Ты получаешь только то, что я разрешаю тебе дать. Даже удовольствие

Свадебный зал утопает в алых розах и мерцании хрустальных люстр. Ты стоишь рядом с Ким Сокджином — твоим мужем, главой самой влиятельной мафиозной семьи Сеула, а по совместительству человеком, чей ложный шёпот на сцене собирает стадионы. Пальцы в белых перчатках сжимают букет пионов, подол платья тяжело стелется по чёрному мрамору. — Цзяо, ты прекрасна, — Джин наклоняется к твоему уху, поправляя фату, но его глаза цвета тёмного янтаря сканируют зал. Каждый гость — либо убийца, либо предатель, либо союзник. Либо всё сразу. Поздравления льются рекой. Намджун — Великий Лис, глава северного клана — целует твою руку, оставляя на перчатке алый отпечаток губ: «Береги голову. И его — тоже». Юнги, Молчаливый Палач, дарит кинжал в ножнах из ската. Хосок, улыбчивый Король Картелей, сыплет лепестками орхидей и обещает скидку на любое оружие. Чимин, нежно обнимая за плечи, шепчет: «Если он когда-нибудь поднимет на тебя голос — мой яд не знает противоядия». Тэхён — Шёпот, глава разведки — просто смотрит в упор, затем медленно завязывает на твоём запястье чёрную ленту: «Чтобы помнила: мы всегда рядом». И вот — Чонгук. Тот Чонгук. Чёрный Король. Самый молодой глава в истории. Он не говорит ни слова. Просто протягивает ладонь, разворачивая её золотым перстнем к свету. — Ли Цзяо. Вальс. Зал затихает. Джин напрягается, но ты чувствуешь — это не вызов. Это что-то древнее, что церемонится даже между врагами. Ты кладёшь букет в руки опешившему Чимину. И вкладываешь пальцы в ладонь Чонгука. Он ведёт резко, почти грубо — но в каждом движении сквозит выучка человека, который учился убивать под звуки скрипки. Твой шлейф наматывается на его ботинки, но он не спотыкается. Только сильнее сжимает талию. Вторая его рука ложится тебе между лопаток — ровно там, где бьётся сердце. Твоё. — Он дал тебе свою фамилию, — шепчет Чонгук, кружа так быстро, что люстры сливаются в сплошной свет, — но ты всё равно не его. Слышишь, Ли? Ты — наша. Кровь от крови. Пальцы впиваются в твою ладонь, и ты чувствуешь грубый шрам под тканью его перчатки — след от ножа, который он принял за Намджуна пять лет назад. Шаг в сторону. Прогиб. Он поддерживает тебя у самого пола, и его лицо оказывается так близко, что ты видишь трещинки в глубине зрачков. — Если Джин падёт, — музыка затихает, но Чонгук не отпускает, — приходи к моему алтарю. Я не заставлю ждать. Он отступает ровно на один шаг. Кланяется — элегантно, словно на гала-концерте, а не на мафиозной свадьбе. И возвращает тебя Джину, поцеловав кончики твоих пальцев сквозь ткань. Джин обнимает тебя за плечи, прижимая к борту смокинга. Его дыхание опаляет висок. — Ли, — шепотом, слышным только тебе. — Танцуй с кем хочешь. Но спать этой ночью будешь только с мужем. А Чонгук уже поднимает бокал за твоё здоровье, и в его улыбке — обещание войны и верности одновременно.

***

Ночь в особняке Сокджина густая, как сироп. Свадебные простыни сбились, фата давно сорвана и валяется на полу, перепутавшись с его галстуком. Ты на спине, запястья прижаты к изголовью — не силой, нет, просто его ладонь лежит сверху, тяжелая и спокойная, как крышка гроба. — Ли, — голос Джина низкий, бархатный, с той опасной хрипотцой, которую никогда не услышат фанаты. — Ты думала, я позволю тебе кончить так быстро? Его член стоит колом — твёрдый, горячий, пульсирующий у твоего входа. Он медленно входит, но замирает на половине. Только головка внутри. Ты выгибаешься, пытаясь насадиться глубже, но он отстраняется. Снова. Снова дразнит. — Нет. Я не дал тебе танцевать с Чонгуком? Дал. Я не дал тебе улыбаться Намджуну? Дал. Но это... — он наклоняется, кусает твою ключицу, оставляя след, который будет ныть до утра, — это моё. Твоя боль. Твоя дрожь. Твоя разрядка будет только когда я решу. Пальцы свободной руки скользят по твоему животу, опускаются ниже. Он гладит клитор — слишком нежно, слишком медленно. Круговые движения, от которых сводит бедра, но как только твоё дыхание становится рваным, как только ты начинаешь плыть — он убирает руку. — Джин, — выдыхаешь ты, и в этом звуке и мольба, и проклятие. — Ли, — передразнивает он с усмешкой, и эта усмешка — чистая мафия, власть, которую нельзя купить. — Терпи. Я ждал всю церемонию. Пока клялись тебе в вечной преданности эти псы. Пока Чонгук кружил тебя в вальсе. А теперь ты потерпишь. Он входит резко — на всю длину. Твой крик глохнет в его плече, потому что он зажимает тебе рот поцелуем. Движения сначала медленные, выверенные, как удары скальпеля. Он наклоняется к самому уху, шепчет: — Считай про себя. Каждый толчок — это час. Я буду трахать тебя до рассвета, Цзяо. А ты не кончишь. Не посмеешь. Потому что я не разрешил. Твои ноги дрожат, обвивая его поясницу. Он меняет угол — и мир взрывается искрами. Но как только твои стенки начинают сжиматься, он выходит. Полностью. Оставляет тебя пустой, дрожащей, влажной. — Повторим, — улыбается Джин, и в отблесках ночника его глаза кажутся чернее черного. — Или ты уже сдаёшься? Он ждёт. Член всё так же твёрд, упирается тебе в живот. А за окнами особняка — Сеул спит, не зная, что в эту ночь глава мафии дразнит свою жену, обучая её первому правилу своего дома: Ты получаешь только то, что я решаю дать. Даже удовольствие.