ГЛАВА 1: de novo — с самого начала
21 мая 2026 г., 20:08
Солнце клонилось к горизонту, заливая алым, почти багровым светом высокие витражи парадной гостиной. Цветные блики, преломляясь в стекле, ложились на дубовый паркет причудливыми, дрожащими узорами. В воздухе висел тяжёлый, пропитанный десятилетиями незыблемых традиций запах старого дерева, въевшийся в каждую балку, и едкий аромат лака для полов, натёртых до такого блеска, что в них отражались хрустальные подвески массивных люстр.
Особняк Розановых — каменная громада, возвышавшаяся над окрестностями мрачным монументом собственной власти, — всем своим видом давил на гостей с востока, прибывших сюда без приглашения сердца, но с диктатом необходимости, безмолвно напоминая, кто в этом городе диктует правила уже больше полувека. Его стены, сложенные из потемневшего от времени гранита, казалось, впитали в себя не только сырость монреальских зим, но и эхо бесчисленных интриг, заговоров и жестоких решений, принимавшихся в этих самых залах с холодной, почти божественной отстранённостью.
Но сегодня в его недрах было непривычно, неестественно тихо, словно сам дом затаил дыхание, — звенящая тишина перед бурей, которую здесь, в кругу посвящённых, гордо и с долей циничной усмешки именовали «историческим союзом», будто это словосочетание могло замаскировать банальную, шитую гнилыми лыковыми нитками сделку.
Илья стоял у окна, засунув руки в карманы безупречно отглаженных брюк. Его поза, со стороны казавшаяся расслабленной, на деле была полна скрытого, змеиного напряжения. Светлые вьющиеся волосы, которые он обыкновенно собирал в небрежный пучок, открывая точеную линию шеи, сейчас были распущены и спадали мягкими волнами на плечи дорогого, сшитого на заказ пиджака угольного цвета, чей холодный отлив лишь подчёркивал бледность его породистого лица.
Он смотрел на то, как осенний ветер, безжалостный и порывистый, гоняет по подъездно́й аллее багряные, будто окровавленные листья, кружа их в каком-то диком, погребальном танце. Его ноздри едва уловимо, но хищно раздувались, улавливая даже сквозь стекло и расстояние тот самый аромат, что преследовал его в кошмарах последние недели.
Внизу, у чёрного входа, прячущегося в тени исполинских колонн, только что остановился кортеж Холландеров. Чёрные автомобили замерли беззвучно, точно хищники, подкравшиеся к добыче. И даже сквозь эту преграду — толщу бронированного стекла и добрую сотню метров продуваемого ветром пространства — он уловил это: сладкий, почти приторный флёр чайной розы, смешанный с густым, янтарным мёдом — запах, о котором слышал уже неисчислимое количество раз из донесений, пересудов и мимолётных сплетен. Запах его будущего мужа, проникающий в лёгкие и заставляющий внутреннего зверя скалиться и рычать от чужеродности.
— Явились, — процедил он сквозь зубы, обращаясь скорее к собственному искажённому отражению в тёмном стекле, чем к кому-либо из окружающих людей. Его собственный запах — благородный горький шоколад с терпким привкусом дорогого табака и цитрусовой, отрезвляющей свежестью бергамота, — мгновенно усилился, потяжелел, заполняя собой пространство у окна, реагируя на чужака с той же агрессивной, не терпящей компромиссов враждебностью, что и сам Илья.
Позади него, у камина, в котором лениво, словно нехотя, потрескивали дрова, Григорий Розанов, грузный альфа с благородной сединой в когда-то смоляных волосах, раскуривал сигару. Сизый дым клубами поднимался к лепному потолку, заполоняя собой пространство кабинета, окутывая тяжёлую резную мебель и старинные портреты предков удушливой завесой. Пламя камина играло бликами на массивном золотом перстне с фамильным гербом, что красовался на мизинце патриарха, и в этом отблеске читалась вся несокрушимая, давящая воля рода.
— Терпи, — голос отца зазвучал низко, с металлическими, не терпящими возражений нотками, разрезая повисшее напряжение, словно клинок. — Твои чувства здесь никого не волнуют. Это бизнес. Лэндри и Марлоу только и ждут, чтобы мы с Холландерами вцепились друг другу в глотки, ослабив оба клана. Этого не будет. Ты понял меня?
Илья усмехнулся, дёрнув уголком губ в холодной, лишённой веселья ухмылке, и не обернулся сразу, позволяя тишине затянуться, пока последние слова отца не растворились в потрескивании поленьев. Он медлил, наслаждаясь этой маленькой, почти подростковой демонстрацией неповиновения, прежде чем развернуться всем корпусом, оторвавшись взглядом от аллеи, где уже начинали мелькать фигуры гостей.
— Я помню, отец. Бизнес, — его глубокий, обволакивающий голос, сравнимый по густоте с расплавленным шоколадом его же запаха, разрезал тишину гостиной, наполняя её ядом скепсиса. Он наконец отвернулся от окна окончательно, глядя на Григория с сыновней дерзостью, что граничила с претензией. — Но ты, кажется, забываешь одну ничтожную деталь: этот «бизнес» будет спать в моей постели, пахнуть мной и ныть, как все омеги, когда им чего-то захочется.
Он сделал несколько шагов к двери, ведущей в холл. Взгляд — холодный и оценивающий, — с бесплодной мольбой скользнул по старинным портретам предков на стенах, но было уже поздно. Ему предстояло встретить своего жениха — Шейна Холландера. Омегу, которого он видел всего несколько раз на общих приемах, и каждый раз тот смотрел на него как на пустое место, вздёрнув свой аккуратный нос: снисходительно, с отвращением. И ему предстояло прожить с ним бок о бок всю оставшуюся жизнь.
Разве что этот омега окажется слишком уж нежным и сбежит из уз брака раньше, чем родит наследника.
Илья сжал челюсти. Грядущая свадьба — приговор для них обоих, но уж точно не он будет тем, кто прогнётся первым. Сегодня вечером, на традиционном семейном ужине, их заставят сидеть рядом, а завтра — свяжут узами контракта. Младший Розанов собирался показать этому холёному омеге из клана Холландеров, кто здесь настоящий хозяин.
Время ожидания пролетело незаметно и настала пора спускаться в холл и встречать гостей. И как бы Илья ни хотел сбежать с этого ужина — не мог. Отец слишком многое поставил на кон.
Тяжёлые дубовые двери столовой распахнулись, и в зал вошли Холландеры. Илья, уже занявший своё место во главе длинного стола — по правую руку от отца, — медленно поднял взгляд, оторвавшись от созерцания фамильного серебра. Его пальцы, до этого лениво постукивающие по скатерти, замерли. В зал вплыл запах — чайная роза, мёд и нечто ещё — горьковатое: адреналин? страх? или плохо скрываемая ненависть? Сосредоточившись, Илья распознал нотки дикой вишни и её косточки в воздухе. Омега пах так чисто, так яростно, явно привлекая свободного альфу к себе. Холландеры позаботились — очевидно, — Илья еле-еле сдержал снисходительную улыбку.
Они выставляли своего омегу, как лучший товар на прилавок, который должен привлекать к себе внимание каждого, кто было способен оценить стоимость этой сделки. Девственный и готовый к плодоношению омега — чего ещё желать молодому альфе, которому этот товар так тщательно предлагали? Но если бы не договорённости, то Илья счёл бы этот мошеннический акт личным оскорблением, но ничего поделать не мог — лишь вскинул бровь, пытаясь разглядеть жениха.
Но первым шагал Дэвид Холландер — высокий, раздобревший альфа с острым, как лезвие, взглядом. Его аура давила, пытаясь состязаться с тяжёлой энергетикой Григория, но Илья лишь усмехнулся уголком губ. Холландеры всегда были вторыми и этот брак — лишь закрепление их статуса, как бы они ни изворачивалсь. А вот за спиной своего отца, словно тень, следовал и сам Шейн.
Илья скользнул по нему взглядом — и невольно задержал дыхание на мгновение дольше, чем планировал.
Густые тёмные ресницы бросали тени на высокие скулы, губы — чуть припухшие, бледно-розовые, — были сжаты в тонкую линию. Он был облачён в тёмно-синий костюм, который сидел на нём идеально, подчёркивая тонкую талию и хрупкие плечи. Его образ не обременяли ни тяжелыми украшениями, ни неудобными часами, ни даже галстуком — что было более чем допустимо для омеги его положения. В свете хрустальных люстр его волосы — тёмный каштан, мягкими волнами спадающий на лоб, — отливали медью. Он не смотрел ни на кого, опустил глаза в пол, на свои до блеска начищенные туфли, словно шёл на эшафот, а не на помолвочный ужин.
— Дэвид, рад тебя видеть, — голос Григория пророкотал над столом. Он поднялся, чтобы поприветствовать старого врага рукопожатием. Альфы обменялись скупыми, полными скрытого напряжения кивками. — О, и, конечно, виновник торжества, — глава клана Розановых кивнул будущему зятю. — Проходи, Шейн. Садись.
Илья наблюдал: он видел, как дёрнулся кадык Шейна, когда тот сглотнул. Видел, как его пальцы, тонкие и бледные, на мгновение сжались в кулаки, прежде чем он заставил себя разжать их. Омега поднял голову ровно настолько, чтобы увидеть, куда идти, и его взгляд случайно — или нет? — скользнул по Илье. Всего доля секунды, но в этих глазах, цвета тёмного виски, Розанов не увидел ни мягкости, ни покорности — там плескалось что-то холодное, упрямое. Вызов. Замаскированный под скромность, но всё же вызов.
Это задело, заинтриговало, разозлило наследника клана.
— Шейн, — Илья позволил своему голосу прозвучать чуть громче, чем требовала ситуация, — садись сюда.
Он указал на место рядом с собой. Его ладонь, широкая и уверенная, легла на спинку соседнего стула, отодвигая его ровно настолько, чтобы продемонстрировать своё гостеприимство, но не преувеличивать важность появившихся гостей. Глубокий, обволакивающий тембр Ильи заполнил пространство, и он заметил, как по спине омеги пробежала едва отличимая дрожь. Отвращение? Возбуждение? Илье было плевать, сейчас он упивался контролем над моментом.
Омега медленно, грациозно опустился на предложенное место. Запах чайной розы усилился, смешиваясь с запахом горького шоколада и табака. Сладкое и горькое — мёд и пепел. Их ароматы соединялись в воздухе, создавая удушающий, дурманящий коктейль.
Говорят, когда запахи альфы и омеги различаются так сильно, что сплетаются в уникальный и приятный рецепторам аромат — у них появится здоровое потомство. Илья, признаться, не чувствовал чего-то особенного в этом демонстративном смешении — в отличие от остальных присутствующих.
— Благодарю, — голос Шейна был удивительно тихим и непростительно мягким, как лепестки тех самых роз, коими пахла его кожа.
Илья наклонился чуть ближе, делая вид, что поправляет свой столовый нож, но его губы почти коснулись уха Шейна, и он почувствовал, как тот замер, превратившись в напуганного зверька.
— Расслабься, маленький омега, — выдохнул он так тихо, что слышать его мог только Шейн. — Ты среди членов своей семьи. Хотя, должен признать, смотреть на твой страх довольно… уморительно.
Он отстранился и, широко улыбнувшись, поднял бокал с водой, встречая взгляд Дэвида Холландера, который смотрел на эту сцену с каменным лицом. Шейн же, к удивлению альфы, не вжал голову в плечи в ответ на выпад будущего мужа. Вместо этого его пальцы легли на край стола, и он медленно, очень медленно, провёл кончиком указательного пальца по серебряной вилке. Жест показался Илье почти угрожающим.
— Я не боюсь тебя, — прошелестел Шейн, не поднимая глаз, но его губы чуть изогнулись в намёке на холодную усмешку. — И вряд ли это всё будет уморительным.
Илья замер, впитывая слова омеги. За столом уже разливали вино, отец Шейна обсуждал с его отцом детали завтрашнего контракта, а эти двое сидели так близко, что их плечи почти соприкасались. Воздух между ними искрил — война началась. Проиграть не хотел никто.
***
А началось всё это так давно, что не каждый житель современного Монреаля помнит в подробностях, какая именно искра разожгла тот пожар, что десятилетиями пожирал целые семьи, оставляя после себя лишь пепел, кровь и застарелую ненависть. История эта, передававшаяся из уст в уста сперва как трагическая баллада, а после — как сухое предостережение, уходила корнями в смутные времена, когда мир только-только начал зализывать раны, нанесённые Второй Мировой войной, и в воздухе ещё витал горький привкус пороха пополам с отчаянной надеждой на обновление. Тогда-то молодой альфа из клана Розановых, носивший гордое имя Виктор, впервые увидел на весеннем балу юную омегу из семьи Браун — Шарлотту, чей смех прозвенел для него колоколом судьбы. Ему исполнилось двадцать четыре, и он уже успел познать изнанку жизни, но сердце парня оставалось пылким и безрассудным, а ей едва минуло шестнадцать, и она смотрела на мир с трепетной, испуганной нежностью, что свойственна лишь созданиям, стоящим на пороге расцвета. Виктор, пленившись этой хрупкой, едва распустившейся красотой, бросил к её ногам всего себя без остатка, будучи готовым ждать согласия девы столько, сколько потребуется, сколь бы мучительным ни казалось ему это ожидание. Он носил к её дому охапки цветов, не требуя личных встреч, не ища тайных свиданий за спинами строгих родителей, лишь смиренно оставляя у порога нежные бутоны, хранившие тепло ладоней и безмолвное обещание верности. Альфа осыпал её подарками, достойными принцессы, пытался завоевать уважение её семьи через безупречную репутацию и упорный труд, добиваясь важного положения в обществе с единственной целью — прийти к порогу через несколько лет, когда юнице исполнится восемнадцать, чтобы со всем почтением просить руки и сердца у её отца. Но планам этим, столь тщательно и трепетно выстроенным, не суждено было сбыться — судьба, известная своим жестоким остроумием, распорядилась иначе, перечеркнув многолетние чаяния одним безрассудным поступком. Шарлотта, едва дождавшись совершеннолетия, сбежала не с тем, кто годами боготворил её на расстоянии, а с дерзкой, порывистой альфой из семьи Холландер по имени Кэтрин, чья эксцентричность и свободолюбие вскружили неопытной омеге голову пуще самого крепкого вина. Они поженились стремительно и тайно, спрятав своё счастье от посторонних глаз, но вскоре, устав притворяться, перестали скрываться, бросив вызов устоям и разбив сердце Виктора вдребезги, без надежды на восстановление. Розанов предательства простить не смог, хоть формально и не получал от Шарлотты конкретных обещаний — но разве это имело значение для того, кто столько лет дышал одной лишь мечтой о взаимности? Чаша его горечи переполнилась, и из неё проросла лютая, не знающая пощады вражда, положившая начало настоящей войне в Монреале. За чуть более полувека в различных стычках, подлых нападениях из-за угла и открытых кровопролитных столкновениях погибло почти десять тысяч жителей города. Улицы, некогда полные жизни и музыки, пропитались скорбью безутешных вдов и сирот. Но в современных реалиях, где старые традиции трещали по швам, а прагматизм всё чаще побеждал слепую ярость, продолжать кровопролитную войну за грехи предков стало попросту непредусмотрительно. То, что было начато из-за несовершённого брака, решили с горькой иронией закрыть браком совершённым, скреплённым всеми формальностями и вынужденным согласием, дабы положить конец бессмысленной бойне. Впрочем, хоть правила игры и изменились, обратившись из военного противостояния в незыблемый союз, одно осталось неизменным, неподвластным ни времени, ни дипломатическим ухищрениям: десятилетние традиции, впитавшие в себя яд взаимных обид, остались нетронутыми. Розановы продолжали смотреть на Холландеров с тем же презрением, что и полвека назад, едва скрывая брезгливость за натянутыми улыбками на официальных приёмах. Холландеры, в свою очередь, платили им той же монетой, цедя сквозь зубы дежурные любезности и не упуская случая напомнить о давнем, казалось бы, похороненном под ворохом договоров, предательстве. И даже долгожданное перемирие, о котором так много говорили и которое столь торжественно провозгласили, действовало лишь на словах, оставаясь хрупкой, почти прозрачной ширмой, за которой продолжали тлеть угли старой, никуда не девшейся ненависти. Оставалось лишь надеяться, что пройдут годы и вся эта история останется на страницах книг, закончившись новым началом.***
Илья медленно отпил из бокала, не сводя глаз с профиля Шейна. Тот сидел с идеально прямой спиной, как и подобает воспитанному омеге из хорошей семьи: тонкие пальцы аккуратно держали ножку бокала, но он ни разу не пригубил вина — просто держал, словно это был якорь, спасающий от шторма. Розанов-младший ухмыльнулся в край своего бокала и чуть повернул голову, делая вид, что рассматривает картину на противоположной стене. — Хорошая осанка, — прошелестел он, едва шевеля губами, голосом предназначенным только для ушей омеги. — Тебя с детства дрессировали, как породистого пса? «Сидеть», «лежать», «улыбаться гостям»? Шейн не повернул головы, лишь его ресницы чуть дрогнули, а на безупречно гладкой коже щеки на мгновение проступил румянец — но не смущения, а сдерживаемого гнева. — Зато мой заводчик не учил меня рычать на тех, кто слабее, — ответил он тихо, наконец-то поднося бокал к губам. Сделал крошечный глоток, и капелька красного вина осталась на нижней губе, прежде чем он слизнул её кончиком языка. — Только на тех, кто представляет угрозу. Ты, увы, не входишь в этот список. Илья не смог стерпеть напора своего жениха, всем своим существом желая ответить на услышанную колкость. Под столом, где их не видели ни родители, ни прислуга, он повернул ногу и с нарочитой небрежностью коснулся коленом бедра Шейна. Не ударил, не толкнул — просто прижался, тяжело, с нажимом, и тут же почувствовал, как мышцы омеги напряглись под тонкой тканью брюк. Шейн перестал двигаться, вилка в его руке застыла над тарелкой с закуской. На секунду их взгляды встретились — Илья увидел в этих глазах цвета виски настоящий пожар. Но омега быстро опустил ресницы и, не меняя позы, медленно, очень медленно отодвинул свою ногу. Не испуганно, не дёргано, с достоинством, словно убирал дорогую ткань от грязных пальцев. — Осторожнее, Розанов, — Шейн положил в рот крошечный кусочек сыра, прожевал и только потом закончил, чуть повернув к нему голову, — Ещё одно такое движение, и я решу, что ты пытаешься за мной ухаживать. Илья тихо, низко рассмеялся. Смех вышел горьким, и, к счастью, не привлёк ненужного внимания. Он чуть наклонился, делая вид, что тянется за перечницей, и его дыхание обожгло шею Шейна. — Я не вижу никакого смысла ухаживать за тем, что и так уже моё, — его губы почти коснулись нежной кожи за ухом омеги. Запах чайной розы и мёда здесь был гуще, концентрированнее, и у него на мгновение помутилось в голове. Инстинкты альфы требовали укусить, пометить этого водного омегу, заявить права сейчас же, но он всего-то выдохнул горячий воздух на это уязвимое место и отстранился. — Завтра ты возьмёшь мою фамилию, будешь носить мой запах, спать в моей постели. Привыкай к мысли, что каждое твоё движение отныне принадлежит мне. Шейн наконец повернулся к нему полностью: их лица оказались в опасной близости — настолько, что Илья мог видеть каждую крошечную веснушку на щеках омеги и золотые искорки в его радужках. — Ты можешь забрать мою фамилию, моё тело и заявиться в мою постель, — прошептал Шейн в ответ. — Но ты никогда не возьмёшь то, что внутри. А без этого, Розанов, всё, что у тебя будет — это пустая оболочка. Кукла. Фарфоровая игрушка, которая будет улыбаться твоим гостям и рожать тебе наследников. Но на тебя самого ей будет плевать. Он отвернулся к своему бокалу, и на его губах заиграла та самая холодная, снисходительная улыбка, которую Илья ненавидел с первой их встречи. Ему захотелось схватить Шейна за подбородок, развернуть к себе, стереть эту усмешку поцелуем или укусом. Но за столом сидели отцы. Ирина, его мать, уже бросала на них настороженные взгляды, Григорий громко обсуждал какие-то условия контракта с Дэвидом, но бровь его была чуть приподнята — он тоже следил. Не за разговором. За ними. Илья заставил себя откинуться на спинку стула и сделать большой глоток вина. Терпкая жидкость обожгла горло, неожиданно отрезвляя разум. — Посмотрим, как долго ты продержишься со своей гордостью, маленький омега, — бросил он в пространство перед собой. — Когда останешься в моём доме. Один, без папочкиной защиты. Шейн не ответил, но его пальцы, лежащие на скатерти, чуть сжались, сминая накрахмаленную ткань. Илья это заметил и улыбнулся. Война только начиналась, и, чёрт возьми, он собирался её выиграть.
Примечания:
И снова здравствуйте!
Небольшая вступительная глава, которая, я надеюсь, отзовётся в ваших сердцах. Над продолжением думаю и буду рада увидеть ваши отзывы, они очень мотивируют писать продолжение 💕
Кадровое иллюстрирование к главе: x.com/i/status/2057508977936642276
