заморгали, привыкая к полумраку. Один из мужчин, коренастый, с рыжей бородой, тут же попытался боднуть стражника — получил прикладом в лицо и упал, залившись кровью. Второй мужчина, худой и высокий, стоял, не двигаясь, как статуя. Женщина, молодая, с короткими тёмными волосами, оглядела пещеру, и взгляд её остановился на Лейле — слепая омега сидела, привалившись к стене, и её живот был пуст, а груди висели бесформенными мешками, всё ещё сочащимися молоком. — Боже, — прошептала женщина. — Что вы с ними делаете? — Бога, — поправил стражник и пнул её в спину, заставляя идти. Новых пленников привязали к кольцам в стене, отдельно от остальных. Рыжий продолжал ругаться, пока не получил ещё несколько ударов. Высокий молчал. Женщина смотрела на Лейлу, и глаза её наполнялись слезами. Тэхён сидел неподвижно, привалившись к плечу Юнги. Он был горячим — слишком горячим для холодной пещеры. Юнги чувствовал жар через тряпки. — У тебя жар, — сказал Юнги. — Наверное, — равнодушно ответил Тэхён. — Отпустит. — Не отпустит, — вмешалась Лейла. Она повернула слепое лицо в их сторону. — Я слышу, как ты дышишь. Лёгкие уже забиты. Тебе нужно лекарство. — Где я здесь возьму лекарство? — спросил Тэхён. — У жреца попрошу? Он даст, только если вместе с ножом в животе. Рыжий новенький перестал ругаться и притих, глядя на них. — Вы тут все с ума сошли, — сказал он хрипло. — Вас насилуют, убивают детей, а вы сидите и обсуждаете чью-то температуру? — А что ты предлагаешь? — спросил Мехмет, не поворачиваясь. — Бунт? Уже пробовали. Год назад. Тех, кто выжил, до сих пор используют вместо мясных туш. Рыжий замолчал. Высокий пленник вдруг заговорил — тихо, с акцентом: — Нас привезли из Антальи. Четверо было. Одного убили в дороге — пытался сбежать. Я думал, нас просто в рабство продадут. А это… — он обвёл рукой пещеру. — Это хуже. — Добро пожаловать, — сказал Тэхён. — Садитесь, не стесняйтесь. Соседние камни свободны. Никто не засмеялся Колокольчики зазвенели громче, приближаясь. В проходе показался стражник. — Все на алтарь. Жрец ждёт. Новых пленников отвязали от колец. Рыжий попытался сопротивляться — получил удар в живот и согнулся, его поволокли. Высокий шёл сам, глядя в пол. Мей поднялась, бросила последний взгляд на Лейлу и пошла. Тэхён встал, опираясь на Юнги. Его тело дрожало — от жара, от слабости. Но он держался. — Идём, — сказал он. Они вышли из грота в главный зал. Алтарь уже ждал — каменная плита, тёмные пятна, запах ладана и крови. Жрец стоял у изголовья, рядом с ним — двое сектантов. — Сегодня, — сказал жрец, глядя на Тэхёна, — ты будешь служить богу иначе. Он кивнул сектантам. Те подошли к Тэхёну, отвели его в сторону от плиты, поставили на колени. — Ты достаточно страдал телом, — сказал жрец. — Теперь поработай ртом. Один из сектантов, грузный, с маслянистой лысиной, расстегнул штаны. Тэхён не двинулся. Секунду он смотрел перед собой пустыми глазами. В этом взгляде не было страха — только усталая покорность. Юнги дёрнулся вперёд, но стражник схватил его за плечо. — Стоять, — рявкнул он. — Смотреть. Тэхён закрыл глаза и наклонился вперёд. Сектант взял его за затылок, направляя. Юнги слышал, как Тэхён подавился, закашлялся, но не остановился. Сектант двигал его голову в такт своим толчкам, и единственным звуком, который издавал Тэхён, было хриплое, прерывистое дыхание через нос. Тэхён откинулся назад, вырвавшись, закашлялся, выплёвывая белую густую жидкость, но его тут же схватил второй сектант, подтащил к себе, зажал нос снова и засунул член в раскрытый, мокрый рот. Тэхён захрипел, пытаясь оттолкнуть его, но руку отбили, и он замер, принимая, глотая, задыхаясь. Сектант трахал его горло грубо, глубоко, не обращая внимания на рвотные спазмы, сотрясающие тело омеги.***
Одежду принесли после вечернего ритуала, когда факелы уже догорали и колокольчики смолкли. Стражник бросил свёрток на пол грота, развернулся и ушёл. В свёртке оказались простые льняные штаны и рубахи — серые, мешковатые, но чистые. Без крови, без запаха. Мехмет первым натянул штаны, замер, проведя ладонью по ткани. — Давно… — сказал он хрипло. — Давно я не чувствовал ничего мягкого. Али выбрал рубаху с длинными рукавами, надел, застегнул пуговицы — медленно, как забытое движение. Лейла сидела, не двигаясь. Ей помогла Мей — новенькая, которая уже перестала плакать и начала привыкать. Мей натянула на слепую омегу широкую рубаху, завязала пояс. — Хорошо, — сказала Лейла, проведя пальцами по ткани. — Мягко. Юнги взял штаны и рубаху, оделся. Ткань приятно шуршала, пахла сухой травой. Он повернулся к Тэхёну, протянул ему вторую пару. Тэхён сидел, прислонившись к стене, и не двигался. — Ты чего? — спросил Юнги. — Потом, — ответил Тэхён. Голос был вялым, чужим. Юнги присмотрелся. В тусклом свете догорающих факелов он заметил — на шее Тэхёна, там, где раньше была бледная кожа, проступили красные пятна. Неровные, расплывчатые, как ожоги. — У тебя… — начал Юнги. — Знаю, — перебил Тэхён. — Появились сегодня. Чешутся. — Это опасно? — Всё здесь опасно. Тэхён всё-таки взял одежду, натянул штаны, рубаху. Движения были медленными, как во сне. Красные пятна просвечивали через тонкую ткань на плечах, на груди. Мехмет посмотрел на него, покачал головой. — Аллергия, — сказал он. — Или кровь портится. У меня такие были в первый год. Потом прошли. Или я перестал замечать. — Не ворчи, — сказала Лейла из своего угла. — Лучше подойди, помоги мне встать. Мехмет поднялся, подал руку слепой. Лейла встала, опираясь на него, и вдруг сказала: — Я хочу танцевать. — Что? — не понял Мехмет. — Танцевать. Давно не танцевала. Раньше, на свадьбах. — Лейла повернула слепое лицо к центру грота. — Тишина. Давайте танцевать. Хоть кто-нибудь. Мей тихо спросила: — Зачем? — Чтобы не забыть, что мы люди, — ответила Лейла. Мехмет хмыкнул, но не отпустил её руку. Али вдруг поднялся, подошёл к ним, взял Лейлу за другую руку. И они начали двигаться — медленно, неуклюже, без музыки. Просто переступали с ноги на ногу, кружились на месте. Мей смотрела, потом подошла, встала рядом. Рыжий — его звали Онур, он уже пришёл в себя — сидел в углу, наблюдал. Высокий — Сельчук — не двигался. Юнги посмотрел на Тэхёна. — Вставай, — сказал он. — Зачем? — Танцевать. Тэхён поднял на него глаза. В них была усталость и какая-то детская растерянность. — Я не умею. И сил нет. — Не надо уметь. Просто встань. Юнги протянул руку. Тэхён помедлил, потом взял её. Юнги помог ему подняться — Тэхён пошатнулся, опираясь на него всем телом. Красные пятна на его шее при движении казались живыми. Юнги положил руки ему на талию. Тэхён положил ладони на плечи Юнги. — И что дальше? — спросил Тэхён. — Шагай. Они начали двигаться. Медленно, в такт — хотя никакого такта не было. Просто шаг вперёд, шаг назад, полукруг. Тела касались через ткань чистых рубах, и это было странно — после стольких дней грязи и крови. — Ты наступил мне на ногу, — сказал Тэхён. — Извини. — Ничего, — ответил Тэхён. Его голос был тихим, почти сонным, но он продолжал двигаться, переставляя ноги в такт Юнги. Они кружились медленно, почти на месте. Остальные пленники тоже танцевали — кто как умел. Лейла в руках Мехмета и Али двигалась плавно, будто забыв о слепоте. Мей стояла рядом, покачиваясь. Онур сидел, смотрел, но его пальцы отбивали ритм по камню. Сельчук даже не поднял головы. Юнги крепче сжал его талию. Тэхён был слишком худым, слишком горячим — жар не спадал. Красные пятна на его шее, на ключицах пульсировали в такт шагам. — Они растут? — спросил Юнги. — Не знаю. Мне всё равно. — А мне нет. Тэхён поднял глаза. В них не было надежды, но была какая-то странная благодарность. — Знаешь, что я сейчас представил? — спросил он. — Что? — Что мы не в пещере. Что мы на свадьбе. У друзей. Все танцуют, музыка громкая, и мы просто… вышли в центр, потому что никто не смотрит. — А кто женится? — спросил Юнги, продолжая вести. — Не знаю. Может, Мехмет и Лейла. У них неплохо получается. Юнги бросил взгляд в сторону — лысый альфа и слепая омега действительно двигались почти слаженно, будто делали это много раз. Мехмет даже улыбался — впервые за всё время. — А мы тогда кто? — спросил Юнги. — Свидетели, — ответил Тэхён. — Которые танцуют друг с другом, потому что стесняются пригласить кого-то ещё. — Я не стесняюсь. — Я тоже. Но так выглядит красивее. Тэхён положил голову на плечо Юнги. Его лоб был горячим, влажным. — Устал, — сказал он. — Давай сядем. — Нет. Ещё немного. — Тэхён? — позвал Юнги. — М? — Ты засыпаешь. — Нет. Просто прикрыл глаза. Юнги остановился, удерживая Тэхёна за талию. Тот стоял, прислонившись к нему, и не шевелился. — Давай я уложу тебя, — сказал Юнги. — Не хочу лежать. — А что ты хочешь? — Ничего. — Тэхён помолчал. — Постой так. Юнги замер. Тэхён стоял, обняв его за плечи, и дышал ему в шею. Тепло разливалось по телу, и это было странно — после всего холода, после всей боли — чувствовать чужое дыхание как подарок. — Знаешь, — сказал Тэхён, — если бы мы встретились в другой жизни, я бы, наверное, влюбился в тебя. Юнги не ответил сразу. В темноте пещеры, где каждый звук отдавался эхом, а тишина давила на уши, слова Тэхёна прозвучали как самый страшный и самый желанный приговор. — В другой жизни, — повторил Юнги. Голос его был хриплым. — Это далеко. — Для нас — да, — ответил Тэхён, не открывая глаз. — Здесь даже до утра далеко. — А в этой? — спросил Юнги. — В этой жизни что? Тэхён поднял голову, посмотрел на него. В полумраке глаза блестели — не от слёз, от усталости и какой-то странной, почти больной нежности. — В этой жизни, — сказал он, — я просто рад, что ты здесь. И что ты держишь меня за руку. И что мы потанцевали. — Этого мало. — Для меня — достаточно. Тэхён убрал руки с плеч Юнги, но не отошёл. Только взял его ладонь в свои, переплёл пальцы. — Ты не боишься, что я заражу тебя? Пятнами, болезнью, смертью? — Нет. — Зря. Я уже весь гнию изнутри. — Я тоже, — сказал Юнги. — Мы все здесь гнием. Но если гнить, то вместе. Тэхён усмехнулся — криво, одними губами. — Свадебные клятвы в пещере. Романтика. — Заткнись, — сказал Юнги без злости. — Дай хоть помечтать. — Мечтай, — ответил Тэхён, прижимаясь щекой к его плечу. — Я не против. Только не вслух, а то Мехмет опять начнёт. — Я и так слышу, — донёсся из темноты голос лысого альфы. — Вы там, блядь, как в мелодраме. Сначала танцы, потом клятвы, потом, наверное, дети пойдут. — Знаешь, — сказал он, улыбаясь в темноте, — глядя на тебя, я думаю, что любой бы не отказался от красивых детей. Ты ж похож на айдола. Такие гены нельзя просто так терять. Юнги опешил на секунду, потом усмехнулся. — Ты в своём репертуаре. — А что? — Тэхён пожал плечами, прижимаясь щекой к его груди. — Если уж умирать, то с улыбкой. И с мыслью, что мог бы нарожать от тебя с десяток симпатичных малышей. Из темноты раздался хриплый голос Мехмета: — С такой-то рожей, как у тебя, Тэхён, ты бы этих детей только испортил. Айдол бы старался, а ты бы всё испортил. Тэхён не обиделся, только фыркнул. — Моя рожа, Мехмет, последнее, о чём я сейчас волнуюсь. — А зря, — сказал Мехмет. — Дети — это важно. Если уж плодиться, то чтобы красивые были, а не чёрт знает что. — У тебя вообще лысина, — парировал Тэхён. — Какие дети? — А я не собираюсь плодиться, — ответил Мехмет. — Я уже старый. Лейла тихо засмеялась из своего угла. — Мехмет, тебе сорок. Какой ты старый? — Для пещеры — глубокий старик. Меня уже даже трахать перестают, только для крови используют. Мей, новенькая, всхлипнула, но в этом всхлипе уже слышался смех. — Убьете вы меня, — сказала она. — Танцы, свадьбы, дети… Вас тут что, групповой терапией поили? — Нет, — ответил Тэхён. — Нас просто забыли убить. И теперь мы развлекаемся как можем. Он положил голову на грудь Юнги и закрыл глаза. — Не обращай внимания на Мехмета. Он завидует, что у меня есть с кем детей планировать, а у него — нет. — У меня есть кулак, — сказал Мехмет. — Засунь его себе, — ответил Тэхён.***
Тот разговор про детей и свадьбы оказался единственный и последним, когда все смеялись. Наутро Тэхён не смог встать. — Лежи, — сказал Юнги, опуская его обратно на камень. — Я и лежу, — ответил Тэхён. Голос был сухим, с хрипотцой. — Встать не могу. Юнги присел рядом, приложил ладонь к его лбу. Жар не спадал — наоборот, кожа стала почти обжигающей. Дни тянулись серой чередой. Тэхёну становилось хуже с каждым утром. На второй день после того, как он перестал вставать, у него открылась рвота. Чёрная, с кровью. Лейла сказала, что это внутреннее кровотечение. Юнги вытер ему лицо своей рубахой, другой тряпки не было. Тэхён не открывал глаз, только иногда шептал что-то неразборчивое — может, имя, может, молитву. Сектанты в тот день пришли, но только за Юнги. Тэхёна не тронули. Жрец даже не взглянул на него. — Этот уже не жилец, — сказал он. — Оставьте его. Пусть гниёт. На третий день пятна на теле Тэхёна стали багровыми, почти чёрными по краям. Кожа на локтях и коленях начала слезать — как после сильного ожога. Он перестал пить. Юнги смачивал ему губы водой из кувшина, но Тэхён не глотал, вода стекала по подбородку, смешиваясь с кровью. Мехмет принёс каких-то трав, заварил в горячей воде — сектанты иногда оставляли котелок. Напоить Тэхёна не удалось. Он не открывал рот. Сектантов в тот день не было вообще. Никто не пришёл. Колокольчики молчали. Стражники не появились ни утром, ни днём, ни вечером. Пленники переглядывались, но никто не решался выйти из грота — вдруг засада. — Может, их всех убили, — сказал Онур. — Кто? — спросила Мей. — Полиция. Или конкуренты. Какая разница. Нас бросили. На четвёртый день Тэхён перестал реагировать на голос Юнги. Он лежал с открытыми глазами, но в них ничего не было — мутная пелена, как у Лейлы, только слепой он стал не от болезни, а от умирания. Дыхание было редким, с долгими паузами. Юнги сидел рядом, держал его за руку и не плакал. Слёз не было — только пустота. Сектантов не было второй день. Стражники не появлялись. В гроте стояла такая тишина, что слышно было, как падают капли воды с потолка. Пленники начали потихоньку выходить в коридоры — никого. — Они сбежали, — сказал Мехмет, вернувшись из дальнего зала. — В главном алтаре всё разбросано. Двери открыты. — Или их забрали, — сказала Лейла. — Кому мы нужны? Нас бросили умирать. Тэхён лежал на камне, прижавшись щекой к коленям Юнги. Жар не спадал. Юнги сидел, не двигаясь, и чувствовал, как каменный холод поднимается от пола, проникает сквозь тонкие штаны. А потом он почувствовал ветер. Настоящий, живой ветер — прохладный, пахнущий сухой травой и пылью. Он коснулся лица Юнги, пошевелил волосы на затылке. Такого в пещере не бывало никогда. Юнги поднял голову. Воздух тянул откуда-то из темноты, из дальнего угла грота — там, где раньше была просто стена, а теперь зиял пролом. Света не было, но ветер дул оттуда. — Тэхён, — позвал Юнги. — Ты чувствуешь? Тэхён не ответил. Только веки дрогнули, и губы шевельнулись — будто он пробовал воздух на вкус. Юнги осторожно переложил его голову на сложенную тряпку, поднялся. Ноги затекли, но он пошёл к пролому. Стена обрушилась — недавно, по свежим следам. За ней была узкая расщелина, а в конце — серый свет. — Мехмет, — сказал Юнги, возвращаясь. — Где стражники? Мехмет сидел у стены, поднял голову, прислушался. — Не слышу, — сказал он. — Уже давно. — Сектанты? Жрец? — Тоже никого. Юнги посмотрел на пролом, потом на Тэхёна. — Они нас бросили. — Похоже на то, — сказал Мехмет. — Сбежали. — Выход открыт, — сказал Али, который тоже подошёл к пролому и выглянул. — Там каньон. Ни души. Юнги опустился на колени рядом с Тэхёном, взял его за руку. — Мы можем уйти, — сказал он. — Прямо сейчас. — Можем, — ответил Мехмет. — Но куда? Мы в горах. Без карты, без воды, без связи. Тэхён не выдержит дороги. — Я понесу его. — А если они вернутся? Если это ловушка? Юнги замолчал. Лейла, сидевшая в углу, повернула слепое лицо к ним. — Я слышу ветер, — сказала она. — И тишину. Их нет. Но он прав, Мехмет. Если мы уйдём сейчас — заблудимся. Надо ждать. — Чего ждать? — спросил Онур. — Кто-то ведь должен был искать это место. Полиция, военные. Рано или поздно они придут. — Или не придут, — сказал Сельчук. Лейла покачала головой. — Придут. Я чувствую. Они остались в пещере. Юнги не отходил от Тэхёна, поил его водой — Тэхён уже не глотал, вода стекала по подбородку. Дыхание его было редким, с долгими паузами. Юнги сидел, гладил его по волосам и слушал ветер, который тянул из пролома. Часы тянулись медленно. Мехмет и Али дежурили у входа в грот, смотрели в сторону пролома и в главный зал. Никого. Мей плакала тихо, уткнувшись в плечо Онура. Сельчук сидел, закрыв глаза. А потом — звук. Не колокольчики. Не шаги. Гул моторов, далёкий, но приближающийся. — Слышите? — сказал Мехмет. Все замерли. Гул становился громче, к нему добавились крики, хлопки дверей, топот. — Это не они, — сказал Мехмет, вслушиваясь. — Это не сектанты. В главный зал ворвался свет — не факельный, а белый, электрический, режущий глаза после многодневного полумрака. — Полиция! — крикнул кто-то по-турецки. — Всем оставаться на местах! Полицейские в бронежилетах с автоматами рассыпались по залу, заглядывали в гроты. Мехмет поднял руки, показывая, что безоружен. — Здесь! — крикнул он. — Мы здесь, пленники! Юнги не двинулся. Он сидел, прижимая к себе Тэхёна, и смотрел, как к ним бегут люди в форме. — Медиков! — закричал один полицейский, увидев Тэхёна. — Срочно! Тэхёна оторвали от Юнги, уложили на носилки. Юнги попытался встать, но ноги не слушались — он упал на колени, его подхватили под руки. — Ты тоже ранен? — спросил полицейский. — Нет, — ответил Юнги. — Но он… он почти не дышит. — Врачи уже с ним. Пойдём, тебя тоже надо осмотреть. Юнги пошёл, не отрывая взгляда от носилок, которые несли к выходу. Вокруг бегали люди, светили фонарями, кричали по рациям. Он вышел из пещеры. Впервые за много дней. Небо было серым, низким, но это было небо. Ветер дул в лицо — прохладный, живой. Где-то вдалеке выли сирены. Их везли в двух машинах. Тэхёна — в реанимационной, с врачами, с капельницами, с кислородной маской. Юнги — в полицейском микроавтобусе, вместе с Мехметом, Али, Лейлой, Мей, Онуром и Сельчуком. Они сидели на жёстких скамьях, грязные, исхудавшие, в одной одежде — той самой, которую им выдали перед исчезновением сектантов. Никто не говорил. Только Лейла тихо молилась — шевелила губами, перебирала что-то невидимое пальцами. Мехмет смотрел в окно на серое небо. Али обнимал себя за плечи, раскачиваясь вперёд-назад. Мей плакала, уткнувшись в плечо Онура. Юнги сидел, уставившись в пол. В голове было пусто — только одна мысль, тяжёлая, как камень: выживет ли он. В больнице их встретили врачи и медсёстры — много, в белых халатах, с носилками, с каталками. Тэхёна сразу укатили в реанимацию, не дав Юнги даже посмотреть на него. Остальных повели в приёмный покой — раздевать, мыть, осматривать, брать анализы. Юнги не сопротивлялся. Он сидел на пластиковом стуле в коридоре, сжимая в руках бумажный стаканчик с чаем — кто-то сунул ему его, но он не пил. Мимо бегали люди, говорили по-турецки, по-английски, звали полицейских, оформляли документы. Юнги не слушал. Через час пришёл Мехмет. Он был в больничной пижаме — серой, слишком большой. Голова его, лысая и грязная, теперь казалась чистой, вымытой. Он сел рядом, тяжело вздохнул. — Лейлу и Мей положили в женское отделение. Али, Онур и Сельчук — в мужское. Тебя, наверное, куда-то тоже определят. — Я хочу знать, как Тэхён. — Спроси у врачей. — Они не говорят. — Значит, сами не знают. Юнги закрыл глаза. В темноте под веками он всё ещё видел красные пятна, багровые, почти чёрные, и губы Тэхёна — синие, запёкшиеся. Через два часа к ним вышел врач — молодой, усталый, с резиновыми перчатками на руках. — Кто из вас тот, кто всё время был с ним? — спросил он по-английски с сильным акцентом. — Я, — сказал Юнги, вставая. — Он без сознания. Сепсис, полиорганная недостаточность. Мы начали антибиотики, капельницы, очищение крови. Ближайшие сутки критичные. — Он выживет? Врач помолчал. — Шансы есть. Он молодой. Организм борется. Но… мы не можем обещать. — Можно его увидеть? — Нет, пока нельзя. Только когда стабилизируется. Приходите завтра утром. Врач ушёл. Юнги сел обратно на стул. Мехмет положил ему руку на плечо. — Пойдём. Тебе тоже надо лечь. Осмотреться, поесть. — Не хочу. — Надо. Завтра он очнётся, а ты будешь стоять на ногах? Он тебя не узнает, если ты сам упадёшь. Юнги не ответил, но позволил Мехмету увести себя в палату. Пахло лекарствами и чистотой. За окном темнело. Где-то вдалеке выла сирена. — Мы выбрались, — сказал вдруг Али, не поворачиваясь. — Мы правда выбрались. Никто не ответил. Но в палате стало чуть тише. Юнги закрыл глаза и попытался уснуть. Не получалось. Перед глазами стояло лицо Тэхёна — спокойное, почти мёртвое, с красными пятнами на щеках. Он не спал до самого утра. — Репортёры уже у ворот, — сказал Мехмет, глядя в окно. — Полиция их не пускает, но долго не продержатся. — Чего им надо? — спросил Али. — Сенсация. Секта в Каппадокии, жертвоприношения, пленники. Наши лица будут во всех новостях. — А если мы не хотим? — сказала Мей. — А ты хочешь? — Мехмет усмехнулся. — Никто не хочет. Но они всё равно узнают наши имена, найдут родственников. Юнги сидел на кровати, сжимая в руке бумажный стаканчик с остывшим чаем. Он не пил. Смотрел в пол. — Врачи, — сказал он глухо. — Врачи уже видели Тэхёна. Когда его осматривали, медсестра выбежала из реанимации белая как мел. — И что она сказала? — спросил Онур. — Я слышал, как она говорила другой медсестре: «У него там всё уничтожено. Я не знаю, чем они это делали, но это мясо, а не тело». В палате стало тихо. Мехмет сплюнул в угол — привычка, от которой он не мог избавиться. — Значит, врачи в ужасе. А репортёры, когда узнают, будут в ещё большем ужасе. Им такое и не снилось. — Может, не надо им рассказывать? — тихо спросила Мей. — Надо, — сказал Юнги, поднимая голову. — Если мы промолчим, они напишут, что нас просто держали в заложниках. А нас не просто держали. Нас… — он не договорил. — Насиловали, — закончил Мехмет. — Резали, поили, заставляли. Тэхён больше всех пострадал. Если он очнётся и захочет говорить — пусть говорит. А если нет… мы скажем за него. — Как ты себе это представляешь? — спросил Али. — Выйти на камеру и сказать: «У моего друга фарш между ног»? — Да, — ответил Юнги. — Если потребуется. Лейла, сидевшая в углу, повернула слепое лицо к нему. — Тэхён бы этого не хотел. Он всегда был гордым. — Гордость кончается, когда ты два года подряд лежишь с раздвинутыми ногами, — сказал Юнги. — Теперь у него только правда осталась. И мы должны помочь ему её рассказать. Онур вздохнул, потёр лицо ладонями. — Меня, наверное, турки будут спрашивать. Земляки. Стыдно будет. — Стыдно не нам, — сказал Мехмет. — Стыдно тем, кто это делал. И тем, кто молчал. Мей заплакала — тихо, уткнувшись в плечо Онура. Тэхён не открывал глаза. Проходили дни, недели, месяцы. Врачи меняли капельницы, делали перевязки, качали головами. Говорили о «глубокой коме», о «необратимых последствиях», о «надежде». Юнги перестал верить надежде. Он просто сидел рядом, держал тэхёнову руку и смотрел на кардиомонитор. Следствие закончилось быстрее, чем ожидалось. Жреца и сектантов посадили — кого на десять лет, кого на двадцать, кого пожизненно. Юнги давал показания, подписывал бумаги, отвечал на одни и те же вопросы. Ему казалось, что он говорит не о себе — о ком-то другом, кто жил в пещере, кто лежал на плите, кто сжимал в кулаке ржавый гвоздь. — Вы можете вернуться в Корею, — сказал ему сотрудник посольства. — Ваши документы готовы. Билеты оплачены. — А он? — Юнги кивнул на Тэхёна. — Он будет переведён в корейскую клинику, как только позволит состояние. Но пока врачи запрещают транспортировку. — Я подожду. — Вы уже ждали три месяца. Дольше нельзя — аннулируют страховку, визу, всё. Юнги молчал. Мехмет улетел первым. Его мать забрала его в Стамбул, обещала лечить, кормить, ставить на ноги. На прощание он обнял Юнги — крепко, по-медвежьи. — Ты приезжай, если что. Адрес знаешь. — Знаю. — И он… — Мехмет посмотрел на Тэхёна. — Пусть очнётся. Юнги кивнул. Али и Лейла улетели вместе — он вызвался сопровождать слепую омегу до её дома в Германии. Мей, Онур и Сельчук разъехались по своим странам. Палаты опустели. В больнице стало тихо, только сёстры ходили по коридорам и иногда заглядывали в палату Тэхёна. — Вы ещё здесь? — спросила однажды медсестра. — Здесь, — ответил Юнги. — У вас билет на послезавтра. — Знаю. Он не спал последнюю ночь. Сидел на стуле, держал Тэхёна за руку и говорил — тихо, чтобы никто не слышал. — Ты не виноват, что всё так вышло. Я не виноват. Никто не виноват, кроме них. Ты слышишь? Я не знаю, слышишь ли ты. Но если когда-нибудь очнёшься — знай: я в Корее. Я найду тебя. Он замолчал. Тэхён не ответил. Утром Юнги собрал рюкзак — маленький, почти пустой. В нём лежали справки, паспорт и грязная тряпка, которую он когда-то оторвал от своей рубахи, чтобы вытереть Тэхёну лицо. Он не знал, зачем взял её. В дверях палаты он обернулся. Тэхён лежал на кровати, такой же бледный, такой же неподвижный. Капельница капала — ровно, монотонно. — Пока, — сказал Юнги и вышел. В коридоре он столкнулся с Мехметом. Тот пришёл попрощаться, хотя уже прощался в прошлый раз. — Я провожу тебя до аэропорта, — сказал Мехмет. — Не надо. — Надо. Они ехали в такси молча. За окном проплывала Турция — жёлтая, пыльная, чужая. Юнги смотрел на неё и не узнавал. В этой стране он видел только пещеру, алтарь и лицо Тэхёна. — Он очнётся, — сказал Мехмет, когда они подъехали к аэропорту. — Откуда знаешь? — Должен. Юнги вышел из машины. Мехмет обнял его на прощание, хлопнул по спине и ушёл, не оглядываясь. Самолёт взлетел. Юнги сидел у окна и смотрел, как земля становится маленькой, как исчезают горы, дома, дороги. Он думал о Тэхёне — о том, лежит ли тот всё ещё в той же палате, капает ли капельница, слышит ли кто-нибудь его дыхание. Колокольчиков не было. Только гул двигателей и стюардесса, которая спрашивала, что он будет пить. — Чай, — сказал Юнги. Чай был горячим, горьковатым. Юнги пил его маленькими глотками и смотрел в иллюминатор — туда, где на горизонте уже виднелась Корея.***
Belki (Akustik) — Dedublüman
Три месяца. Сто три дня. Две тысячи четыреста семьдесят два часа. Юнги считал. Не специально — само собой получалось. Каждое утро он просыпался, смотрел на телефон и думал: «Не позвонили — значит, жив». Тишина стала его молитвой. Отсутствие новостей — единственным утешением. Он вернулся в Сеул, снял маленькую квартирку в районе Хонде, устроился на склад — та же логистика, те же коробки, те же накладные. Работа была тупой, механической, она не требовала думать. А думать он не хотел. Потому что мысли всегда приводили в одно место — в пещеру, на каменную плиту, к лицу Тэхёна. Иногда по ночам он просыпался от того, что ему казалось — звонят колокольчики. Он вставал, подходил к окну, смотрел на ночной Сеул. Никаких колокольчиков. Только сигналы машин, только голоса пьяных прохожих, только нормальная жизнь, которая шла своим чередом, не зная, что где-то в Турции в больничной палате лежит человек и не просыпается. Юнги ни с кем не общался. Раз в неделю он писал Мехмету в мессенджере. Коротко: «Как он?» Мехмет отвечал: «Без изменений. Врачи говорят, стабильно тяжёлое состояние». На четвёртый месяц Мехмет перестал писать первым. Юнги сам спрашивал. Ответы становились короче: «Всё так же», «Никакой динамики», «Жив». На пятый месяц позвонила медсестра из клиники. Говорила по-английски, сбивчиво, извинялась за беспокойство. Сказала, что в документах Тэхёна указан номер Юнги как контактный. Спросила, может ли он принять решение о транспортировке — корейское посольство наконец выделило квоту, но нужно подписать бумаги. — Он в сознании? — спросил Юнги. — Нет, — ответила медсестра. — Но состояние позволяет перелёт. Специальный борт, врачи в полёте. — Я прилечу. — Нет необходимости. Документы можно отправить по почте. — Я прилечу, — повторил Юнги. Он взял билет на ближайший рейс. Собрал рюкзак — тот же, что и в прошлый раз. В самолёте он не спал. Смотрел в иллюминатор на облака и думал: «А что я ему скажу, если он откроет глаза?» Вопрос остался без ответа. Анкара встретила его холодом. Снег, которого не было в прошлый раз, лежал на крышах, на дорогах, на плечах прохожих. Юнги взял такси до больницы, заплатил, не глядя на счётчик, и вошёл в знакомые двери. Коридоры пахли так же — дезинфекцией, лекарствами, безнадёжностью. Он прошёл к реанимации, постучал. Вышла та же медсестра — молодая, с усталыми глазами. — А, это вы, — сказала она. — Быстро прилетели. — Где он? — Во второй палате. Но сначала подпишите документы. Юнги подписал. Не читая. Рука не дрожала. Потом он вошёл в палату. Тэхён лежал на кровати. Такой же бледный, такой же неподвижный. Но что-то изменилось. Юнги не сразу понял что. Присмотрелся — трубки. Их стало меньше. И капельница стояла другая, не та, что в прошлый раз. — Ему лучше? — спросил Юнги. Медсестра помолчала. — Мы перевели его из реанимации в обычную палату две недели назад. Состояние стабильное. Но сознание не возвращается. — Как долго он может так лежать? — Годами. Или никогда не очнуться. Мы не знаем. Юнги подошёл к кровати, сел на стул. Тот же стул, на котором он сидел месяцы назад. Взял Тэхёна за руку. Рука была тёплой — теплее, чем в прошлый раз. — Привет, — сказал он. — Я вернулся. Тэхён не ответил. Юнги сидел, гладил пальцы Тэхёна и рассказывал. О Сеуле, о снеге, о работе, о том, как купил себе халат — белый, махровый, как тот, о котором Тэхён мечтал в пещере. И шампунь. С запахом яблока. — Я тебе привёз, — сказал Юнги. — В рюкзаке. Когда очнёшься, помоешь голову. Тэхён лежал неподвижно. Только грудь поднималась и опускалась — ровно, спокойно, как у спящего. Юнги пробыл в Анкаре три дня. Сидел в палате, выходил только в туалет и за едой. Разговаривал с Тэхёном, читал ему вслух новости, включал на телефоне музыку — ту, которую сам слушал в поездках. Тэхён не реагировал. Но Юнги казалось, что иногда его пальцы чуть сжимаются в ответ. Или ему просто хотелось так думать. На четвёртый день пришёл Мехмет. Он потолстел, оброс щетиной, но глаза остались теми же — усталыми, насмешливыми, живыми. — Вижу, ты снова здесь, — сказал он, обнимая Юнги. — Вижу, ты снова не побрился, — ответил Юнги. Мехмет усмехнулся, сел на соседний стул, посмотрел на Тэхёна. — Ничего не изменилось. — Изменилось. Он перестал худеть. Врачи говорят, организм начал бороться. — Это хорошо? — Не знаю, — ответил Юнги. — Может, да. Может, нет. Они сидели молча. Мехмет взял Тэхёна за другую руку — осторожно, как хрупкую вещь. — Ты слышишь нас, упрямец? — сказал он громко. — Мы тут за тебя жизнь свою тратим. А ты спишь. Не стыдно? Тэхён молчал. — Ладно, — вздохнул Мехмет. — Спи дальше. Всё равно делать тут больше нечего. Он пробыл час, потом ушёл по делам. На прощание обнял Юнги, сказал: «Ты не лети пока. Побудь с ним». Юнги остался. На пятый день в палату вошла Лейла. Он не сразу узнал её — слепая омега выглядела иначе. Она поправилась, волосы её были чистыми и расчёсанными, вместо грязных тряпок на ней была простая, но опрятная одежда. Шла она, опираясь на трость, но уверенно. — Юнги? — спросила она, остановившись в дверях. — Я здесь, — ответил он. — Я почувствовала. Ты пришёл. И Тэхён здесь. Я знаю. Я всегда знаю, когда вы рядом. Она подошла, села на край кровати, провела рукой по лицу Тэхёна — нежно, как мать. — Ты похудел, — сказала она. — Но я слышу твоё сердце. Оно бьётся. Значит, ты не сдался. Тэхён лежал неподвижно. Но на его губах — может, показалось, может, нет — промелькнула тень улыбки. Лейла осталась на ночь. Сидела в кресле, иногда вставала, поправляла одеяло, гладила Тэхёна по голове. Юнги не спал. Смотрел на них обоих и думал, как странно устроена жизнь — в пещере они были жертвами, а здесь, в больничной палате, стали семьёй. На шестой день случилось то, чего Юнги ждал и боялся. Он сидел, держа Тэхёна за руку, и рассказывал про халат — про то, как выбирал его в магазине, как перебирал пушистые полотенца, как продавщица смотрела на него странно, потому что он нюхал шампуни и долго не мог выбрать запах. — В итоге взял яблочный, — сказал он. — Как ты хотел. И ещё один, с корицей — для себя. Думал, будем мыть голову вместе. Ты яблочным, я корицей. Он замолчал, потому что услышал — дыхание Тэхёна изменилось. Стало глубже. Неровнее. — Тэхён? — позвал он. Никакой реакции. Только веки дрогнули — один раз, второй. Юнги встал, нажал кнопку вызова медсестры. Вбежал врач, медсестры, начали проверять рефлексы, смотреть зрачки, что-то говорить по-турецки. Юнги ничего не понимал. — Он приходит в себя, — сказал врач наконец по-английски. — Медленно, но процесс идёт. Может открыть глаза через несколько часов. А может через несколько дней. Мы не можем предсказать. — Я останусь, — сказал Юнги. — Вы и так здесь уже шестой день. — Я останусь, — повторил он. Он сидел у кровати, не отходя, не спуская глаз с лица Тэхёна. Тот дышал ровнее, но не просыпался. Лейла читала молитву — тихо, на турецком, не открывая невидящих глаз. Али прислал сообщение: «Молюсь за вас обоих». Мехмет обещал приехать утром. Ночь тянулась долго. Юнги боролся со сном, но в конце концов веки сомкнулись, голова упала на край кровати, и он провалился в чёрную, бездонную темноту. А утром, когда свет из окна упал на лицо Тэхёна — он открыл глаза. Юнги проснулся от того, что кто-то гладил его по голове. Сонно, не сразу сообразив, где он, он поднял лицо. И встретился взглядом с парой тёмных, мутных, но живых глаз. — Ты… — прошептал Юнги. — Я, — ответил Тэхён. Голос был сухим, слабым, едва слышным. Но он был. Тэхён смотрел на него. Долго. Моргнул — медленно, как после долгого сна. — Юнги, — сказал он. — А где мой шампунь? Юнги не заплакал. Он сидел, глядя на Тэхёна, и чувствовал, как из груди уходит что-то тяжёлое — боль, страх, отчаяние. Уходит не до конца, потому что впереди ещё долгий путь. Но теперь, когда Тэхён смотрел на него, это казалось возможным. — В рюкзаке, — ответил он. — Я принёс. — Вымой мне голову, — сказал Тэхён. — Потом. Сейчас я ещё посплю. Только не уходи. — Не уйду, — сказал Юнги. Он взял Тэхёна за руку, сжал её — крепко, как тогда, в пещере. Тэхён вздохнул и закрыл глаза. Он проспал несколько часов. Юнги не отходил. Лейла принесла воды, Мехмет заглянул, увидел, что Тэхён спит, и тихо вышел. А когда Тэхён открыл глаза снова — уже к вечеру — в них было что-то другое. Не мутная пелена комы, не усталость. Какая-то странная, почти пугающая ясность. — Юнги, — сказал он. — Я знаю. — Что знаешь? — Что я умираю. Юнги хотел возразить, сказать, что врачи обещали, что организм борется, что шансы есть. Но Тэхён смотрел на него так спокойно, что ложь застряла в горле. — Откуда ты знаешь? — спросил Юнги. — Чувствую. Внутри всё… останавливается. Медленно. Как будто кто-то тушит свет, комнату за комнатой. Он помолчал, потом добавил: — Но сейчас, пока я говорю с тобой, мне не больно. И это уже подарок. Юнги сжал его руку. Пальцы Тэхёна были тёплыми, но слабыми. — Не говори так. Ты очнулся. Ты будешь жить. — Не буду, — ответил Тэхён без горечи. Просто констатируя факт. — Я слишком долго был почти мёртвым. Организм устал. И я устал. Он повернул голову к окну. За окном темнело, снег падал на подоконник. — Ты помоешь мне голову? — спросил он. — Пожалуйста. Прямо сейчас. — Ты слаб. Тебе нельзя вставать. — Не надо вставать. Принеси тазик, воду. Я буду лежать. Ты будешь мыть. Юнги позвал медсестру. Та сначала отказалась — режим, постельный режим, нельзя. Но когда Тэхён посмотрел на неё, она сдалась. Принесла тазик, тёплую воду, полотенце. Юнги достал из рюкзака бутылёк. Яблочный шампунь. Открыл, понюхал — пахло зелёными яблоками, детством, чем-то невозвратным. — Закрой глаза, — сказал он. Тэхён закрыл. Юнги намочил его волосы — осторожно, чтобы вода не залила лицо. Плеснул шампунь на ладонь, начал втирать в спутанные, грязные пряди. Волосы были тонкими, тусклыми — болезнь сделала своё дело. Но когда Юнги массировал кожу головы, Тэхён выдохнул — долго, с наслаждением. — Хорошо, — прошептал он. — Очень хорошо. Юнги мыл его голову, смывал пену, мыл снова. Вода в тазике становилась мутно-серой. Он не торопился. Тэхён лежал с закрытыми глазами, и его лицо — впервые за всё время — было по-настоящему спокойным. — Знаешь, — сказал Тэхён, не открывая глаз, — когда я был маленький, мама мыла мне голову точно так же. В кухне, над раковиной. Я терпел, потому что шампунь щипал глаза. А сейчас не щиплет. — Потому что глаза закрыты, — сказал Юнги. — Нет, — ответил Тэхён, не открывая глаз. — Потому что я счастлив. Юнги замолчал. Продолжал мыть, перебирая пряди пальцами. В палате было тихо, только вода капала в тазик. Когда он закончил, вытер волосы полотенцем, укутал голову Тэхёна в сухую ткань. Тот открыл глаза и посмотрел на него — долгим, странным взглядом. — Спасибо, — сказал он. — Теперь пахнет яблоками. Как в той жизни, которой у меня не было. — Будет, — глухо сказал Юнги. — Будет жизнь. Тэхён покачал головой — чуть-чуть, едва заметно. — Нет. Не будет. Но это ничего. Я успел. — Что ты успел? — Понять, что не зря жил. Что были люди, которые держали меня за руку. Ты, Лейла, Мехмет. Даже этот ворчливый старик. Вы были со мной. Он перевёл дыхание — тяжело, с присвистом. — Юнги, ты не бойся. Смерть — это просто конец боли. Я уже почти не чувствую тела. Только запах яблок и твои пальцы в моих волосах. Этого достаточно. Юнги хотел что-то сказать, но не мог. Горло сжалось. — Помнишь, в пещере? — спросил Тэхён. — Я спросил про погоду в Корее. А ты ответил. Для меня это было как глоток воздуха. Ты принёс мне мир, когда вокруг был только ад. — Не говори так, будто прощаешься, — выдавил Юнги. — А я и прощаюсь. Но не грусти. Я наконец-то лягу спать и не проснусь. Без колокольчиков. Без криков. Без рук. Тэхён замолчал. Дышал часто, поверхностно. Его пальцы слабо сжали руку Юнги. — Знаешь, — сказал он, глядя в потолок, — я боялся умирать. В пещере, когда они брали меня на алтаре, я иногда молил бога, который у них там, чтобы он просто забрал меня. Но он не забирал. Он хотел, чтобы я страдал. А теперь, когда пришло время, я не боюсь. Странно. — Почему не боишься? — спросил Юнги, хотя знал, что от ответа будет больно. — Потому что ты здесь. Ты держишь меня за руку. И пахнет яблоками. Я ухожу не один. Юнги не выдержал. Наклонился, уткнулся лбом в плечо Тэхёна и замер. Не плакал — просто не мог поднять голову. — Не уходи, — прошептал он в больничную пижаму. — Ты обещал. Ты сказал: «Не уходи», и я не ушёл. А теперь ты уходишь. — Прости, — ответил Тэхён. — Я не хотел. Но обещать не умереть я не могу. — Плохо, — сказал Юнги. — А по-другому никак. Тэхён откашлялся. Кровь выступила на губах — тонкая алая полоска. Юнги сел ровно, взял его руку в обе ладони. Тэхён закрыл глаза. Ресницы его дрожали, как у ребёнка, который вот-вот заплачет, но слёз не было. — Спой что-нибудь, — попросил он. — Если умеешь. Если нет — просто говори. Юнги замер. Он не умел петь. Но он начал говорить — тихо, ровно, без пауз. — Мы с тобой на море. В Пусане. Тёплый песок, вода прозрачная. Ты лежишь на полотенце, волосы мокрые, пахнут яблоком. Я рядом. Я купил нам мороженое — тебе ванильное, мне шоколадное. Ты смеёшься, потому что я испачкал нос. Он говорил, а Тэхён слушал с закрытыми глазами. Иногда кивал. Иногда улыбался. — Потом мы идём к набережной, садимся на парапет. Ты смотришь на закат. Ветер треплет твои волосы, и я поправляю их рукой, а ты говоришь: «Отстань, мне и так хорошо». Но я всё равно поправляю, потому что не могу иначе. Юнги замолчал. Дыхание Тэхёна стало реже. Грудь поднималась с большими паузами. — Тэхён? — позвал он. Тэхён открыл глаза. В них уже не было силы — только тёплая, усталая благодарность. — Красивое море, — прошептал он. — Я его вижу. Он улыбнулся — той самой улыбкой, которой улыбался в пещере, когда спрашивал про погоду. Тонкой, измученной, но живой. — Спасибо, что показал, — сказал Тэхён. — Я не показывал, — ответил Юнги. — Я просто рассказал. — А я увидел. Значит, показал. Пальцы Тэхёна разжались. Он перевёл взгляд на окно — там всё ещё падал снег, белый, тихий. — Юнги, — сказал он, — закрой окно. Холодно. Юнги встал, подошёл к окну. Стекло было запотевшим. Он провёл по нему ладонью, выглянул наружу. Внизу, под фонарём, кружились снежинки. — Закрыл, — сказал он, возвращаясь к кровати. На самом деле он не закрыл. Просто не хотел, чтобы Тэхён видел, как он плачет. Потому что слёзы наконец пришли. — Не плачь, — сказал Тэхён, словно почувствовал. — Ты же сильный. Сильнее меня. — Я не сильный, — ответил Юнги, вытирая лицо рукавом. — Сильный. Ты выжил. Ты вернулся. Ты принёс шампунь. Это всё — сила. Тэхён замолчал надолго. Дышал — пауза, вдох, пауза. Юнги считал эти вдохи. Пятнадцать в минуту. Десять. Семь. — Тэхён, не засыпай, — попросил он. — Я не засыпаю, — сказал он. — Я просто… закрыл глаза, чтобы лучше слышать. — Что слышать? — Твой голос. Твоё дыхание. Снег за окном. Я никогда раньше не слышал снег. В пещере было тихо, но там не было снега. Только капли воды. А здесь — снег. Ты слышишь? Юнги прислушался. Сквозь стекло — едва уловимый шорох, будто кто-то проводил пальцем по шёлку. — Слышу, — сказал он. — Красивый звук, — прошептал Тэхён. — Как будто кто-то шепчет имена. — Чьи имена? — Наверное, тех, кто ушёл раньше. Лейла рассказывала, что снег — это голоса умерших. Они возвращаются, чтобы попрощаться. Юнги ничего не ответил. Он смотрел на лицо Тэхёна — бледное, прозрачное почти, как тот снег за окном. — Ты устал, — сказал Юнги. — Устал. Но мне не больно. Это главное. Рука Тэхёна совсем ослабла. Пальцы больше не сжимались — просто лежали в ладони Юнги, как сухие листья. — Знаешь, — сказал Тэхён, — я думал, что смерть — это темнота. А она — свет. Очень далёкий, но я его вижу. — Не смотри туда, — попросил Юнги. — Смотри на меня. — Смотрю. Он действительно смотрел. Прямо, спокойно, без страха. В его глазах горел тот самый далёкий свет, о котором он говорил. — У тебя красивое лицо, — сказал Тэхён. — Я говорил тебе в пещере? Ты похож на айдола. — Говорил. — Я не врал. Тэхён улыбнулся. Улыбка его стала прозрачной, почти невидимой. Он замолчал. Дыхание его стало совсем редким. Юнги считал: вдох — пауза. Вдох — пауза. — Тэхён? — М? — Ты меня слышишь? — Слышу. Но мне пора. Его грудь поднялась в последний раз — медленно, почти невесомо. И опустилась. И больше не поднялась. Монитор за спиной Юнги залился протяжным, ровным звуком — линия, прямая, как горизонт на море, о котором они мечтали. Юнги не обернулся. Он сидел, сжимая похолодевшую руку Тэхёна, и смотрел ему в лицо. Лицо было спокойным. Молодым. Исхудавшим, но без гримасы боли — будто он просто уснул после долгой, трудной дороги. В палату вбежали врачи, медсестры. Кто-то пытался отстранить Юнги, но он не отпускал. Кто-то кричал по-турецки. Кто-то выключил монитор, потому что он больше не нужен был. Юнги не помнил, как вышел из палаты. Мехмет вёл его за плечо, Лейла шла сзади, слепая, но уверенная, как будто знала дорогу в морг лучше, чем кто-либо. Лифт пахнул хлоркой и чем-то кислым. Двери открылись в подвал. Белый свет, плитка на стенах, тишина, нарушаемая только гулом вентиляции. — Вы можете остаться, — сказал санитар, когда тело Тэхёна переложили на металлический стол. — Но подготовка к транспортировке займёт время. Лучше приходите утром. — Я помогу, — сказал Юнги. Санитар поднял брови. Он привык, что родственники не хотят смотреть, не то что участвовать. — Это необязательно. — Я знаю. Можно? Санитар пожал плечами, протянул резиновые перчатки, марлевые салфетки, таз с тёплой водой, мыло — простое, хозяйственное, без запаха. — Руки сначала вымойте. Юнги вымыл руки. Надел перчатки. Подошёл к столу. Тэхён лежал на спине, прикрытый простынёй до подбородка. Глаза закрыты, рот сомкнут. Лицо заострилось, но было умиротворённым. Санитар отошёл к стене, достал планшет, начал что-то заполнять. Оставил их вдвоём. Юнги опустил простыню. Тело омеги было худым, почти прозрачным. Красные пятна, которые при жизни расползались по коже, теперь стали тёмно-фиолетовыми, почти чёрными. Между ног — впадина, складки, рубцы. Всё чисто, вымыто, но следы тех двух лет нельзя было смыть. Он взял салфетку, намочил в тёплой воде, добавил мыла. Начал с правой руки. Поднял её — безжизненную, тяжёлую, с длинными пальцами. Провёл салфеткой по каждому пальцу, по ладони, по запястью. Ногти были синими, ломкими. Он мыл осторожно, как будто Тэхён мог почувствовать боль. Левая рука. Та, которой он касался его в темноте пещеры. Юнги задержал ладонь на своей, вложил свои пальцы между пальцами Тэхёна — холодными, жёсткими, уже неживыми. Сжал на секунду. Потом продолжил мыть. Плечи. Ключицы. Шея. На шее — следы верёвок, тонкие, белесые на синюшной коже. Грудь. Выступающие рёбра. Между рёбрами — впадины. Соски бледные. Он мыл грудь круговыми движениями, как когда-то, когда Тэхён болел в пещере, а он вытирал его пот той самой тряпкой. Живот. Впалый. Таз. Бёдра. Внутренняя сторона бёдер — самая страшная часть. Там, где кожа тонкая, просвечивают багровые сосуды, а между ног зияет рана, зашитая наспех ещё в больнице. Швы чёрные, неровные. Юнги мыл бёдра, не глядя на промежность. Или глядя, но не позволяя себе отворачиваться. Тэхён не отворачивался, когда его насиловали. Юнги не отвернётся теперь. Ноги. Колени с твёрдыми мозолями — от стояния на каменном полу. Голени, щиколотки, ступни. Пальцы ног — длинные, как на руках. Юнги мыл каждый палец, каждую подушечку. Тэхён ходил босиком по пещере. Теперь он никуда не пойдёт. — Голову нужно помыть, — сказал санитар из угла, не поднимая головы от планшета. Юнги кивнул. Волосы Тэхёна были мягкими, пахли яблоками — тот самый шампунь, который он привёз из Кореи, впитался в кожу головы, пережил смерть. Юнги намочил их, провёл пальцами, массируя, как тогда, в больнице, когда Тэхён ещё мог чувствовать. Смыл мыло. Прополоскал. Вытер полотенцем. «Спасибо, — вспомнились ему слова Тэхёна. — Теперь пахнет яблоками. Как в той жизни, которой у меня не было». Юнги не ответил ему тогда. Ответил сейчас — мысленно, глядя на чистое, спокойное лицо: «Была жизнь. И ты в ней был. И я был». — Теперь можно повернуть, — сказал санитар. Юнги перевернул тело на бок. Спина. Поясница. Ягодицы. На спине — следы от ударов, старые, белые, как шрамы. Он мыл спину, проводя салфеткой вдоль позвоночника, чувствуя каждый позвонок. Ягодицы. Между ними — та же рана, зашитая. Юнги мыл быстро, не задерживаясь. — Всё, — сказал он. — Я закончил. Санитар подошёл, посмотрел на тело, на воду в тазу — мутную, розоватую. Кивнул. — Хорошо. Теперь оденем. Он принёс одежду — простую, хлопковую, белую. Трусы, майку, штаны, рубаху. Всё слишком большое, чтобы легко надеть на похудевшее тело. Юнги надел на Тэхёна трусы — осторожно, не касаясь лишнего. Майку — приподнял тело, просунул руки в рукава, расправил ткань на груди. Штаны — дёрнул вверх, затянул пояс. Рубаху — поверх майки, на пуговицах. Санитар расчесал волосы Тэхёна — тонкие, тусклые, но чистые и пахнущие яблоками. Уложил их, закрывая лоб. Потом сложил руки на груди, правую поверх левой. — Прощайтесь, — сказал он. — Через час придут забирать. Юнги стоял, глядя на Тэхёна. Тот был похож на куклу — чистый, причёсанный, одетый. Только лицо было живым — бледным, но умиротворённым. Как будто он просто спал. — Спи, — сказал Юнги. — Больше никто тебя не тронет. Он наклонился и поцеловал Тэхёна в лоб. Губы коснулись холодной, гладкой кожи. Ничего не почувствовал. Кроме яблочного запаха, который остался навсегда. Потом повернулся и вышел из морга, не оглядываясь.
