Шкура

Фотографа звали Фарид, ему было лет двадцать три, и он смотрел в объектив с тем профессиональным безразличием, которое молодые люди путают с серьёзностью. Нашёлся он через какой-то местный телеграм-канал, написал по-русски коряво но понятно: «окей, жду адрес», и больше не задавал вопросов. Это Еере понравилось. Она приехала в Кабул в пятницу утром, одна, с одной сумкой и тремя сменами одежды, подобранными заранее. Собирала их на прошлой неделе, на полу своей квартиры, раскладывала аккуратно и смотрела. Не на себя смотрела, а на вещи, потому что вещи были важнее. Кожаная куртка, чёрная, нашлась на канадском пошмарке за двенадцать долларов по скидке, продавала какая-то чёрная девчонка, куртка была чуть велика в плечах но это было даже хорошо, так носят. Топы, два штуки, один белый с необработанным краем, другой бежевый с тонкими бретелями, точно такие же она видела на одной блогерше, тысяч на двести подписчиков, которая ездила в Тбилиси и снималась на фоне старых балконов и у которой всё выглядело легко и дорого, хотя наверняка тоже было с пошмарка. Льняные брюки с высокой талией, немного мятые, это нормально, так и надо, мятость была частью образа. Клетчатая рубаха для повязки на поясе. Джинсы. Она фотографировала разложенные вещи на телефон и смотрела на экран, и на экране они выглядели стильно. Так, как будто их собирал человек, который знает что делает, который ездит часто и умеет паковаться, который живёт такой жизнью когда вещи сами складываются в образ. Она представляла как подруги напишут ей в директ что она такая стильная. Это писали всегда, но каждый раз было нужно снова, как будто предыдущий раз не считался, как будто счётчик обнулялся и надо было набирать заново. И незнакомые люди напишут, которые зайдут с хэштега и подпишутся, и это будет значить что всё было не зря, что поездка была не зря, что она сама не зря. Она выросла в селе под Ровно, в доме где пахло сыростью и старым деревом, и до четырнадцати лет носила то, что давали, а давали то, что оставалось. Двоюродная сестра из города присылала пакеты с вещами из которых Еера выросла ещё до того как успевала их поносить, или не выросла, но они были не те, не такие, как у девочек в классе у которых были нормальные мамы и нормальные магазины. Она помнила одну кофту, розовую, с аппликацией в виде медведя, которую носила в седьмом классе, и как одна девочка сказала при всех что эта кофта из секонда, она видела такую же на вешалке, и как потом Еера шла домой и думала что никогда больше, никогда, что когда вырастет у неё будет всё своё и всё нормальное и никто никогда не скажет такого больше. Выросла. Переехала в Канаду. Завела инстаграм. Вещи на полу лежали аккуратно, подобранные одна к другой, и она смотрела на них и думала что они хорошие. Что она хорошая. Что в пятницу утром она сядет в самолёт одна, с этой сумкой, с этими вещами, и прилетит в Кабул, и там будут фотографии, и фотографии будут красивые, и подруги напишут ей в директ. Она сложила всё в сумку очень аккуратно, как складывают что-то хрупкое. Локацию нашла заранее, в чужих инстаграмах, пока листала в три часа ночи чужие жизни. Старый двор с глинобитными стенами цвета охры, с резными деревянными балконами по периметру, обветшалый, с той красивой восточной усталостью, которую любят фотографы и которую скоро снесут или забудут. Она записала адрес в заметки и чувствовала что-то похожее на предвкушение. Почти. Фарид пришёл с камерой на шее, увидел её и на секунду остановился. Потом справился с лицом и посмотрел в сторону. На ней была кожаная куртка, чёрная, расстёгнутая до предела, под ней ничего кроме маленького топа, который едва существовал как предмет одежды. Джинсы сидели низко, клетчатая рубаха повязана за рукава на поясе, живот как тяжелый тюфяк, мягко вываливался наружу. Она одевалась дома и думала: это Кабул, это контент, это будет выглядеть сильно. Она видела таких девушек в инстаграме, которые ездят в закрытые страны и снимаются провокационно и это набирает сотни тысяч просмотров, потому что это смело, потому что это заявление, потому что это вдохновляет. Она тоже хотела вдохновлять. «Вставай вон туда, к стене», сказал Фарид не глядя на неё. Еера встала к стене. Стена была охряная, с трещинами, с арабской вязью где-то поверху, выцветшей до нечитаемости. Она прижалась к ней спиной и сложила руки на груди. Так она всегда делала на фотографиях, потому что не знала куда девать руки. Она видела как другие женщины кладут руку на бедро или запускают пальцы в волосы и это выглядит естественно, но когда пробовала сама, рука повисала в воздухе и не знала куда приземлиться. Под топом грудь была маленькая, мягкая и совсем не упругая, свисающая до локтей, без лифчика. «Можешь не складывать руки», сказал Фарид из-за камеры. «А куда их?» Он пожал плечами. «Просто опусти. Или в карман». Она опустила. Руки сразу стали огромными, чужими, как будто приделанными к телу только сегодня. Она сунула одну в карман джинсов, но карман был мелкий и рука торчала из него нелепо, как ветка. Тогда она подняла её и поправила волосы, медленно, как будто это было запланировано, и почувствовала себя чуть лучше. Фарид щёлкнул несколько раз. Смотрел он исключительно в видоискатель. «Смотри не в камеру. Куда-нибудь в сторону». Еера посмотрела в сторону. Там сидела на корточках старуха в тёмном, смотрела на неё без выражения, долго, как смотрят на сломанный забор. Потом смачно сплюнув в сторону и бросив последний косой взгляд на Ееру, старуха встала и ушла внутрь, прикрыв за собой дверь без стука. Еера смотрела на закрытую дверь и думала о том, правильно ли наклонила голову, и думала о подписи под фото, которую придумала ещё в самолёте. Что-то про смелость быть собой там, где это непросто. Про границы, которые существуют только в голове. Она повторила её про себя несколько раз, чтобы не забыть. «Теперь пройдись», сказал Фарид. Она пошла. Она шла и думала о том, как ходят на фотографиях, и от этого перестала понимать как ходит вообще. Ноги казались несогласованными, кожаная куртка тяжело облегала плечи, клетчатая рубаха колыхалась на поясе как-то неловко. Она поправила волосы на ходу, потому что больше нечего было делать руками. Потом она сняла куртку. Это был второй комплект, вернее, первый без верха. Она думала об этом дома и решила что так надо. Что это важно. Топ без куртки был совсем уже почти ничем, тонкий, светлый, и грудь под ним жила своей отдельной, утомленной жизнью. Она закинула куртку на плечо одним пальцем, как делают на фотографиях, и встала у резного балкона. Фарид смотрел в видоискатель. Его лицо ничего не выражало и это стоило ему, судя по всему, некоторых усилий. Мимо прошли двое мужчин. Они не остановились, но один обернулся, и взгляд его был не восхищённый и не злой, а такой, каким смотрят на что-то неуместное, на собаку в мечети или на снег в июле. Еера поправила волосы. Они перешли к воротам, к старому арочному проёму с облупленной синей краской. Она облокотилась на косяк и попыталась выглядеть непринуждённо. Облокачиваться тоже надо уметь, поняла она снова. Надо знать сколько веса перенести на руку и как при этом держать голову. Она перенесла слишком много и вышло что она почти висит. Выпрямилась. Поправила волосы. «Нормально», сказал Фарид без интонации. Она смотрела поверх его головы на двор, на охряные стены, на бельё на верхнем этаже, на всю эту закрытую, древнюю, равнодушную к ней жизнь чужого города, и думала о том, что в воскресенье вечером будет дома, в своей квартире, и будет выбирать фотографии, и одну поставит в сторис, и напишет про важность маленьких побегов и про то, что границы существуют только в голове. И кто-нибудь напишет ей «ты такая смелая» или «вдохновляешь» и она ответит смайликом с сердцем. Этого хотелось больше всего остального. Даже больше чем самих фотографий. Фарид опустил камеру, сказал что материала достаточно, спросил куда скинуть. Она продиктовала телеграм. Он кивнул и ушёл быстро, не попрощавшись, как уходят когда хотят поскорее оказаться в другом месте. Она постояла ещё немного во дворе одна. Где-то высоко за стеной пел муэдзин, голос был старый и хриплый и летел над глинобитными крышами с тем же безразличием, с каким смотрела на неё давешняя старуха. Еера достала телефон и сфотографировала двор сама, без себя. Потом посмотрела на снимок и удалила. Без неё он не имел смысла. Или наоборот, без неё он имел слишком много смысла, и это было хуже. Она накинула куртку и пошла искать кафе где можно было сесть у окна и чтобы это хорошо выглядело на фото.