Любимый брат-ублюдок

Всё началось с обычного кастинга на роль главного антагониста. Цзян Чэн знал, что Вэй Усянь — его неродной брат и муж — тоже участвует и борется за ту же блядскую роль. Он протянул руку и взял стекло в руки; бокал коснулся его губ, невесть какой по счёту глоток — бархатистый, с нотками вишни и дубовой терпкости, согрел язык. Оставляя след жгучего тепла, жидкость потекла в горло. Цзян Чэн прошёл кастинг, его брат — нет. В висках нарастала знакомая пульсация, он знал, что, если бы Вэй Усянь выложился на все сто, как умеет, Ваньинь бы не смог пройти. Он бы не смог. Тогда почему? Ответ плавал на поверхности недалеко от берега, но Цзян Чэн отказывался его вылавливать. «Он отказался ради меня?» Руки сжались в кулаки до побелевших костяшек пальцев. Голова медленно опустела — больше не было места сомнениям. — Цзян Чэн, я дома, — раздался привычный игривый голос из прихожей. — Я не прошёл туда, куда хотел, но меня взяли на другую роль! — Зачем? — холодный голос, словно сталь, затаился в уголках его кабинета. — Что зачем? А-Чэн, а как там твоё прослушивание? Вэй Ин прошёл в комнату и увидел картину, которую нельзя купить ни на приватных выставках ни на закрытых торгах: его мужчина сидел в чёрном кожаном кресле посреди комнаты, повёрнутый к панорамному окну, и смотрел вдаль. Его мысли, словно облака пара от горячего вечернего кофе, который следовало бы выпить, чтобы всю ночь провести за ноутбуком, расходились в воздухе невидимой пеленой, пока он тихо потягивал бордовый напиток, точно мёд. Его кончики пальцев дрогнули, и бокал полетел на пол, разбиваясь на тысячи мелких осколков. Собрать их воедино — всё равно что пытаться вернуть вчерашний день: можно склеить прошлое, но из трещин неизбежно просочится горечь. — Цзян Чэн, ты что творишь?! Не поранился? Не смотря под ноги, Вэй Усянь подбежал к нему, в отчаянии пытаясь рассмотреть чужие модельные ноги, укрытые темными брюками — они входили в состав его любимого смокинга, и теперь на премиальной ткани виднелось несколько безжалостных разрезов. Легко подняв одну ногу, Цзян Чэн носком подцепил чужой подбородок и поднял вверх, призывая посмотреть на него. — Когда ты перестанешь быть таким идиотом?! — громко закричал он, добавив, только тише: — Я прошёл, — однако в его голосе не было ни намёка на радость. — Почему тогда кипятишься? — слегка расстроенным тоном спросил Вэй Ин. Не такого он ожидал. — Почему кипячусь?! — он резко дёрнул за чужой ворот, заставляя подняться и опереться рукой о подлокотник его сиденья. — Чёрт возьми, на эту роль должны были взять тебя! — Но разве так не лучше? Я буду рядом с тобой. Я хочу быть рядом с тобой, — мужчина склонился к нему, высказывая это прямо в губы. Его слова, плавные, точно волны поутру, ласкали уши, гипнотизируя пьяного мужчину. Тёплое дыхание опалило бледную кожу, и наконец коснулось нежных измученных лепестков. Вэй Усянь поочерёдно поцеловал его скулу, надбровье, переносицу, и остановился, заворожённо утопая в тёмных как омуты глазах. Во мраке комнаты не плясали огоньки — весь свет они получали от горящих вдали световых ламп и светодиодов, и всех этих светлячков Усянь загородил собой, чтобы всё внимание самого важного для него человека было направлено лишь на него одного. — Цзян Чэн, — позвал он тихо, балансируя между хрипотцой и нежностью. — Почему ты снова злишься на меня? Неужели я сделал что-то не так? Это был не первый раз, когда он так делал. Это был не первый и не сотый раз, когда его брат и его муж также бранился на него, и Вэй Усянь знал, что с этим делать. Он знал, как доставить своему мужчине удовольствие, как заставить его забыть о ненужной злости. Но в то же время Усянь никогда не скажет, что ему нравится, когда Цзян Чэн на него сердится: когда два изящных изгиба бровей сводятся над переносицей, когда лицо его возлюбленного искажается от ели сдерживаемой ярости. — Забудь, — шептал он ему, словно сутру, склоняясь над его шеей, едва касаясь тёплой кожи. — Вэй. У. Сянь, — выплёвывая эти слова сквозь зубы, Цзян Чэн снова хмурился, но его руки уже лежали на чужой талии, грозясь залезть под рубашку брата. Его ошибка всегда заключалась в том, что он пил крепкое вино, а если не пил — Вэй Ин всегда находил способ его напоить, потому что тогда Цзян Чэн не мог удержаться. Потому что, именно напиваясь, он мог легче забыть обиды различия их уровня мастерства. Потому что именно напиваясь он мог показать то, что действительно чувствовал. Точнее, ему было легче открыться, если у кое-кого был подходящий ключ, к этому скромному грозному гневному сундуку. Вэй Усянь, однозначно, был придурком. На минуточку! Он был влюблённым придурком, и если бы тому потребовалось сердце, он бы без сожалений отдал бы его, но сейчас... но сейчас Цзян Чэн просто снова на него злился. И не сказать, что Вэй Ин не хотел бы потребовать за это у него что-то взамен.        — А-Чэн, — промурлыкал он, заставляя забыть все обиды. — Я хочу на кровать. И Цзян Чэн не может противиться этому сумасбродному человеку. Как бы он не был зол, как бы ему не было досадно. — Своенравный, — твёрдо произнёс он, поднимаясь вместе с мужем на руках, не в силах осознать, что снова попался на одну и ту же уловку уже какой раз подряд. Не хватало лишь ещё кое-чего, но Усянь не торопился, ожидая продолжения. — Беспринципный. Вот оно. — Цзян Чэээн, — артистично протянул Вэй Ин. — Не будь как Лань... — он не успел договорить, так как его безжалостно бросили на кровать. — Не. Произноси. Эту. Фамилию. Он уже совсем забыл, почему злился до этого. Это-то Вэй Ину и было надо. Он снял ткань своих штанов и откинул в сторону. — Клянусь, этого он не видел, — томным голосом прошептал длинноволосый, зазывая мужа к себе. На его внутренней стороне бёдер точно останутся отметины. Он знал, потому что... Это было место, которое ему было запрещено показывать... другим. Только одному человеку. Только одному своему человеку. — Хочешь? — ответа не последовало. Вэй Усянь грациозно изогнул спину, когда чужие ладони легли на его таз и рёбра, вжимаясь в кожу так, чтобы после остались сине-фиолетовые следы. В воздухе затрепетали невидимые ноты, и расстояние между ними сократилось до жалкого минимума. — Хочешь, — это была констатация факта. Поддавшись вперёд, Усянь раскинул руки и прижал «брата» к себе, провоцируя. — Чувствуешь? Древесный запах парфюма с нотками жасмина ударил в нос мужчины, Цзян Чэн закусил кожу у его ключицы. — Ну-ну, будь со мной нежнее, — снова промурлыкал он, навязчиво касаясь укрытых брюками чужих ягодиц, обозначая присутствие. И Цзян Чэн сорвался. Одежда полетела в сторону, как обрывок ненужного тряпья, а две белоснежные ноги раздвинулись в стороны, пропуская мужчину к себе в обитель. Влажный полувялый член Вэй Усяня постепенно наливался кровью, но тот на это даже не посмотрел, запустив пальцы в нутро. — Туго. — Позволь мне, — он притянул чужую руку к себе и самым наглым способом заглотнул пальцы, энергично смачивая собственной слюной. Тот не сводил с него пронзительного взгляда, в котором, казалось, в такой темноте виднелись такие родные проблески молний. — Долго, — возмутился он и забрал конечность обратно. — Ну ты что, я ещё не наигрался, — театрально обиженно проскулил Вэй Усянь и одним движением опрокинул мужчину на кровать. Механическими почти шаблонными движениями овладев чужим телом, он без стеснения обхватил губами головку набухшего члена и принялся в такт заглатываниям, стимулировать плоть рукой и языком, обильно смачивая и не забывая облизать вены. Возбуждение стало быстро набирать обороты так, что у Цзян Чэна задрожали ноги. Он не удержался от громких надломленных стонов, и прикрыл рот рукой, которую тут же сразу отбили. — Я тоже хочу подготовить тебя, — сказал Вэй Усянь, предварительно выпустив ствол изо рта. Он ощутил прилив озорства, перекрывая точку на головке чужого члена. Облизнув губы, мужчина огладил торс брата и припал губами к ровным ареолам, одновременно с этим проводя по ложбинке на спине. Описав несколько кругов вокруг стоячих сосков, он внимательно слушал влажные надломленные звуки, доносящиеся до него сверху. — Ты ещё злишься на меня? — отстранившись, поинтересовался Вэй Ин. Испустив вздох, Цзян Чэн не хранил молчание и тут же совершенно честно ответил: — Нет. Вот она высшая форма честности — без словесной шелухи, без лжи и лишних посторонних факторов. То, что он чувствует. — Ваньинь, Цзян Чэн, А-Чэн, прикоснись ко мне, ну же... И он прикоснулся. С одержимостью, с желанием. Желанием владеть. Желанием почувствовать себя внутри него. Цзян Чэн одним движением зафиксировал шаловливые руки мужа над его головой и впился в его губы, путешествуя по его рту до того момента, пока у них обоих не закончился воздух. Усянь буквально ощутил эстетическое удовольствие; для него тело брата было сродни архитектуре. Его резкие черты лица, где в глазах сверкали молнии, острые, словно вырезанные из фарфора, плечи и ключицы и ещё эти рельефы торса... слишком въедались в память, заставляя жаждать их, не давая забыть даже во снах. Для Цзян Чэна одежда — точно слои социальной защиты, его корка, его непробиваемый, точно сталь, характер. Без одежды он менялся. Не сильно, но Вэй Усянь видел и чувствовал. Цзян Чэн вошёл одним безжалостным движением без толики сочувствия, позабыв о ранее обслюнявленных пальцах. Он нашёл его шею и стал оттягивать на ней кожу, словно придавая искусству только ему известную форму. Мужчина трогал его таз и бёдра так, словно лепил из пластилина, проминая кожу и присваивая её себе, как на межличностной войне завоёвывают территорию. Его ритм был слишком расчетливым для пьяного человека: он не давал и секунды на привыкание, то замедляясь до мучительной неподвижности, то срываясь на бешенный темп, снося чужой зад, словно тем самым разделяя свои внутренние смешанные эмоции, как раненый хищник. Слизав дерзость брата с его губ, Цзян Чэн оставил несколько багровых отметин на его уже измученной шее и прочертил путь языком, двигаясь над перепутьем голубых вен. Пока слёзы удовольствия стекали к вискам, Вэй Усянь, по чьим глубинам тела путешествовал Цзян Чэн, срывал голос на самых высоких нотах. Насладившись этой акустической картиной, второй легко поменял позу, поставив партнёра раком, вынуждая его задыхаться в подушках. — Хочешь? — передразнил он. Вопреки привычному тону его брата-соблазнителя, Цзян Чэн говорил без капли игривости, но плавуче, охрипшим низким голосом. Он замер в ожидании, пока снизу не послышался сдавленный сорванный голос: — Хочу! — захлёбываясь в собственных стонах, жалобно заскулил Вэй Усянь. — Проси, — потребовал младший. — А-Чэн... Тот судорожно схватился за мятые простыни и попытался дотянуться до члена, головку которого зажимал его брат. — Пожалуйста, братец-муженёк, позволь мне сделать это! До сладкой истомы было рукой подать, но Цзян Чэн медлил, чувствуя, как сжимается колечко мышц у его члена. Он провёл по его выгнутой спине, всей ладонью вдавливая грудную клетку Усяня в бедную кровать. — Хэй, мы же только матрас меняли, на том все пружины износились,хотя не так давно обновляли! Болтовня и харизматичность Вэй Ина была искусством, от которого Цзян Чэн был далёк, как луна от солнца. Он пытался познать её, но крутился у чего-то другого, теряя нужную тропинку в густом лесу. Иногда ему так отчаянно хотелось заткнуть своего мужа, чтобы он не трепал языком, как глашатай перед народом, но, чёрт, как же этот голос его успокаивал. Цзян Чэн громко выдохнул, прислонившись к чужой спине и горячим шепотом благосклонно попросил: — Ещё.        — Люблю тебя! Когда ты сердишься, я люблю тебя; когда ты кривишься, я люблю тебя; когда ты ненавидишь всех, я люблю тебя; когда ты думаешь, как бы меня проучить, я люблю тебя, пожалуйста, Цзян Чэн, пожалуйста! Вэй Усянь вскрикнул, когда что-то холодное и маленькое коснулось его спины. Это была аккуратная подвеска, которую он подарил брату на день рождения. Чёрт. Цзян Ваньинь ещё поглаживал его пульсирующий член, раздумывая, а он уже не мог выносить. — А-Чэн, я... Он не успел закончить, когда его муж снова пришёл в движение, объяснив: — Ты такая сволочь, Вэй Усянь, но я пиздец как люблю тебя, идиот, поэтому не надо было отказываться от той роли. Я просто хотел узнать кое-что у режиссёра, но причины для встречи не было. Мне была не нужна эта роль, болван. Цзян Чэн позволил тому излиться и закончил вместе с ним так, чтобы их совместная дрожь ощущалась всем телом. Молчание было тем, что Вэй Ин почти никогда не использовал, особенно в последние секунды их секса, поэтому Ваньинь поднялся и сгрёб его в объятия со спины, наслаждаясь жаром их тел. Он положил голову на плечо брата и огладил его бока, успокаивая. — Ты же знаешь, какой я, — прорезался сквозь волнующую ночную тишину его голос. — Непослушный. — Вздохнув, Цзян Чэн поцеловал мужа в изгиб шеи. — И избалованный. — Цзян Чэн, ты точно пил?