Молчаливая аренда

Феликс сбежал в воскресенье. Мать разбила тарелку об его плечо, осколок распорол руку, отец не оторвался от телевизора. «Собери вещи». Она выгоняла его уже четыре раза. В этот раз он не вернулся. Адрес нашёл на первом попавшемся сайте: «Сдается комната. Хозяин странный, но тихий. Не лезет в душу». Имя — Хван Хёнджин. Бывшая одноклассница говорила, что в школе его считали немым. А ещё — что он рисует на партах звёзды. Ли позвонил в домофон в половине одиннадцатого. — Ало? — Голос низкий, с хрипотцой, будто у курильщика. — Я по объявлению. Пауза. Он не открыл, положил трубку. Через минуту спустился. Ли удивился. – Домофон снова барахлит, а ты весь в крови, — сказал Хван без вопроса в голосе. — Я не против. Поднимайся. На третьем этаже он ждал в дверях. Длинные тёмные волосы, бледное лицо, глаза светлые до белизны, худой и длинный. В одной руке — потухшая сигарета, в другой — ингалятор. Хван перехватил взгляд Ли. — Астма, — сказал он равнодушно. — Курю назло себе. Заходи. Феликс шагнул внутрь. Квартира пахла карандашами и пеплом. — Два правила, — сказал он, не разуваясь. — Первое: не трогать меня, не подходить ближе метра. Второе: никогда не повышать голос. Я не выношу криков. Хван молча отступил на два шага. Достал новую сигарету, но не зажёг — просто покрутил в пальцах. — Я курю на балконе, не тревожу по пустякам — сказал он. — Дверь закрываю. Кричать не буду — лёгкие не те. Ли поселился в маленькой комнате с окном во двор. Три недели они жили как призраки. Хван вставал в шесть, уходил на учёбу, возвращался к ночи. Никогда не подходил ближе метра. Никогда не повышал голос — даже когда кашлял до рвоты после очередной сигареты, даже когда однажды упала кружка и Ли скрутило от грохота. Хёнджин тогда молча собрал осколки и три дня пил из пластикового стакана. По утрам Феликс находил в коридоре новые рисунки — карандашные цветы, звёзды, крошечные домики. Он не спрашивал. Хёнджин не объяснял. А потом случился кошмар. Феликсу приснилась мать. Её руки, которые душили его верёвкой. Он закричал — тем голосом, который держал взаперти восемнадцать лет. Проснулся в поту, с мокрой подушкой. Сердце колотилось где-то в горле. А потом услышал скрежет. Грифель по стене. Громко. Ритмично. Кто-то водил карандашом по обоям с такой силой, что как-будто хотел содрать их самым необычным способом. Феликс открыл дверь. Хван сидел на полу в коридоре. В старой футболке, растрёпанный. В руке — механический карандаш, почти законченный. Он чертил по стене, не глядя. Рядом валялись ингалятор и пачка сигарет. За его спиной вся стена была в сердцах. Тысячи крошечных сердец. Они заполнили всё пространство от пола до потолка — торопливые, кривые, обведённые по десять раз. Будто рисовали вслепую дрожащей рукой. Глаза у Хёнджина были красными. Он плакал. Беззвучно. — Я не входил, — прошептал он. Голос сел начисто — или от недавно скуренной сигары, или от того, что он сам чуть не закричал, но сдержался. — Твоё первое правило. Фел не мог говорить. — Просто чтобы ты знал, — Хёнджин сглотнул, пальцы всё ещё сжимали карандаш. — Кто-то есть рядом. Я не ушёл. Я рисовал громко. Чтобы ты слышал. Он сделал судорожный вдох — как астматик, который забыл про ингалятор. Потянулся за ним, но не встал. Ли сел на пол рядом. Отмерив свой метр. Посмотрел на стену, потом на Хёнджина. — Ты тоже плакал, — сказал он тихо. Хван кивнул. Вытер щёку плечом. — Я не выношу криков, — сказал он фразу Феликса, как эхо. — Твоё второе правило. Я не кричал. Но я… я не знал, как ещё быть рядом. Он закашлялся — глухо, надрывно, как человек с больными лёгкими, который всё равно курит. Прижал ингалятор ко рту, сделал два вдоха. — Глупо, да? — сказал он, пряча ингалятор. — Лёгкие итак сдаются, а я им дымом в ответ. Тоже бегу от себя. Просто по-другому. Фел смотрел на его красные глаза, на карандашную пыль на пальцах, на сердца — тысячи обещаний, нацарапанных на дешёвых обоях. — У тебя есть ещё карандаши? — спросил он. Хван моргнул. Полез в карман — вытащил потрёпанную коробку. Открыл. Внутри лежали цветные — синие, зелёные, жёлтые. — Тебе какой? Феликс взял синий. И провёл первую линию на своей стене. Получился кривой цветок. Хёнджин посмотрел на цветок. Достал красный карандаш. — Можно? — спросил он. — Метр не нарушу. Только руку протяну. — Можно. Он дорисовал к цветку сердцевину. Красную. Похожую на то самое сердце, которое рисовал всю ночь. Утром на стене в коридоре появилась новая надпись — чужим, неровным почерком Феликса: «Правила: можно не бояться, только аккуратно. Нельзя кричать. Нельзя трогать без спроса. Курить — только на балконе, с закрытой дверью. Рисовать — везде» Хёнджин прочитал её, когда вышел курить. Посмотрел на балконную дверь — она была закрыта. Затянулся. Улыбнулся чему-то в дыму. И не закашлялся. Впервые за много дней.