Цель, которая знает моё имя

Я просыпаюсь сразу, как открывается дверь барака. Даже не так. Я и не спал толком. Просто в какой-то момент провалился в мутное, липкое забытье, где не было ни снов, ни мыслей. И теперь выныриваю обратно так резко, будто меня за шкирку выдернули из тёмной воды. Холодно. В бараке всегда холодно. Не важно, лето сейчас или зима. Холод здесь въедается под кожу, забивается куда-то между рёбер и остаётся там навсегда. Иногда мне кажется, что даже кровь у меня давно стала ледяной. Смутно помню, что я как-то был связан со змеями, но вряд ли тем, что мы оба хладнокровные. Тело ломит так, будто ночью меня долго били. Хотя сегодня вроде не били. Просто работа, недосып и постоянный голод уже сами прекрасно справляются. Организм вообще удивительно быстро привыкает медленно подыхать. Дверь ударяется о стену с таким грохотом, будто сюда не люди заходят, а стадо великанов. В барак тут же врывается сырой утренний воздух и тяжёлый запах грязи, пота и чего-то подгнившего. Кто-то рядом тихо стонет сквозь сон. Зря. Более непонятливых будят сначала криком. Потом пинком тяжёлого сапога под рёбра. Иногда несколько раз. Гремит прямо над моей головой, когда я уже встал и понятливо зашнуровываю ботинки. В той же робе, в которой мы спим, мы и работаем. — Подъём, ублюдки. Ублюдки. Твари. Нас в этом бараке по-разному называют, но никогда ничего конкретного. Ни имён, ни кличек, ни даже цифр. Отчего-то я помню, что были какие-то люди, которые набивали другим людям номера вместо имён, но это, наверное, не они. Иногда нас называют тёмными магами. А надсмотрщиков — светлыми. Причём тут цвет, правда, понятно не очень. Ну, хлыстики, сотканные из чистой энергии, которыми периодически живущих в казармах охаживают, правда белого цвета. Я не помню своего имени. Моя память вообще дырявая, как решето. Прошлое кажется мне смутным и смазанным, без единого конкретного воспоминания. В бараке зовут меня Первым. По месту койки — моя самая ближняя к двери — и первый по времени, сколько здесь провёл. Нас тут трое старожилов. Всё логично. Я Первый. Потом Второй и Третий. Второй уже тоже проснулся. Сидит, сгорбившись, на краю койки и тупо смотрит в пол, пока дрожащими руками пытается застегнуть ворот робы. Все шепчутся, что он подохнет скоро, ведь почти не спит, но говорят об этом уже как месяц, а Второй всё упорно не подыхает. Отчего-то мне хочется, чтобы не подох. Его не назвать миловидным. Миловидных изначально не отправляли на плантации, а забирали куда-то в другие места. Тут все были худые и бледные, но у Второго это не вызывало брезгливости, а скорее было чем-то природным. А ещё патлы были по лопатки, белые такие же, как и брови с ресницами. Не красавец, вообще не близко, но в бараках никто не пылал ни красотой, ни здоровьем в силу обстановки и условий. Но относительно их всех этот Второй был сносным. Вот его и снашивали все, кому не лень. Я не испытываю по этому поводу жалости, хоть и понятно, что Второй уже на пределе. Не спит же почти. Работу на плантации никто не отменял, а ночью он пашет сверхурочно уже на чужом члене. Был ещё Третий. Чёрные вьющиеся волосы и карие, с такой немного золотинкой, глаза. Этот, может, протянет подольше. Просто оттого, что выражение тупой покорности судьбе никогда не покидало его. Я помню, что так стало после одной ночи. Третий орал где-то за стенкой всю ночь, да так, что мне пришлось закрывать голову подушкой, чтобы хотя бы попытаться провалиться в сон. А утром его вернули обратно. И с тех пор он больше ни разу не спорил. Не дёргался. Не смотрел в глаза надсмотрщикам. Только молча делал всё, что скажут. Иногда думаю об этом. Мы ведь ровесники, наверное. По крайней мере, близко. И в их образах мне кажется что-то далёкое, знакомое, лишь если смотреть на них боковым зрением, краем глаза. Но я совершенно ничего не помню. Но стоит сосредоточиться — и ощущение исчезает. Моя память словно специально ускользает от меня. — Двигайтесь давайте. Кто не работает, тот не ест. Потом не пьёт, не спит, а потом и не дышит. Надсмотрщик мерзко скалится, явно довольный собственной шуткой. Я невольно ускоряю шаг, выходя из барака вместе с остальными, и ядовито думаю о том, сколько же времени им понадобилось, чтобы придумать такую остроумную фразу. Но усмешка так и остаётся где-то глубоко внутри черепной коробки. Показать её хотя бы краем губ слишком опасно. Здесь за неправильный взгляд могут оставить без еды, а за слишком правильный — отправить развлекать кого-нибудь из охраны. Мне нельзя привлекать внимание. Мне вообще нельзя болеть. Нельзя ломаться. Нельзя умирать. Особенно умирать. Стоит только представить собственное тело неподвижным, холодным, брошенным в какую-нибудь общую яму вместе с остальными, и внутри всё болезненно скручивается. Будто сами кишки узлом завязываются. Страх смерти давно стал чем-то постоянным. Не острым, не паническим. Нет. Он живёт во мне спокойно и уверенно, как паразит, давно пустивший корни в тело хозяина. Может, даже не паразит, а симбионт, усиливающий чувство самосохранения и отбивающий охоту творить глупости. Но дело не только в страхе. У меня была цель. Даже не так. У меня была Цель. Она заслуживает имени больше, чем многие живые существа. Я отчего-то был в ней абсолютно уверен. Как будто каждый раз, как я о ней вспоминаю, кто-то чужой и адски убедительный, пахнущий тёплым камином и сахарным лимоном, шепчет это прямо в ухо. В мире есть человек. Мне очень важно выжить, найти его и… вот тут память сдавала. Что я должен сделать, когда найду его? Я точно не помнил. Но, наверное, убить. Я больше всего склонялся к этому варианту. Я прохожу дальше по лагерю, лишь на секунду скашивая взгляд на повешенное на балке тело. Зрелище было отвратительным, но отчего-то глаза всегда туда скашивались. Мёртвое тело уже неделю там висит. Это не из их казармы, а из соседней. Оборотни, хотя так, цензурно, их никто и не называет. Они думали о побеге. В итоге, по ироничному стечению обстоятельств, бегунов, которые из-за ошейника не могли даже перекинуться, затравили собаками. Не насмерть, конечно. Так, подрали. Хотя через пару дней так и так все окочурились. Показательно, вот тут, на общем обозрении. Только пару дней как сняли почти всех, кроме вожака, который так и висит. Несмотря на то, что оборотни каждый раз получали за это немало ударов магическими хлыстиками, то распарывающими кожу до крови, то полосующими ожогами, они едва слышно поскуливали, когда проходили рядом с этаким распятьем. Мне получить хлыстом не хочется, так что я так и топаю, не поднимая глаз от земли. Наверное, такое устрашение работает, потому что о побеге я почти не думаю. Я уже не считаю, сколько я здесь, но понимаю здесь всё прекрасно. Надсмотрщики, на самом деле боящиеся бунтов или малейшего неповиновения, любили проводить показательные экзекуции. Могли и выпороть так, что вся кожа со спины слезет. И летом, в самый солнцепёк, привязывать на пару деньков под палящие лучи без капли воды. Была ещё яма. Почему это, собственно, я тоже не знал, но все единогласно называли её так. Хотя это было бетонное сооружение на самом конце лагеря. Три на пять шагов, всё насквозь сырое и промозглое, не дававшее человеку заснуть из-за непрекращающегося холода и голосов под низким потолком, которые не затыкались ни днём, ни ночью. Вроде повторяющиеся фразы там разные надсмотрщики выбирают под настроение или под пленника. Несмотря на то, что я старался быть послушным, чтобы мне не прилетело, я один раз в яме был. Почти в самом начале, когда внутри ещё были эти странные конструкции, как, например, гордость. Я помню раз за разом повторяющееся «ты никто», хотя там наверняка были и другие предложения. Но это «никто» было повторено столько раз, что слова потеряли всякий смысл. Интересно, не после ямы ли я больше не помню своего имени? Моргана его знает. Дойдя до другого строения, нам выдают сегодняшний инвентарь. Мне достаётся кувалда, которая при каждом ударе мерзко отдаётся в руки. Несмотря на то, что память у меня похожа на гнилое сито, я понимаю одну вещь совершенно точно. Уже вторую неделю мы разрушаем тёмный алтарь. Настоящий. Старый. Даже сейчас от расколотых камней тянет чем-то тяжёлым и вязким. Воздух рядом с алтарём будто гуще становится. Иногда от него начинает неприятно давить на виски и подташнивать. Надсмотрщики стараются близко не подходить. Делают вид, что не замечают, но я вижу, как они нервничают. Как крестят палочками воздух. Как торопятся отойти подальше, если приходится подгонять нас рядом с рунами. Я бы, наверное, сказал, что мне эта энергия нравится. Или нравилась бы. Но проклятая удавка на шее почти полностью отрезает меня от магии. Иногда мне кажется, что ошейник не просто блокирует силы, а медленно душит что-то внутри. Что-то важное. Из-за этого я не могу колдовать. Даже простейшие чары не отзываются. Только иногда под кожей вспыхивает знакомое, раздражающее чувство, словно магия всё ещё пытается пробиться наружу. Безуспешно. Поэтому я запоминаю руны на камнях. Просто чтобы окончательно не отупеть от бесконечной монотонной работы. Разбить камень на более мелкие части. Оттащить. Подойти обратно. Разбить. Оттащить. Завтрака у нас нет. Может быть только обед и ужин. Если работаешь медленно — еды не будет. Если совсем выбился из сил — карцер. Или плети. Или что охране сегодня покажется веселее. Организм давно перестал нормально чувствовать голод. В животе просто постоянно живёт тупая, ноющая пустота. Не прошло и часа, как надсмотрщики вдруг начали орать сильнее обычного. Резко. Нервно. Нас тут же начали сгонять обратно. Что-то случилось. Это чувствовалось сразу. Лагерь вообще очень быстро учит различать оттенки чужого страха. Нас вывели из барака и построили в линию. Я не смотрел по сторонам — не хотел нарываться — и упорно разглядывал землю под своей уже изрядно изношенной обувью. Подошва на левом ботинке почти стёрлась и иногда пропускала влагу. Особенно по утрам, когда трава покрывалась холодной росой. Будь воля охраны, мы бы, наверное, вообще босиком ходили. Но это непрактично. Рабы с разодранными ногами работают медленнее. Где-то в стороне хлопнуло трансгрессией и послышались отдалённые, пока что едва различимые голоса. Кто-то пришёл. Плохо. А иногда очень плохо и никогда не хорошо. Для нас, живущих в бараках, любое изменение распорядка — плохо, а уж чей-то визит и подавно всегда заканчивается болью и кровью. Хорошо ещё, если до завтра все из нас доживут. Послышались голоса. Пока далёкие, смазанные ветром и расстоянием. Разобрать слова не получалось, только интонации. Спокойные. Расслабленные. Те, кто приходят сюда, не боятся. Бояться должны мы. Подул резкий, пронизывающий ветер, и, если б не страх привлечь к себе внимание, я бы поёжился. Холодно… Холод тут был вечным спутником. А мне отчего-то, даже когда все летом подыхали от жары, всегда было холодно. Это привычное, но оттого не более приятное чувство, скребущее почему-то больше всего в груди. И были странные воспоминания на грани ощущений, что когда-то ему было тепло. Я моргнул, отгоняя от себя непростые ощущения. Лучше и вовсе забыть, запрятать в памяти эти никак не помогающие выжить псевдовоспоминания. От них на душе ещё паршивее. — На колени, собаки, — вновь приказал надсмотрщик. Мы выполнили приказ, а тот единственный, кто замешкался, получил кнутом под колени и рухнул, не смея даже вскрикнуть от боли. Интересно, сможет ли он после такого ходить?.. Ну, если не сможет, то обратно в барак поползёт на четвереньках. Из альтернатив — лечь и сдохнуть. На поляну, где мы стояли, вышли лорды. Лорды. Слово дней давно минувших внезапно всплывает у меня в голове. Я чуть-чуть приподнял голову, так, чтобы моё движение осталось для всех незаметным, и глянул в ту сторону. Четыре пары ног. Тяжёлые, кованные железом ботинки — это надсмотрщик, трое других — все разные. Кожаные высокие берцы мракоборца — две пары, и среди них лаково блестящие светло-коричневые мужские туфли. Не местные, наши в таких не ходят. — Барак номер пять. Желаете взглянуть поближе? Интонация в голосе надсмотрщика была даже не заискивающая, а до искренности почтительная. Если бы собака преданно валялась перед хозяином брюхом кверху и виляла хвостом. Но, какая бы ни была интонация, для нас это не сулило ничего хорошего. Это сейчас, перед пришлыми шишками, он лебезит и пресмыкается, а стоит нам остаться с ним снова одним… отчаянно зачесались старые шрамы. Выжить сегодня будет непросто. — Прикажи им встать и раздеться по пояс. Пусть смотрят на меня, — распорядился второй визитёр. Его голос оставил меня равнодушным. Голос — да, но не слова. Голос второго визитёра прозвучал спокойно. Ровно. Без злости, без удовольствия, без интереса даже. Так люди обычно просят подать документы или открыть дверь. С усталой безразличностью. И почему-то именно это пугало сильнее всего. Я медленно поднялся вместе с остальными, чувствуя, как внутри неприятно стягивается что-то холодное. Раздеться… Я судорожно сглотнул. Порой новым хозяевам жизни оказывалось мало борделей, и они приезжали развлекаться к нам. И это сродни лотерее. Кому-то везло, его не били и после короткой экзекуции даже кормили, кому-то — нет, и его растерзанное тело выносили из комнаты отдыха по кускам. Давным-давно, когда я только попал сюда, мне казалось, что нет ничего хуже, чем подставляться по первому слову. Просто вот по приказу, без намёка на сопротивление. Тогда я думал, что не переживу подобного унижения. Наивный! Я просто ещё не знал своих пределов. Не знал, что я, будто крыса, могу привыкнуть вообще ко всему. Ведь у меня же есть Цель. А значит, всё остальное не важно. Пока мне везёт. Садисты меня не выбирают. Но каждый пожаловавший по наши тела незнакомец — немыслимый риск. Опасность приглянуться маньяку, быть разрезанным на ремешки. Когда стягиваю рубаху робы, рука невольно скользнула по груди. Там самый глубокий мой шрам — впалым росчерком, начинающийся от ключицы и идущий до самого конца рёбер. О нём я тоже почти ничего не помню, кроме чёткой фразы, буквально вплавленной в мой мозг. «Кровь врага, отданная добровольно». Знать бы, что это ещё значило. Лорды тем временем медленно шли вдоль строя, переговариваясь между собой. Я почти не слушал. Только краем глаза следил за движением дорогой ткани и блеском начищенных ботинок в грязи лагерной поляны. А потом случайно посмотрел чуть выше. И мир треснул. Взгляд зацепился за мужчину, стоящего в центре, и внутри головы что-то больно рвануло. Но задержавшись лишь мгновение взглядом на мужчине, что стоял в середине, — в голове что-то больно взорвалось с хрустом собранных сухожилий. Я знал его. Мерлин. Я его знал. Не просто лицо. Не просто голос или силуэт. Нет. Знал его! Мерлин, я его знал! Эту манеру небрежно, неуютно носить официальную одежду, чуть склонять голову, поджимать губы в недовольстве… Больше того, я знал его поцелуи, сухо-отрывистые. Помнил, как он засыпает в кресле, перекинув ноги через подлокотник, и как, несмотря на годы без практики, с лёгкостью ловит упавшие вещи, словно это снитч. Что спит он всегда с краю, на правом боку, только при мне ложась на сторону со шрамом. Воспоминания хлынули резко, беспорядочно, почти болезненно. Они не складывались в цельную картину, только били вспышками одна за другой. Это… это был Он! Моя Цель! Тот, кто сотворил блокировавшее заклятие на ошейниках. Тот, кто превратил нас всех в рабов. Тот, кто в конечном итоге всё-таки победил. Победил, несмотря ни на что. И неважно, мой мальчик, кем он был для меня в прошлой жизни. Главное, что я должен… что?! Цель. Как я мог это забыть?! Ведь вот он, тот, ради встречи с кем я выживал все эти годы. Тот, кого, несомненно, должен убить. Но как? Что я могу?! Стоит мне сделать в его сторону одно лишь движение, и меня тут же убьют. Хотя нет — не тут же. Убивать меня будут долго, уж пыток я тут повидал. Я буду умирать очень долго. Я открыто и прямо смотрел на Него. Он, почувствовав пристальный взгляд, повернулся в мою сторону. Оглядел безразлично. Таким же взглядом окидывают толпу, не выделяя ничего в её образе. Ну конечно же, лорды не привыкли к прямым взглядам рабов, и сейчас мне придётся дорого заплатить за свою наглость. Пусть. Мне почему-то не было страшно. Я поймал его взгляд и уголками губ усмехнулся. В это мгновение я вёл себя как кретин, как впервые попавший в руки светлых непуганый малолетка, но ничего не мог с собой поделать. Меня несло поднимающейся изнутри волной, разрушительной и мощной, словно цунами. Меня будто подхватила волна, поднимающаяся откуда-то изнутри. Огромная, разрушительная, почти болезненная. Она затапливала всё остальное: страх, осторожность, инстинкт выживания, годами вбитую привычку опускать глаза. Наверное, вот так люди и перегорают. Терпят, но лишь до определённого предела. А потом наступает она, точка невозврата, и всё, чем ты жил долгие годы, перестаёт иметь какое бы то ни было значение. Остаётся только одно. Та сила, что заставляет чувствовать себя почти богом, бессмертным и всемогущим, способным на чудо. Но только одно. Последнее перед смертью. Не знаю, что именно прочитал в моих глазах Он, но его взгляд вдруг изменился. Стал цепким, внимательным… удивлённым? Неужели узнал? Я чуть приподнял голову, выпятил вперёд подбородок, вздёргивая корпус, чтобы выпрямить спину. И движение вышло настолько естественным, что меня самого пробрало холодом. Жест, который — я вспомнил! — был характерен для меня прежде. Шок на его обычно невозмутимом лице стал мне наградой. Он всмотрелся в меня уже внимательно. Цепко. Почти жадно. И… растерянно? Нет. Не может быть. Неужели узнал? От этой мысли сердце вдруг ударило где-то в горле так сильно, что стало больно дышать. И именно в этот момент рядом со мной взвизгнул кнут. Надсмотрщик наконец заметил моё в высшей степени неподобающее поведение и решил наказать зарвавшегося раба. Я напрягся, ожидая удара, но его не последовало. Самый главный среди них резко вскинул руку и даже без палочки заклинанием перерубил кнут у самого основания. Гибкая чёрная змея плетёной кожи, извиваясь, упала к моим ногам. Словно дар, словно сакральное жертвоприношение. Краем сознания я отметил, как что-то говорившие до этого светлые замолчали, как все резко повернулись в нашу сторону. Но для меня это не имело значения. Всё моё внимание было сосредоточено на Нём. Я чувствовал на себе чужие взгляды, слышал, как кто-то резко втянул воздух сквозь зубы, как надсмотрщик нервно переминается рядом, не понимая, что происходит и насколько сильно ему сейчас бояться. Но всё это казалось неважным. Мир сузился до одного человека, стоящего напротив. Он смотрел на меня недоверчиво, с надеждой и страхом. При виде его растерянности и даже некой беспомощности в моей груди что-то заныло. Несмотря на то, что он для меня сейчас — худший враг, виновник всех наших несчастий, я не мог видеть его слабость. И хуже всего была эта беспомощность, мелькнувшая в его глазах всего на секунду. Она ударила по мне неожиданно больно. Нелепо. Неправильно. Этот человек — мой враг. Это я знаю точно. Причина всего происходящего вокруг. Если подумать логически, именно из-за него люди сейчас гниют в бараках и дохнут на плантациях. Именно он стоит во главе этого мира. Но видеть его растерянным оказалось почти невыносимо. Хотелось подойти, утешить, приласкать. Но за годы здесь я научился контролировать самоубийственные желания. Глубоко вздохнув, я опустил взгляд. И тут же услышал торопливые шаги. Всетемнейший подошёл ко мне вплотную. Секунда странной для лорда нерешительности — и его пальцы в белоснежной перчатке проходят по моему глубокому шраму. Его тут же запекло, будто он ещё свежий и незаживший, и его окатили солёной водой. Руку отдёргивает, будто Он тоже обжёгся. Но тут же берёт меня за подбородок, заставляя поднять голову. — Ты? — Голос прозвучал хрипло. Почти неверяще. А я смотрел в его глаза как загипнотизированный. Зелёные. Яркие даже в этом сером, промозглом лагере. И сейчас в них было столько болезненной надежды и узнавания, что у меня самого внутри всё начало рассыпаться. Тело вдруг стало странно лёгким и ватным одновременно. У меня и самого тело немеет от какого-то необъяснимого счастья. Как будто как наркотик его ввели в вену, и я уже готов потеряться в этой руке, выпрашивать новую дозу. Блаженно прикрыть глаза, чувствуя, как от чужого тела идёт жар. — Я… — сил хватает на едва заметное дёрганье губы. Но этого хватает. — Том. — Рука в белой перчатке зарылась мне в волосы. Он прижал к себе крепко, так, что кости затрещали. И упёрся губами в подобие поцелуя в линию роста волос, как я вспоминал неохотно, делал это всегда. — Ну что за… — но не договаривает, будто у него горло перехватило. Том. Да. Точно. Это его имя. Имя, которое он никогда не любил и, собственно, был не против забыть. Но тут даже с ним невозможно не откликнуться. — Гарри. — Для него Гарри. Совсем не похожее на воробьиное «мистер Поттер, я пришёл договориться» в самом начале. В моей голове будто детали давно потерянного пазла всё складывается наконец в единую картину. Будто этот человек с тёплыми руками и уставшими глазами принёс с собой частичку моей памяти. Десять лет. Так ли это много? Для меня очень. Десять лет, когда мы были… вместе. Наверное, это можно так назвать. Десять лет, за которые едва оперившийся мальчишка, сам подрагивающий от собственной дерзости, предложил великому магу союз. Десять лет, когда из замирающего страха и сцепленных зубов, с мыслями о долге, рождается банальное желание, а потом и нежность. Я вспоминаю мальчишку. Тощего, злого, слишком дерзкого для собственного блага. Мальчишку, который смотрел в глаза самому страшному человеку магического мира и предлагал ему союз дрожащими от напряжения руками. Я помню, как боялся его в начале. До тошноты. До холодного пота вдоль позвоночника. До сведённых челюстей после каждого разговора. Помню, как готовился к каждой встрече, словно к дуэли. Как заранее продумывал фразы. Как ненавидел собственное тело за слабость. Самое мерзкое в людях — они ко всему привыкают. Даже к чудовищам. Особенно если чудовище вдруг начинает смотреть на тебя как на что-то ценное. Я не помню, когда именно начал ждать этих встреч. Когда перестал вздрагивать от прикосновений. Когда чужой голос вместо тревоги начал вызывать что-то тёплое и совершенно неправильное. Наверное, не было какого-то конкретного момента. Просто однажды я понял, что сижу слишком близко к нему. Что позволяю ему держать мою руку дольше положенного. Что засыпаю в кресле под звук его голоса и не воспринимаю это как угрозу. И хуже всего то, что он тоже менялся. Великий светлый маг, от одного имени которого трясло половину Британии, начинал улыбаться какими-то совершенно человеческими усталыми улыбками. Позволял себе слабость рядом со мной. Засыпал прямо в кресле после нескольких суток без сна. Терял очки и потом пятнадцать минут искал их по кабинету, хотя они были у него на голове. Но что же пошло потом не так? Что же случилось? Почему в груди рядом с нежностью теперь живёт желание убить его? Моя чёртова память. Этого я не помню. Этот светлый Гарри Поттер держит меня в объятьях. Нежно так держит, спохватившись, уже не пытается все рёбра пересчитать. А ведь всё здесь происходит если не с его приказа, то с попустительства. Эйфория, эта странная доза, проходит так же быстро, как началась, давая место усталости. Но это не мешает мне податься вперёд навстречу чужим рукам, цепко вцепляясь грязными ногтями за чужие светлые одежды. — Забери меня отсюда. — Голос не выдаёт ни плаксивой просьбы, ни мольбы. Только глухую усталость, которую можно прочитать и в чужих глазах. — Пожалуйста. Непривычно крепко меня обнимают. Да чего уж, я почти вишу в чужих руках, потому что ноги внезапно подкосились от облегчения. И на секунду мне кажется, что всё наконец стало на свои места. Тихо. Просто. Понятно. Будто так и должно было быть всегда. Эта мысль проходит сквозь сознание слишком легко. Почти ласково. И именно поэтому она опаснее всего. Внутри что-то щёлкает. Холодно. Чётко. Без эмоций. А я, вдыхая такой чужой, но знакомый запах, прячу улыбку на чужой груди. Мне так легко, легко. В теле и в разуме. Наконец всё вернуло свою понятность. У меня есть Цель. Теперь я точно знаю. Я должен убить Гарри Поттера. Всё, о чём я успеваю подумать, когда сознание выталкивают обратно. Пахнет сырой землёй и кладбищенской травой. Я дёргаюсь всем телом и подхватываюсь слишком резко, едва не сталкиваясь лбом с чужим коленом. Мир тут же качнулся в сторону. Желудок болезненно скрутило, в висках стрельнуло так, что потемнело в глазах. Под головой обнаруживается свёрнутый плащ. Чёрный. Дорогой. Наверное, мой организм должен был растрогаться от такой заботы. Вместо этого меня чуть не тошнит прямо на него. — Тише, тише, герой. Голос раздаётся совсем рядом. Спокойный. Насмешливый. С этой отвратительной мягкой иронией взрослых людей, которые заранее уверены, что контролируют ситуацию. Я моргаю, пытаясь сфокусировать взгляд. Темно. Настолько, что надгробия вокруг выглядят просто рваными тенями. Только очки иногда ловят бледный свет луны. За ними глаз почти не видно. Глаз за очками не видно, но и в такой темноте не видно ни зги. Но в чужом голосе и без этого слышится ирония. Гарри Поттер, стоя рядом, смотрит на меня сверху вниз так снисходительно, как вообще может глядеть на выпускника пятого курса великий маг тридцати лет. Я резко сел. Зря. В висках тут же прострелило болью, а желудок скрутило так, будто меня сейчас вывернет прямо на надгробие. — Полегче. Ты и так впечатление произвёл. Моё сердце всё ещё колотилось в груди как сумасшедшее, но быстрое забытьё оставило за собой лишь муторное чувство где-то внутри. Реальность со щелчком становится обратно. — Кто же знал, что мальчик, который должен меня убить, падает при моём появлении в припадке с пеной изо рта и закатыванием глаз. Поттер чуть склоняет голову, разглядывая меня внимательнее. Я невольно обтираю рот от несуществующей пены, глядя в зелёные, с оттенком пустоты, глаза. Да уж. Первая наша встреча определённо не должна была быть такой. Так глупо всё вышло. Я наконец заставляю себя сесть ровнее. Пальцы всё ещё дрожат, поэтому прячу руки в складках мантии. И только сейчас замечаю, что моей палочки нет. Разумеется. Поттер прослеживает мой взгляд и едва заметно усмехается. Вот теперь становится по-настоящему страшно, потому что он может убить меня прямо сейчас. Легко. Спокойно. Без свидетелей. Даже палочка ему для этого не нужна. В голове почему-то очень ясно всплывает картина, как длинные пальцы сжимают чужое горло. Хруст позвонков. И всё. — Передай Дамблдору, — я затравленно зажмуриваю глаза, но рука всего лишь треплет меня по голове. На колени бросают мою же палочку, — что я не убиваю детей. — Значит, ему стоило послать меня на вас раньше. Потом медленно поднимаю взгляд обратно. Когда-нибудь моя собственная наглость всё-таки доведёт меня до могилы. Очень символично, что, скорее всего, прямо на этом кладбище. Поттер тихо фыркает. Почти смеётся, покачивая головой. — Ну что за ребёнок. А потом пространство рядом с ним ломается с тихим хлопком аппарации. Я долго смотрю в пустоту, где он стоял. Слишком долго. Пока меня не начинает потряхивать от холода. Потом медленно встаю, подхватывая с земли свою палочку. И почему-то вспоминаю голос Трелони. Душный кабинет, запах пыли и приторного чая. «У вас талант к пророчествам, мистер Реддл». Каков вообще шанс, что старая мошенница и в этом не соврала? Через год я приду на это же место. И предложу мистеру Поттеру договориться.