Мятный чай и макароны

      Они сидели на крыше восточной башни, хотя сидеть там было запрещено ещё при Дамблдоре, а теперь, при МакГонагалл, запрет стал чем-то вроде мемориальной доски — никто не снимал, но и не проверял. Гермиона нашла это место в октябре, случайно, когда убегала от запаха свежей краски в коридорах. Драко пришёл позже, уже в ноябре, когда увидел её силуэт снизу и подумал, что она прыгнет. Она не прыгала. Она просто сидела, свесив ноги через карниз, и считала звёзды, которых не было.       Сейчас был апрель. Ветер нёс запах дождя и чего-то цветущего — магнолий, может быть, или лжемагнолий, которые Слизнорт выращивал в оранжерее и которые цвели не по сезону, потому что он убеждал их, что они на юге Франции. Гермиона сидела, прислонившись спиной к мокрой от росы грифонной статуе, и держала в руках пергамент — список вакансий Министерства, который ей дала Минерва.       — Ты всё ещё думаешь о Департаменте магического правопорядка? — спросил Драко, не оборачиваясь. Он смотрел вниз, на озеро, которое было чёрным и неподвижным, как лужа чернил.       — Я думаю о том, что они предлагают стажировку с проживанием в Лондоне, — она не поднимала глаз от пергамента. — Маггловский Лондон. Район Брикстон.       — Брикстон. — Он произнёс это так, будто пробовал на вкус, растягивая гласные. — Там водятся маглы.       — Там живут маглы, Драко. «Водятся» — это про крыс.       — Я знаю, что про крыс. — Он наконец обернулся, и в его глазах заплясали бесенята. — Но ты не поверишь, Грейнджер, некоторые из них выглядят точно так же. Я видел одного на вокзале Кингс-Кросс, он ел сэндвич с яйцом, и, клянусь Мерлином, у него были усы как у тех крыс, что мы превращали в бокал на третьем курсе.       Она прыснула, прикрывая рот ладонью. Это было их общее — они научились шутить о войне, о прошлом, о страхах, превращая их в безобидные искры, которые не обжигали, а только немного щекотали.       — Я нюхал твою стряпню, — продолжал он, наслаждаясь её смехом. — Ты готовишь как магл.       — Я готовлю как человек, у которого нет эльфа на кухне, — она подняла бровь, принимая вызов. — В отличие от некоторых, кто до шестнадцати лет думал, что тосты появляются из воздуха.       — Они появляются! — он картинно возмутился. — Если правильно попросить. Это называется «магия», Грейнджер, слышала о такой?       — О, правда? И как же ты просишь? «О великий тостер, яви мне свою хрустящую мощь»?       — Примерно так, — он усмехнулся, и его лицо, обычно собранное и отстранённое на людях, стало мягким, почти мальчишеским. — Только с меньшим пафосом. Малфои не унижаются перед бытовой техникой.       Они замолчали, всё ещё улыбаясь. Ветер трепал её волосы, и он, не думая, протянул руку и заправил выбившуюся прядь ей за ухо. Это было мимолётно, почти незаметно, но она замерла, а он отдёрнул руку, будто обжёгся. На публике они были просто... знакомыми? Друзьями? Никто не знал. Никто не должен был знать. Слишком много глаз и осуждения.       — И что там, в Брикстоне? — он отодвинулся на расстояние вытянутой руки. — Трёхкомнатная квартира с видом на канализацию?       — Однокомнатная квартира с видом на стену, — она поправила. — Зато своя. Без соседей-однокурсников, осуждающих портретов, без гостиных, где кто-то всегда плачет.       — Звучит как мечта, — он вздохнул. — У тебя есть деньги?       — Стипендия. Плюс стажировка. Ты знаешь, я могу быть экономной.       — Ты можешь быть пугающе экономной, — он кивнул.       Они сидели молча, пока небо не стало темнее. Дождь начался без предупреждения, и они не ушли, хотя промокли за минуту. Но сегодня всё было иначе. Сегодня Драко не сидел, сжимаясь от каждого шороха. Он стянул с себя мантию и накинул ей на плечи, хотя сам остался в одной рубашке.       — Ты простудишься, — сказала она.       — Я слизеринец, Грейнджер. У нас иммунитет к простуде. И к совести, — он усмехнулся. — И к твоим лекциям о пневмонии.       — Я не читаю лекции.       — Ты читаешь лекции даже во сне. Прошлой ночью ты бормотала о магических грибах.       Она покраснела, но не отвела взгляда. Они провели вместе уже много ночей — не в одной постели, нет, в Выручай-комнате, в заброшенных классах, где их никто не мог найти. Говорили до рассвета. Иногда просто сидели в тишине. Это было их убежище.       — Ты пойдёшь? — спросила она вдруг.       — Куда?       — В Лондон. Ко мне. — Она сказала это тихо. — Не как... не навсегда. Просто — посмотреть. Проверить, сможешь ли.       Он смотрел на неё. Дождь стекал по его лицу, по светлым волосам, которые прилипли ко лбу, но он не поправлял их.       — Я хотел предложить другое, — сказал он медленно. — У меня есть деньги. Мы могли бы снять что-то больше. Не этот твой... чулан с видом на стену.       — Это не чулан, это квартира.       — Грейнджер, я видел чуланы больше, чем твоя квартира. И я не шучу. У нас в поместье был чулан для мётел, и он был размером с гостиную Слизерина.       — Тем более, — она упрямо вздёрнула подбородок. — Мы договорились. Мы начинаем с начала. Без денег твоей семьи. Без влияния моих друзей. Только мы.       — Я знаю, — он вздохнул. — И я уважаю это. Даже если твоя бережливость — это форма безумия.       — Это не безумие, это принцип.       — У тебя все принципы — форма безумия, — он улыбнулся, но тут же стал серьёзным. — Я не шучу, Гермиона. Я приду. Но если я приду — я останусь. Я не умею приходить и уходить. Я умею только... — он запнулся. — Только оставаться. Или не приходить вообще.       — Тогда останься, — она сжала его пальцы под мантией. — Или не приходи. Но не обещай того, чего не сможешь.       — Я не обещаю, — он сказал это так тихо, что она едва расслышала под шумом дождя. — Я просто... хочу. Очень хочу.       Они просидели на крыше до темноты, прижавшись плечом к плечу, укрытые одной мантией. Потом спустились отдельно — она первой, он через десять минут. На следующий день в Большом зале он прошёл мимо неё и бросил, не глядя: «Грейнджер, у тебя чернила на щеке. Ты выглядишь как третьекурсница». Она фыркнула в тыквенный сок, а Джинни Уизли подавилась тостом. Никто ничего не заподозрил.

***

      Он пришёл в июне, через неделю после выпуска. Квартира в Брикстоне была меньше, чем она описывала — не однокомнатная, а скорее полукомнатная, с кухней, которая была одновременно прихожей, и ванной, в которой можно было повернуться только если дышать в потолок. Но окно выходило на внутренний двор, а не на стену, и там росло дерево — настоящее, маггловское, с листьями, которые шуршали, когда ветер дул с севера.       — Ты сняла это сама? — спросил он, стоя в дверях с чемоданом, который был меньше, чем она ожидала.       — Через маггловского агента. Он думал, что я француженка.       — Ты не похожа на француженку, — он поставил чемодан и огляделся. — Ты похожа на человека, который решил жить в коробке из-под обуви.       — Это уютная коробка! — возмутилась она.       — Это коробка, Грейнджер. Уютная, спору нет, но коробка. — Он стукнул пальцем по стене. — Тут даже чары расширения не помогут. Пространство сопротивляется.       — Ты уже жалеешь?       Он обернулся к ней. Она стояла у окна, нервно теребя край футболки — маггловской, с какой-то нелепой надписью, которую она купила только из-за цвета. Её волосы, всё ещё мокрые после душа, вились сильнее обычного, и он вдруг поймал себя на мысли, что это самое красивое, что он видел в жизни.       — Ни капли, — сказал он честно. — Я жалею только о том, что у тебя нет дивана.       — Я куплю диван.       — У тебя нет денег на диван.       — У меня есть заклинание, которое превращает подушку в диван. На четыре часа.       Он засмеялся — громко, открыто. Не так, как в Хогвартсе.       — Тогда я сплю на подушке, — сказал он. — Пока она диван. А потом мы купим настоящий. Я получу первую зарплату в Гринготтсе и куплю тебе диван. Самый большой. Чтобы ты тонула в нём.       — Ты получил работу в Гринготтсе? — она просияла. — Ты не говорил!       — Аналитик. Младший. Считаю цифры и молчу в тряпочку. Гоблины посмотрели на меня так, будто я пытался продать им поддельный галлеон, но взяли, — он усмехнулся. — Не знаю, из жалости или из страха, но взяли. И я решил, что это не важно. Важно, что я здесь.              Он спал на подушке три дня. На четвёртую ночь подушка осталась подушкой, и он заснул на полу, потому что оба делали вид, что это нормально. На пятую она проснулась от того, что он стоял у окна, завёрнутый в одеяло, и смотрел на дерево.       — Ты опять не спишь, — сказала она сонно.       — Тут свет, луна и стена, — он не обернулся. — В Малфой-Манор у меня были ставни. Тяжёлые. Здесь — всё открыто.       — Хочешь, я повешу шторы?       — Я хочу, — он повернулся, и в его глазах была та же уязвимость, что и на крыше, — чтобы ты перестала спать на этом дурацком матрасе одна, а я перестал делать вид, что мне удобно на полу. Потому что мне не удобно. У меня болит спина. И я мёрзну.       Она села на кровати, сонная и взъерошенная.       — Драко Малфой, ты пытаешься напроситься ко мне в постель?       — Я пытаюсь напроситься к теплу, — он фыркнул. — И к нормальному матрасу. Ты тут как королева на горошине, а я как бродяга на половике. Это несправедливо.       — Заходи, — она откинула одеяло. — Но если ты храпишь, я тебя прокляну.       — Я не храплю. Я аристократ.       — Аристократы храпят с достоинством?       — Именно. С достоинством и в ритме вальса.       Он забрался под одеяло, и они лежали лицом к лицу, не касаясь друг друга, но ближе, чем когда-либо. В комнате было тихо, только шумело дерево за окном. Она улыбнулась в темноте. Через пять минут он уже спал, и она слушала его дыхание. Утром они проснулись одновременно, и он первым делом сказал: «Я не храпел. Признай это». Она кинула в него подушкой.       Так началась их жизнь.

***

      Август выдался жарким и душным. Их полукомната превратилась в духовку, и они спасались тем, что открывали окно нараспашку и лежали на полу, который был чуть прохладнее всего остального. В тот вечер Драко пришёл с работы раньше — гоблины отпустили его пораньше «за отсутствием валютных колебаний», — и притащил с собой маггловский радиоприёмник.       — Что это? — Гермиона оторвалась от кипы бумаг, которую принесла из Министерства.       — Это, Грейнджер, артефакт невероятной магической силы, — он поставил приёмник на стол. — Он ловит волны. Звуковые. И превращает их в музыку.       — Я знаю, что такое радио, — она закатила глаза. — Я выросла среди маглов, забыл?       — Тогда почему ты до сих пор не купила его? — он покрутил колёсико, и из динамиков полилось шипение, потом обрывки голосов, потом — музыка. Что-то ритмичное, с гитарой и женским вокалом. — Вот. Магглы называют это «рок-н-ролл». Очень варварское название.       — Это хорошая песня, — она прислушалась. — Мне нравится.       — Мне тоже, — он протянул ей руку. — Потанцуй со мной.       — Что? — она уставилась на него. — Здесь? На трёх квадратных метрах пола?       — Ты слышала. Давай. Это несложно. Я научу.       Она колебалась, но позволила поднять себя на ноги. Он положил одну руку ей на талию, другую взял в свою ладонь — правильно, как на балах, которым его учили с детства. Но вместо строгого вальса они начали двигаться под бешеный ритм маггловской песни, и это было нелепо, смешно, неправильно.       — Мы не попадаем в такт, — сказала она.       — Плевать, — он крутанул её, и она чуть не врезалась в шкаф. — Это бунт, Грейнджер. Бунт против всего. Против моих уроков танцев и твоей привычки всё делать правильно.       — Бунт? — она засмеялась. — Это хаос!       — Именно!       Они танцевали, пока песня не кончилась. Потом следующую. Потом ещё одну. Он раскручивал её, ловил, притягивал к себе, и она прижималась к нему, хохоча так, что слёзы текли по щекам. В какой-то момент он просто остановился и обнял её, уткнувшись носом в макушку.       — Я люблю тебя, — сказал он тихо в её волосы. — Ты это знаешь, да?       Она замерла. Он редко говорил это вслух. Не потому что не чувствовал, а потому что слова всё ещё были трудными. Но сейчас, на этой крошечной кухне, под чужую музыку, они прозвучали естественно, как дыхание.       — Я знаю, — она обняла его в ответ, крепко, сильно. — Я тоже тебя люблю. Очень.       — Слава Мерлину, — он выдохнул. — А то я боялся, что ты меня держишь только ради бесплатного ремонта. Я вчера починил кран, если ты не заметила.       — Я заметила. Ты был великолепен.       — Я был великолепен? — он отстранился, изображая оскорблённое достоинство. — Я сражался с маггловской сантехникой, рискуя жизнью и пальцами, а ты говоришь «великолепен»? Это был подвиг. Эпический.       — Эпический подвиг, — она кивнула с серьёзным лицом.       — Вот так-то лучше.       Радио всё играло, они всё танцевали, и за окном сгущались сумерки.

***

      Сентябрь она встретила с лёгкой тошнотой по утрам. Октябрь — с постоянной усталостью. В ноябре, когда она наконец решилась сходить к маггловскому врачу, а потом, для верности, и к колдомедику, правда обрушилась на неё как лавина. Она сидела в кабинке туалета Министерства и смотрела на две полоски на маггловском тесте и на светящийся голубой шарик — результат магического анализа. Беременна. Шесть-семь недель.       Первой мыслью была паника. Чистая, липкая, удушающая. Она только получила повышение. Только начала проект по правам оборотней, который обещал стать главным в её карьере. А теперь... Всё, что она строила, пойдёт прахом.       Но второй мыслью — острой и ясной — было: «Ребёнок. От Драко. Наш ребёнок». И при этой мысли внутри разливалось тепло, которое гасило панику.       Она не сказала ему сразу. Неделю она была сама не своя — нервная, рассеянная, вздрагивала от каждого вопроса. Он заметил, конечно. Он всегда замечал, но думал, что это работа, стресс, Министерство с его бюрократическими войнами. Он просто старался быть мягче, чаще обнимал её, приносил чай с мятой и однажды купил маггловскую шоколадку в форме сердца. «Ты слишком много работаешь, — сказал он, вручая её. — Хочешь, я пойду и устрою им скандал? У меня отлично получается». Она засмеялась, но смех получился нервным.       А Драко, сам того не зная, готовился к собственному перевороту. Кольцо — тонкий платиновый ободок с крошечным сапфиром, не фамильная драгоценность Малфоев, а вещь, купленная на его первую самостоятельную зарплату (и немного накопленных денег, если быть честным), — уже месяц лежало в коробочке на дне ящика с носками. Он знал, что сделает это не в ресторане, не на людях, а здесь, в их дурацкой полукомнате, которая стала для них целым миром. В пятницу вечером он пришёл домой пораньше, зажёг маггловские свечи, приготовил ужин, макароны с сыром — больше он ничего не умел, и включил радио на волне, где крутили медленный джаз.       Когда Гермиона вошла, усталая и всё ещё бледная от утренней тошноты, она замерла на пороге. Комната была залита мягким золотистым светом, на столе стояла тарелка с макаронами, а посреди этого великолепия стоял Драко Малфой, одетый в рубашку, которую она подарила ему на день рождения, и смотрел на неё с таким выражением, будто она была единственным человеком на земле.       — Что... что происходит? — спросила она, и сердце у неё пропустило удар.       — Ничего особенного, — он шагнул к ней. — Просто я подумал, что мы живём в коробке, едим макароны и спим на скрипучем диване уже почти полгода, и я самый счастливый человек в этой чёртовой вселенной. — Он взял её за руку, и она почувствовала, что его пальцы дрожат. — Гермиона Грейнджер, — он медленно опустился на одно колено, не отпуская её руки, — ты превратила мою жизнь в хаос. Прекрасный, громкий, пахнущий мятой и маггловским кофе хаос. Я не хочу из него выбираться. Выйдешь за меня?       Она смотрела на него сверху вниз, на его растрёпанные волосы, на дрожащую улыбку, на коробочку в его руке, и слова застряли в горле. Но не от удивления — от того, что правда, которую она носила в себе целую неделю, вдруг стала не грузом, а мостом. Она улыбнулась — впервые за семь дней по-настоящему — и вместо «да» спросила:       — А ты станешь отцом моего ребёнка?       Драко моргнул. Рука с кольцом замерла в воздухе. Его брови сошлись на переносице, и он выглядел так, будто она только что задала ему уравнение, которое он не мог решить.       — Я... не совсем понимаю, — медленно проговорил он. — Это какой-то метафорический ответ? Ты хочешь сказать, что готова создать семью в абстрактном смысле? Потому что я...       — Я беременна, Драко.       Тишина. Был слышен даже треск свечи. Он всё ещё стоял на одном колене, глядя на неё снизу вверх, и в его глазах медленно, как рассвет, разгоралось осознание.       — Беременна, — повторил он одними губами. Потом вскочил на ноги, схватил её за плечи. — Ты беременна? Прямо сейчас? Внутри тебя — наш ребёнок?       — Да, — прошептала она, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Я хотела сказать тебе раньше, но боялась. Боялась, что это разрушит всё, что ты...       Он не дал ей закончить. Он засмеялся — тем самым смехом, от которого у неё всегда теплело в груди, — и, схватив её в охапку, закружил по комнате, едва не снеся плечом лампу.       — Разрушит? — выдохнул он, опуская её на пол и прижимая к себе. — Грейнджер, ты только что сделала меня самым счастливым человеком в Лондоне! Я стою тут, пытаюсь сделать предложение, как дурак, а ты... — он отстранился и посмотрел на неё сияющими глазами. — У нас будет ребёнок!       — У нас будет ребёнок, — подтвердила она, смеясь и плача одновременно. — И, кажется, ты так и не получил ответа.       — На что? — он всё ещё улыбался, но вдруг опомнился и снова упал на одно колено, подхватив с пола коробочку. — О Мерлин, точно! Гермиона Грейнджер, я, Драко Люциус Малфой, клерк, аналитик и человек, который только что узнал, что станет отцом, спрашиваю тебя в третий раз: ты выйдешь за меня?       — Да, — сказала она, протягивая дрожащую руку. — Тысячу раз да.       Он надел кольцо ей на палец — оно село идеально, — и они замерли, глядя друг на друга посреди их маленькой вселенной, пропахшей ванилью и макаронами.       — Знаешь, — сказал он вдруг, всё ещё сидя на коленях и обнимая её за талию, — я тут кое-что нашёл. В трёх улицах отсюда. Квартира. Две комнаты, большая кухня и ванная, в которой можно повернуться вдвоём. Дерево во дворе и парк рядом. Я присматривал её уже месяц, думал предложить тебе переехать... как будущей жене. А теперь, — он прижался щекой к её животу, — теперь это необходимость. Там поместится детская. И стеллаж для книг. И, возможно, ещё один стеллаж для книг — я знаю, что у тебя их много.       — Ты планировал это всё? — она запустила пальцы в его волосы. — Квартиру, предложение, макароны?       — И макароны тоже, — он поднял голову. — Я планировал это с августа. Ты была так занята, что ничего не замечала. Но одно я не планировал, — он снова улыбнулся, широко и немного безумно. — Что ты сделаешь меня отцом прямо сейчас. Это лучшая импровизация в моей жизни.       Они снова танцевали в тот вечер — медленно, почти не двигаясь, под тихий джаз из радио. Её голова лежала у него на плече, его рука покоилась на её спине, а кольцо мягко светилось в полумраке. Где-то за окном шумел Брикстон, а в их маленькой квартире начиналась новая глава, и никто из них не боялся. Потому что они были вместе, и этого было достаточно.