Моей дорогой Люмин
30 мая 2026 г., 20:57
Размеренный стук каблуков заполняет собой всё пространство тёмного кабинета. Здесь нет ни намёка на солнечный свет, окна попросту отсутствуют. Комната скорее похожа на переделанное складское помещение, заставленное стеллажами архивных папок с письменным столом посередине. Он завален аккуратными кипами бумаг, так же как и всё вокруг. Пальцы невесомо скользят по запыленным поверхностям. Воздух тяжёлый, спёртый. В нос бьёт душок плесени и залежалых вещей. А казалось, прошло совсем немного с последнего визита сюда.
С лёгкой дрожью рука касается бархатной спинки кресла, собирая под пальцами крошечные комочки пыли. Люмин слабо улыбается. Хозяин этого места никогда бы не довёл свою обитель до подобного состояния.
Если бы был жив.
Приложив небольшое усилие, девушка со скрипом отодвигает кресло, располагаясь в нём. Большое, уже жесткое и дурно пахнущее, как и всё здесь. Руки сами скользят на шершавые деревянные подлокотники, а голова непроизвольно откидывается назад. Люмин хмыкает, с горечью принимая факт того, что былым комфортом мебель похвастаться не может, и закрывает глаза.
– Что бы ты делал на моём месте?
Фатуи, в самом деле, организация «дураков». Все они покидают свои посты по дурацким причинам. Дотторе не стал исключением. Сколько бы некоторые из его сегментов ни злорадствовали над коллегами, – закончили все они одинаково. Небытием. Биологическое тело, сегменты, фрагменты души. У всего есть начало, у всего должен быть и конец. Узнавать о его смертях уже привычно. Только в этот раз почему-то особенно тяжело.
Сегодня утром доставили письмо Дельца. Несвойственно ему короткое, не такое аккуратное, как предыдущие, в конце немного со смазанными чернилами. Снова пытался обыграть время.
«Всё кончено. Возвращаюсь домой.
Будет чистка. Береги себя»
***
– Полагаю, это последний раз, когда мы видимся. Эксперимент прошел успешно, в дальнейшем обращайся к Старшему за лекарствами. Аптечные препараты по его части. – Перепрошил руки и вот так запросто отпускаешь восвояси? Делец появляется здесь чаще. Зандик отвечает не поворачиваясь, внося в блокнот понятные лишь ему одному заметки: – У него.. особый случай. Молодой сегмент поодаль прыскает со смеху: – Панталоне особый случай, а она нет? И часто ты встречаешь на пороге нашей лаборатории бывших лидеров Ордена Бездны? – Это другое. – Не сказал бы, – Восемнадцатилетний, кладя руку на грудь, оборачивается к Люмин в лёгком поклоне. – Не волнуйтесь, мадемуазель. Мы всегда рады видеть Вас в нашей скромной обители. – Подхалим, – подаёт голос Старший. – Если кто-то против, пусть поднимет руку! – в ответ тишина и ни намека на телодвижения. – Видите, мадемуазель, никто не против. С приглашением или без, Люмин собиралась возвращаться сюда в любом случае не один раз. Дело вовсе не в проведённой несколько месяцев назад операции по трансплантации конечностей, хотя, конечно, это тоже играет не последнюю роль. Просто так получилось, что по всей протяженности Снежной именно здесь к ней относились без предвзятостей. Пространство, свободное от титулов (они не имеют здесь того же веса, что во внешнем мире) и предрассудков. На одной чаше весов – Зандик и его сегменты, на другой – объекты их исследований. Без пристрастий, сугубо научный интерес. Люмин много думала. Сумасшедшая гонка с совестью кончилась острой болью под рёбрами, когда бывшие «единомышленники» вонзили нож в спину. Не было ни злости, ни разочарования. Всегда ждёшь подвоха, когда имеешь дело с Бездной. Свержение было лишь вопросом времени. Расплата – отнюдь непривлекательный рубец на спине и нефункциональные обугленные руки. Весьма жестоко для той, у кого фехтование было естественным как дыхание. Шут не был многословен в их первую встречу, бегло окинув взглядом бывшего врага, выжал из себя лишь сухое «Идём». Следом аудиенция с Её Величеством Царицей и физически ощущаемое напряжение в воздухе после представления некоторым членам Фатуи. Принимать в свои ряды никто Люмин не собирался, но и отказаться от подвернувшейся возможности обрести оружие в лице бывшей Принцессы Бездны было бы глупо. Тебе сохранят жизнь до тех пор, пока ты полезен. Уже сейчас Люмин понимает, что именно скользкий взгляд Второго Предвестника на её руки в тот день стал настоящей отправной точкой. Молодой человек волшебным образом всегда оказывался в зоне видимости, куда бы она ни направлялась. На вид ему было как будто немного за тридцать. Наблюдал осторожно, скорее даже собирал информацию, будто ожидая одобрения, чтобы приблизиться. Одним днём молчание было нарушено. Бесцеремонно, средь бела дня. Просто выпалил, что «может оказать одну услугу», но взамен попросил держать всё в тайне. Водить дружбу с кем-либо из Фатуи не входило в её планы. Впрочем, Люмин так же не была у Второго Предвестника приоритетом в выстраивании дружественных связей. Дотторе, Доктор – ему безразлично как обращаться, не посчитал нужным даже представиться, за него это сделали его сегменты. Они же и обозначили главного среди них как Зандика. Если ещё точнее – инициатором их встречи стал один конкретный сегмент – Тридцатипятилетний. Он же присутствовал тогда на собрании, он же загорелся идеей исследовать «необычный экземпляр» под предлогом помощи. Двух зайцев одним выстрелом – проведет эксперимент по трансплантации конечностей и получит почти легальный доступ к телу иноземки. Он был убеждён, что получить согласие испытуемой будет несложно. Трудности возникли лишь с убеждением Зандика. До определённого момента подобный эксперимент не выглядел для него достаточно привлекательно. Что поменялось – неизвестно. Люмин не собиралась копаться в его мозгах, чтобы выстроить причинно-следственные связи, не её область дозволенного. Результат его (или их) кропотливой работы, несомненно, удивителен, а главное – ощутим. Спустя годы чувствовать в ладони рукоять меча всё равно что проснуться от долгого кошмара. Пока что Зандик не попросил ничего взамен, но Люмин уже всё для себя решила.***
– Это твой четвёртый визит за неделю. – Я знаю. – А сегодня уже пятница. – Ещё пятница. Зандик тяжело вздыхает: – Я привык работать в одиночку. – Помню, – Люмин сидит в кресле у самого выхода из кабинета, наблюдая как равномерно двигаются мужские плечи. Зандик вновь занят очередной кипой бумаг. – В понедельник планируется собрание. – И что мне сделать? – его голос звучит бесстрастно. – Ничего, – каблучок туфель со стуком встречается с полом, Люмин прижимает колени к груди, с ногами устраиваясь в кресле. – Не планируй большие работы на понедельник, только и всего. В ответ неоднозначное мычание. Было что-то умиротворяющее в ежедневных наблюдениях за этим человеком. Зандик был.. своеобразным? Насколько вообще можно адаптировать это слово к тому, кто создал несколько версий себя разного возраста. Никто из коллег не питал к нему большого интереса. Кроме их общего друга Панталоне, конечно же. Но пока что Второму Предвестнику не обязательно знать, что теперь у них ещё и один круг общения. Не догадывался никто и о сегментах. Вернее, не так: кто-то определённо что-то заподозрил, но заговорить об этом не считал нужным. В их маленькой разношерстной фатуйской семейке было не принято выпытывать друг у друга подробности личной жизни. Не выпытывала и Люмин. Размеренное тиканье настольных часов и шелест бумаги под его пальцами действовали на неё лучше любого снотворного. Самый удалённый из кабинетов Зандика оказался, как ни странно, оплотом спокойствия среди всех доступных ему помещений в Заполярном дворце. Никто из сегментов сюда особо не захаживал, возможно это был какой-то их негласный протокол, утверждённый подписями. Зандик вообще был достаточно педантичен в подобных вопросах. Тридцатипятилетний рассказывал, что иерархии, как таковой, между ними нет, но, как будто, сохраняется определенный паттерн поведения – к главному чуть больше уважения. Со стороны обычный человек вряд ли заметит разницу. Записи их всегда четко структурированы (за исключением внезапных порывов – здесь уже чёрт ногу сломит), обязанности разделены равномерно. Любой новый проект обязывал указывать в конце ответственное лицо. Внедрение новых правил сопровождалось подписью каждого. Больше всех эти формальности не любил Восемнадцатилетний. «В любом случае, все мы это он. Все вопросы всегда проходят через главного меня», – так они отвечали. Зандик много не рассказывал о сегментах. Они сами любили о себе рассказывать. Было это хвастовство, высокомерие, проявление дружелюбия или рядовая формальность – неизвестно. С ними было приятно скоротать вечера. Тридцатипятилетний был особенно красноречив.***
– Предварительно, полного прекращения старения мозга стоит ожидать годам к семидесяти. – Ты говорил ему об этом? – Нет. Ещё нет. Мы встретимся только завтра на плановом обследовании, – Зандик поднимает взгляд. – Что ты делаешь? На его лице искреннее непонимание. Люмин устроилась головой вниз в уже излюбленном кресле: ноги забросила на мягкую спинку, носочки беззаботно подрагивают в такт какой-то мелодии, а белокурые локоны почти касаются пола. Руки устремлены вверх, тонкие пальцы подхватывают ритм стоп, вторя их движению. – Один из тебя говорил, что висеть головой вниз полезно. Стимулирует кровообращение. И снимает напряжение в спине. – Кажется, я даже знаю, кто из них мог это сказать. – Введёшь для него штрафные санкции? Мужчина хмыкает: – Оставлю это на его совести. Если от неё что-то осталось. Люмин не заметила в какой именно момент её место в этом кабинете сместилось к центру комнаты, точно напротив его стола. Зандик аргументировал это просто: «Не люблю, когда кто-то сидит за спиной». Её взгляд цепляется за блеснувшие серебристые нити в волосах, за скопившиеся в уголках глаз морщинки и складки во лбу. Зандик всё чаще делает перерывы между работой, разминая шею. Насколько же незаметно ускользает время когда пересекаешь отметку в столетие. В какой именно момент перестаешь обращать внимание на прожитые годы? Мужчине напротив, должно быть, все семьдесят. Как странно, за все годы она так и не узнала его возраст, зато хорошо знала каждого сегмента. Сейчас спрашивать о таком уже и стыдно. О себе она тоже не говорила. Её тело, как и десятки лет назад, молодо, нет ни намёка на старение. Возраст выдаёт разве что образ мышления и багаж воспоминаний, о большинстве из которых хотелось бы забыть. Обо всем, кроме этого. Люмин моргает несколько раз, прогоняя пелену перед собой. Зандик наблюдает за ней исподлобья, из-за уха выскальзывает прядка заложенной челки, а очки в тонкой оправе норовят соскочить с кончика носа. На линзах и в глазах жёлтый отблеск лампы. Взгляд непривычно долгий. Запечатлённый раннее образ одномоментно развеялся. Перед ней тот же человек, что и тридцать (наверное, столько времени прошло – не помнит) лет назад. – В чём дело? – Ни в чём, – закрывает глаза и ёрзает в кресле, принимая положение удобнее. Теперь затылок упирается в подлокотник, а ноги свисают с другой стороны. – Побуду здесь ещё немного, пока Шут не спохватился. И кабинет вновь наполняет привычный звук скрежета ручки о бумагу.***
Сегодня, вероятно, один из немногих дней когда Люмин не наблюдала снегопад. Ясное полуденное солнце и чистейшее голубое небо без единого облака. Может, такое происходило и раньше – она не знала. Сложно рассуждать о погоде, когда половину своего времени проводишь в катакомбах дворца. Однако и взглянуть на Снежную через узкое окно в коридоре, по пути, пока направляешься на очередную встречу с Шутом, было ритуалом привычным. Никто не делал из нее заложника, не приковывал на кандалы. Просто объявляться где-то помимо двух-трёх привычных мест было… Утомительно. И бессмысленно. Ни в одной из лабораторий и подобных помещений, принадлежащих Зандику, не было окон. Оно и неудивительно, всё до чего тянулись руки Доктора должно было оставаться тайным. И всё же, ей бы хотелось разделить с кем-то свои наблюдения за солнцем. Лаборатория сегодня молчалива и пуста. Вся жизнь – за той дверью в операционную. Едва различимые разговоры и бряканье медицинских приборов. Происходящее там вряд ли можно было связать с «жизнью». У сегментов сегодня особенно много работы. Но, кажется, даже Восемнадцатилетний с особым энтузиазмом возьмется за написание отчёта. – Не хочешь поприсутствовать? – А сам? Это твой главный лечащий врач всё-таки. – Так же, как и твой, – Панталоне в немом вопросе протягивает сигарету своей собеседнице. – Не нужно. И в итоге он затягивается в одиночестве. Зандик скончался на восемьдесят пятом году жизни. Новость застала её в знакомом мягком кресле его кабинета. Девятый Предвестник не сказал ни слова, вместо этого его выдали глаза. – Ты не выглядишь расстроенной. – Неужели? Может, мои чувства притупились? Я прожила больше, чем вы оба вместе взятые. – Выходит, совсем ничего не чувствуешь? – Хочешь поговорить о чувствах? – Это был вопрос времени. К тому же.. Люмин фыркает, перебивая: – Как высокомерно для того, кто дважды был претендентом на отвод души в Артерии. Побочный эффект от твоих лекарств – напыщенность? Зандик, может, и умер, но эксперимент с эликсирами бессмертия продолжится. Как беспечно с твоей стороны рассуждать о времени, которое тебе выиграли другие. Делец усмехнулся, стряхнув пепел в грязное блюдце справа от себя. – Понял, – он замолкает. – Никто на самом деле не оказался готов. – Панталоне, – девушка обращает на него скептичный взгляд, – как хорошо, что у тебя впереди достаточно времени, чтобы оттачивать ораторское искусство. И сделай что-нибудь со своими глазами. Они тебя выдают.***
Без привычной колыбельной не спится. Люмин расположилась за столом, уронив голову на сложенные руки – её собственное дыхание кажется чуждым. Часы давно встали, не слышен и шелест бумаг. Открыть глаза сейчас и наткнуться на пустое кресло напротив – самый большой страх. Даже онемевшие от пребывания в одной позе руки и ноги не могли заставить её шевельнуться. Сколько прошло лет с того момента, она знает лишь благодаря сегментам, приносящим сюда, в архив, заполненные отчётами об экспериментах и историями болезней дневники. Что-то, несомненно, изменилось в их политике ведения дел, раз они стали захаживать сюда чаще обычного. С другой стороны, её повседневные диалоги с ними оставались прежними. В препараторской по-прежнему можно было с кем-то поболтать, выслушать жалобы Старшего на игнорирование Дельцом выписанных ему рекомендаций. Сам Панталоне тоже являлся на порог лаборатории. Планово – как, например, эксперимент по восстановлению иммунной системы, или внезапно – после покушений. Их отношения улучшились. Впрочем, они никогда и не были плохими. Панталоне даже скучно, кредитная история Люмин образцово-идеальна. Не все в Снежной могли похвастаться подобным. Каждую вторую субботу месяца, если, конечно, были свободны, они проводили вместе. За посещением ресторана, оперы или любого другого мероприятия, где Дельцу хотелось, как он сам это называл, отдохнуть. Панталоне много курил. Очень много. Если бы Дотторе не пичкал его эликсирами бессмертия, наверное, он выплюнул бы свои легкие ещё в первые дни, как попал на стол его операционной. – Что же ты так, моя дорогая Люмин? Неужели совсем не боишься замёрзнуть? Сегодня особенно холодно, – над ухом раздается ласковое «мурчание», щёк касается знакомый меховой ворот. Накинутый на плечи плащ ещё больше прижимает к столу. Люмин поднимает взгляд. Дотторе, в свойственной ему манере закинув ногу на ногу, устроился в кресле напротив. Бессовестно заполонив собой всё пространство, он приносит вместе с собой холодный запах спирта. Доктор смотрит точно в глаза, положив подбородок на сцепленные между собой пальцы. Лицо видно плохо, но девушка знает наверняка – он улыбается. – Тебя снова ищет Пьеро, но, не волнуйся, я тебя не выдал. Об этом месте знают только ты, наш друг Панталоне и другие Зандики. – Спасибо, – Люмин с тяжелым выдохом разгибается, потирая глаза. – Пришёл заархивировать новый дневник? Я сейчас уйду, не беспокойся. – Нет, – на её лице немой вопрос. – Я предложил перестать использовать это помещение как архив. Слишком далеко и неудобно. Остальные поддержали. – Вот как. Во дворце действительно хватает помещений поближе к лаборатории. Думаю, в твоей просьбе не откажут. – Да, Сорокапятилетний я уже занимается этим вопросом. А я пришёл к тебе, – он ненадолго замолкает, оглядываясь по сторонам. – Как интересно, даже Пьеро не в состоянии найти тебя на собственной территории. – Подтверждение моего присутствия в пределах Заполярного дворца для него важнее, чем определение конкретного места. В последнее время он задается этим вопросом слишком часто. Дотторе расплывается в хищной улыбке: – Понял. Боится собственного заряженного ружья.***
Когда собрание заканчивается, Дотторе, в сопровождении Панталоне, покидает зал первым. Люмин кажется, что он действительно удивлён увидеть её где-то помимо своей собственной лаборатории или закрытого архива, – оттого с его уст и срывается вопросительное: «О?». Но это лишь секундное замешательство: пересекаясь взглядами, он вновь растягивает губы в тонкую фирменную ухмылку. Что-то внутри начинает закипать. Даже когда эхо шагов Пульчинеллы, вышедшего последним, растворяется за поворотом, Люмин всё ещё не понимает, за какую конкретную мысль ей схватиться. Рой вопросов в голове трещит, готовый в любой момент проломить череп, потому что больше – попросту не помещается. Делец набирает в лёгкие воздуха, чтобы первым начать разговор. – Ты ведь знал, да? – перебивает она, метнув взгляд на Девятого. Панталоне не отвечает, но и выражение его лица не выглядит сочувствующим, и Люмин добавляет уже настойчивее. – Ты знал с самого начала. – Это наша работа, моя дорогая Люмин, – Второй Предвестник снова вынуждает посмотреть на него. – Иногда приходится идти на компромиссы. Произошедшее – самая малая цена из возможных. – Они все исчезли. – Кто «они»? – Дотторе стремительно сокращает между ними дистанцию. Краем глаза Люмин видит, что Панталоне всё-таки разворачивается в противоположном направлении, предпочитая избежать назревающей бури. – Не своди с меня взгляда. Металлическая отделка его маски почти касается её собственного лба, Люмин ощущает исходящий от аксессуара холод, что совершенно идёт вразрез с прикосновением мужской горячей руки на щеке. Он мягко поглаживает скулу большим пальцем, закладывает за ухо выбившуюся белокурую прядь и смотрит в самое нутро. Люмин сомневается, есть ли вообще за этой маской глаза, а не кучка спаянных между собой пластин и микросхем. Само ощущение его «взгляда» заставляет внутри что-то сжаться. – Кто по-твоему сейчас перед тобой? – голос низкий, спокойный. – Я знаю ответ. Но знаешь ли его ты? Не заметила? Я помогу. Когда ты последний раз называла кого-либо из нас… Зандик? Зрачки расширяются. Довольный реакцией, мужчина снова улыбается. – Видишь, – его правая рука спускается к талии, левая же наоборот поднимается к затылку, мягко поглаживая волосы. Дотторе прижимает её тело к себе. Нежно, насколько это возможно в нынешней ситуации. – Я вот всегда зову тебя по имени, моя дорогая Люмин. А руки сами тянутся, чтобы обнять его в ответ.***
Лучший вид на Снежную, который доводилось Люмин когда-либо видеть, несомненно, открывался из окна кабинета Девятого Предвестника в Банке Северного Королевства. Белые покрывала снега и мерцающие жёлтые огни фонарей. Вдалеке виднелись столбики дыма от избушек небольших поселений за основной чертой города. Время давно перевалило за полночь, темнота овладела небосводом, и лишь немногие шныряли по улицам. Парочка патрульных, несущих службу под дверями Банка, вряд ли была рада сегодняшней метели. Здесь же тепло и тихо. Это не первое её посещение данного места, но, пожалуй, за все годы здесь она была значительно реже, чем… А, впрочем, уже не важно. Её привычное местообитание опечатали, как выразился Пульчинелла, до выяснения обстоятельств. Причины были. Панталоне вернулся с экстренного собрания удивительно спокойным. Должно быть, нелегко было отстоять себя после всего, что набедокурил твой союзник? Если бы Дотторе знал, что его выходки, в том числе, пошатнут репутацию и Дельца, стал бы заниматься подобным? Инцидент в Сумеру, в ходе которого Доктор бесстрастно избавился от своих копий, не поддавался большой критике, по крайней мере, взамен удалось заполучить два Сердца Бога. Что же до Нод-Края? Вряд ли у его подчинённых и единственного союзника нашлись весомые оправдания. Несанкционированная операция, повлекшая за собой угрозу для всего Тейвата, в особенности – Нод-Края, и поставившая под сомнение всю политику Снежной. Если бы Дотторе вернулся живым, его, определённо, лишили бы звания Предвестника. И тем не менее, даже после смерти, Царица сохранила за ним титул. Была ли весомая причина? Или вмешательство третьих лиц, например…? – Я отсюда слышу, как закипают твои мозги, Люмин. – Я думала, что была готова ко всему, – девушка переводит взгляд с заоконных пейзажей на собеседника. – Оказалось, что нет. Панталоне наблюдает за ней, сидя на мягком диване у противоположной стены. С тихим вздохом он выпускает тонкую табачную дымку, а длинные пальцы – все в массивных кольцах и перстнях – отточенным движением стряхивают пепел с кончика сигареты. На столе перед ним поднос с горячительным напитком карамельного цвета, два бокала, но один из них пуст. Люмин от своей порции любезно отказалась. Впрочем, к своей собственной Делец тоже не притронулся. – Так о чём ты хотела поговорить? – Что было на собрании? – Ничего интересного, – снова затягивается. – Обязали предоставить детальный финансовый отчёт о том, куда Дотторе направлял выделенный мной капитал. Это если простым языком. Детали, думаю, здесь излишни. – Это ведь ты убедил Царицу сохранить за ним титул? – её слова бьют точно в цель. – У вас есть ещё козырь, я права? Мужчина слабо улыбается. – Люмин. Есть вещи, которые необходимо держать в тайне даже от самых близких. Чтобы в отведенный час механизм не дал осечку. Самонадеянно было ожидать подробностей от этого человека. Ни Дотторе, ни Панталоне – никто из них никогда не посвящал Люмин в свои планы. Никто из их тройки (тройка ли это, если считать сегменты?) никогда не был до конца честен друг с другом. По прошествии нескольких сотен лет становится ясно, что иногда, действительно, лучшее, что можно сделать для ближнего – молчать. Или врать. Панталоне не знал, что именно анализ стволовых клеток Люмин позволил Зандику выйти на новый виток развития эликсира бессмертия. Люмин же не знала о тайных контрактах двух Предвестников за её спиной. Может быть, только Зандик был сведущ во всех делах. В отличие от своих товарищей, у него было ещё минимум шесть пар глаз. Хочется даже рассмеяться от абсурдности. Почти четыреста лет водить друг друга за нос, прожить по оставленной Зандиком методичке. А самое обидное, что и возразить нечему – написано хорошо. Руки Зандика коснулись всего, до чего могли дотянуться: поведение каждого из сегментов, адаптация молодого Феофана в рядах Фатуи, в конце концов, именно он рекомендовал его на роль Предвестника. Всё сложилось так, как того захотел молодой сумерский учёный. Обрадовался бы он такому витку эксперимента? Сложно сказать, что он ценил больше: результат или процесс. – Хорошо, – она соглашается, скорее сама с собой, после столь долгой обработки информации. – Дотторе всегда был Зандиком и Зандик всегда был Дотторе. К какому бы выбору вы ни пришли за моей спиной, сколько бы ещё тайн ни скрывали… – Не стоит, – Панталоне перебивает. – Он не хотел вмешивать тебя. Наблюдай. Мужчина кладёт на стол старый ключ, продвигая его чуть ближе в сторону Люмин. И даже если между ними огромное расстояние – знакомые очертания узнаются моментально. – Это последний секрет, который я могу рассказать. Пройдёт ещё некоторое время, прежде чем Люмин покинет тёплый кабинет банкира. Делец провожает её ровным взглядом и снова шумно затягивается, когда дверь с характерным стуком закрывается. Не хочется искушать судьбу, но это, вероятно, их последняя встреча. В этот раз в груди разрастается несвойственное, сдавливающее чувство, даже дым выдыхается с трудом. Одна сигарета для успокоения всё ещё лучше, чем двадцать в день, но, кажется, пора завязывать. Улица встречает прогнозируемой метелью: поток ветра бьёт в лицо мелкой россыпью льдинок и скользит под капюшон, за шиворот, неприятно лижет горячую кожу, заставляя съёжиться. Ладонь в кармане крепко сжимает полученный ключ от заброшенного ранее архива. Люмин не надеется узнать все ответы на свои вопросы, но хотя бы попытается привести в порядок мысли, поставив, наконец, точку в этом путешествии. Девушка коротким кивком прощается с патрульными, ступая на заметённую лестницу. Шаг за шагом, когда сапоги тонут в свежем пушистом снегу, единственной актуальной мыслью остаётся «как бы не упасть». Однако кое-что вынуждает остановиться. Перед ней – высокая тёмная фигура в до боли знакомом плаще с громадным меховым воротом. Казалось, этого человека совершенно не беспокоит разбушевавшаяся погода. Пьеро стоит неподвижно, сверлит взглядом насквозь, но лицо его, как и всегда – бесстрастно, ничего не выражает. Да и рассмотреть какое-либо изменение в мимике не представляется возможным. Люмин слишком часто моргает от назойливого северного ветра. Она знает одно: в столь поздний час Шут вряд ли направлялся на встречу с Дельцом. Он ждал именно её. Этот липкий тяжёлый взгляд, смердящее в воздухе «я всё знаю» – Люмин знает это чувство. – Доброй ночи, – он проходит мимо, разрывая зрительный контакт первым, поднимаясь по лестнице к главным воротам Банка. – Доброй ночи. Определённо точно нет. Атмосфера накалена отнюдь не от ледяного ветра. Тучи сгущаются совсем по иной причине.***
«Моему дорогому другу Феофану.
Как ты и сказал – всё кончено. Полагаю, пламя от Ирминсуля уже затухло, но ветра гонят смог в сторону Снежной. Цыплёнок сказал, что поступило распоряжение привлечь к ответственности всех бывших подчинённых Дотторе. Чья инициатива – не знаю, не спрашивала, но, думаю, мы все понимаем, кто за этим стоит. В последнее время всё чаще натыкалась на псов Шута. Чистке быть, ты прав. Но не думаю, что тебя это коснётся. Не обижайся, с тем запасом эликсиров что у тебя остался, вряд ли он станет марать руки и предпочтёт подождать. Ждать он, действительно, умеет. Я отдаю это письмо Цыплёнку именно потому что больше всех доверяю ему (после вас с Зандиком, конечно же). Я знаю, что у вас бывают разногласия, но Пульчинелла – хороший человек. Как и ты. К сожалению, тогда в Банке мы толком не попрощались, а теперь уже поздно. Шут найдёт меня раньше, чем ты получишь это письмо. За четыре сотни лет ты хорошо натаскался в ораторском мастерстве, твоё лицо больше не выдаёт поток твоих мыслей. Делай то, что мы умеем лучше всего – лги и делай вид, что ничего не произошло. Оставляю тебе отдельное письмо для своего брата. Думаю, вы пересеклись в Сумеру. Что скажешь о нём? У этого мира ещё есть шансы? Можешь прочесть содержимое, если интересно. Если прочитаешь – решай сам: отдавать или нет. Какой бы выбор ты ни сделал, я буду с ним согласна. О настоящем… Ох, прости, я давно не писала письма и, наверное, это больше похоже на посмертные мемуары. За все годы, проведённые в Снежной, у меня не возникало ни одной ситуации, когда письма действительно пригодились бы. Если надо было, я всегда могла поговорить с вами лично. В крайнем случае дождаться возвращения одного из вас из командировки. Я бы хотела написать гораздо больше, но нет смысла лепить на бумаге то, на что не хватило четырёх столетий, чтобы сказать вслух. Мы живы пока о нас помнят. Вот и всё. Если очень хочешь ускорить нашу встречу, можешь вернуться к привычному графику двадцати сигарет в день. Только не думаю, что кому-либо из Зандиков понравилось бы обесценивание их кропотливой работы по пересадке лёгких. У всего свой срок, Феофан. И хоть я с нетерпением буду ждать нашей следующей встречи – не торопись. Навечно, твоя дорогая подруга Люмин». «Последний секрет» прямо здесь. В пожелтевшей и крошащейся от прикосновений бумаге. В её руках – история одного человека – неотправленная стопка писем, неозвученные чувства. Большая часть текста, к сожалению, не выиграла гонку со временем – чернила выцвели, но каждый новый лист начинался с трепетно выведенного обращения одному конкретному человеку. «Моей дорогой Люмин». Менялся цвет чернил, плотность бумаги и почерк. Размашистые круговые изящные петли в письмах Зандика сменялись холодным каллиграфическим стилем Доктора, а затем переходили в дёрганые рваные штрихи остальных Дотторе. Зандик всегда оставался Зандиком, в каком бы возрасте ни находился, какое бы лицо ни надевал. Каждый его сегмент с маниакальным упорством продолжал писать ей письма. Как будто это было единственным якорем и напоминанием его (их) человечности. Среди тысяч формул, среди миллионов возможных переменных – константа всего одна. – Тебе понадобилось четыреста лет, чтобы наконец найти это место, – иронизирует Люмин, нехотя отрывая взгляд от бумаги. – Поздравляю. Их последняя встреча была лишь вопросом времени. Прятаться под носом Шута, если честно, было великолепным планом. Но долго вести свою линию в чужом доме, наперекор хозяину – получится вряд ли. Капкан захлопнулся. Тяжелый взгляд, несчитываемая мимика. Да, всё как и сотни лет назад. Придворный маг Каэнри’ах совсем не изменился. – Я глубоко разочарован, что столь трепетно охраняемое мной оружие в конечном итоге пришло в негодность, – Люмин лишь усмехается в ответ. – Не думал, что этот сумерский мальчик окажет на тебя подобное влияние. – Как трогательно. Ты всё ещё считаешь его своим мальчиком, учитывая сколько проблем он принёс. – Ничего, – его голос мягок. – Я ответственен за всех, кого привёл сюда. Пьеро не демон. Он давал дом каждому, кто в этом нуждался. Титул Предвестников не просто громкое имя для устрашения оппонента. Это тонкая неосязаемая нить, связывающая разные имена, разные судьбы во что-то, что обывателями принято называть семьёй. Со своими конфликтами, с извращёнными взглядами на определённые вещи. И с каждым новым днём этот грандиозный проект рушился. Не потому, что Пьеро плохой стратег. А потому что сложно строить семью с теми, кто не знает, что это. Ничто не берётся из ничего. Его сожаление не в том, что орудия сломаны, а в том, что так и не нашел достаточно времени, чтобы починить каждое из них. В том, что пришлось использовать изначально неотшлифованный материал. – Чтобы избежать потенциальных осечек, от неисправного оружия принято… – …избавляться, – заканчивает его фразу Люмин. Она удобнее устраивается в мягком кресле и разводит руки в стороны, как бы приглашая. – Я рада, что именно ты пытался предупредить Ирмина. Но прекрати гонения. Не уподобляйся. Выстрел. Пьеро в последний раз осмотрит заваленные архивные полки, проведёт пальцами по пыльной поверхности стола, собирая под кончиками катышки грязи. Взгляд скользнёт на белоснежный исписанный лист бумаги, совершенно выбивающийся из общей композиции, где мелким аккуратным почерком выведено что-то очень сокровенное. Что-то, до чего ему не стоило бы прикасаться. «Моему дорогому Зандику…». Пьеро закроет за собой дверь. На этот раз навсегда. Пускай неотправленное письмо никогда не покинет эти стены. Пускай всё неозвученное останется там – среди пыльного, плесневелого воздуха. Кому нужно было – тот знал. «…Сердечно, твоя дорогая Люмин».
