Необратимость

Я с тобой в Рокленд, где ты безумней меня, Я с тобой в Рокленд, где ты словно чужой, Я с тобой в Рокленд, где мы два великих писателя с одной ужасной машинкой, Я с тобой в Рокленд, где ты бьёшь по клавишам кататонического пианино... Тяжёлая отельная дверь закрылась за Чонгуком с глухим звуком, почти гробным стуком, отсекая всё, что остаётся на той стороне. В номере приглушённый свет — другого Чонгук и не ожидал. Тэхёну не подходит свет. Как и свежий воздух, которого здесь нет. В пространстве неподвижно стоит сигаретный дым, его запах разбавляется лишь лёгким оттенком горьких духов. Из полуоткрытой балконной двери доносился едва слышный шорох ночного города и тихий треск — там, спиной к комнате, стоял Тэхён. Который не звал, не ждал и не подозревал. Чонгук замер около туалетного столика. Он вглядывался в пространство и ярко ощущал, как глаза горят от того, насколько осязаемой, почти физической была атмосфера чужого безумия, запертого в этих четырёх стенах. Он находился в эпицентре хаоса, в логове человека, чей разум медленно пожирал сам себя. Карие, почти чёрные глаза уткнулись в вывернутые наизнанку блистеры от транквилизаторов и антидепрессантов. Некоторые из них были сильно продавлены, другие — разломаны пополам, порваны. Чонгук на секунду представил, как Тэхён в яростном припадке нетерпения борется с упаковкой, чтобы поскорее вкусить сладость спокойствия и тишины. Рядом с ними, как сопутствующие жертвы, темнел пепел и обгоревшие, затушенные окурки. На брендовой коробке от часов Чонгук заметил след от потушенной сигареты. Дальше рассматривать — себе хуже. Он отвёл взгляд, обвёл им комнату целиком: на журнальном столике возвышалась опасно накренившаяся стопка книг — Сартр, Камю, философские трактаты, корешки которых были безжалостно заломлены. Между страницами вместо закладок торчали обрывки каких-то записей и мятые черновики. Рядом стояла чашка с недопитым, покрывшимся тонкой плёнкой чёрным кофе, на поверхности которого плавал бычок. Чонгук привык к бесконечному курению, употреблению, аптекам, рецептам и алкоголю. Привык к тому, что Тэхён не может провести в трезвом состоянии более двух часов. К тому, что он болен, к тому, что сложный. Привык. Единственное, с чем Чонгуку трудно сталкиваться каждый раз, как в первый, — это рукописи. Он не знает, как существует писательская натура у других, но в случае с Тэхёном она заполоняет собой любое пространство. Листы бумаги были повсюду: они веером лежали на кровати, комьями валялись в углах, некоторые были разорваны в клочья — так жестоко и мелко, будто Тэхён пытался уничтожить не бумагу, а собственные мысли, физически растерзать их. Те, что уцелели, размашистым, дёрганым почерком, местами переходящим в неразборчивые каракули, заполняли десятки страниц. Кое-где чернила смазались, будто от капель воды или, скорее, слёз. А может, и слюны. Весь номер этого дорогого отеля под номером 309 пылал удушающей, болезненной изоляцией. Это была та самая тишина, в которой собственные мысли звучат громче любой искренней мольбы. А Тэхён стоял там, окутанный ночной прохладой, — тонкий, пугающе неподвижный, продолжая курить и не подозревая, что его личный ад только что перестал быть одиночным. Чонгук хотел выйти на балкон бесшумно, но попытка обернулась крахом. Тэхён услышал шаг через порог сразу, развернулся как-то тревожно и выронил из рук сигарету, когда столкнулся с ним взглядом. У Чонгука на лице привычная ухмылка, горящие желанием и страстью глаза, и, как полагает Тэхён, всё такое же терпкое сердце и глубокая привязанность к их связи. — Чонгук... — на выдохе. Чонгук опускает глаза на всё ещё тлеющий окурок — всего на секунду. Наверное, чтобы дать Тэхёну вздохнуть спокойно, без нагара, который создают чёрные глаза. — Зачем ты пришёл? — севшим голосом спрашивает Тэхён. — Ибо бессмертная душа не рождена для того, чтобы погибнуть в одиночестве своего величия, не подвергнувшись участи быть любимой и любить так, как ей было положено уметь: безгранично и исключительно, — отвечает цитатой из книги Тэхёна. Заставляет автора этих слов содрогнуться в неожиданном экстазе, почувствовать, как быстро и сильно забилось сердце за рёбрами в попытке проломить их и выпрыгнуть к ногам Чонгука. Сегодняшний день значим для Кима: первая масштабная и культурно значимая премьера его новой книги, большое мероприятие, которое прошло с немалым размахом и успехом. Было бы странно, если бы такое событие не завершилось их встречей. Тэхён в какой-то мере и не удивлён. Но эмоции бегут впереди. Тело и мысли реагируют мгновенно. Особенно тогда, когда Чонгук подходит ближе, касается своей грубой мужской рукой нежной юношеской щеки. Тэхён тянется к ней, как кот. Так, будто его никто никогда не касался. — Всё прошло отлично, не так ли? — Чонгук задаёт риторический вопрос, в котором ощущаются похвала и гордость. — Не знаю, — Тэхён отвечает зажато, делает шаг назад и, упёршись ногами в стул, решает, что ему срочно нужно присесть, потому что стопы предательски отказываются его держать. Чонгука будто по инерции тянет за ним. Он хватает стул, который стоит чуть дальше, тащит его и ставит так, чтобы оказаться лицом к лицу с Тэхёном. Чтобы смотреть и не упускать ни малейшей секунды, которую можно потратить на созерцание идеального лица, по которому он скучает каждое мгновение своей жизни. Даже когда оно рядом. — Я много раз говорил тебе это, но сегодня особенный повод повториться: ты гений. Твои руки создают продукт, чьё величие не описать никакими цифрами. Ты произвёл фурор. Все были в восторге. Я тоже, — Чонгук не льстит, говорит спокойно и искренне, старается всмотреться в глаза так, чтобы Тэхён осознал, насколько тот им гордится. — Тебе всего 22, а ты настоящее культурное наследие в мире корейской современной литературы. Тэхён неосознанно улыбается — совсем немного, уголками губ. Его ладони, всегда подрагивающие, послушно лежат на коленях. Он смотрит на них, цепляется глазами за мелкие царапины от игры с котятами, за почти смывшиеся пятна чернил и ровные ногти, которые ему старательно пилили перед тем, как он вышел на сцену презентовать свою работу. Он пытается концентрироваться на чём угодно, лишь бы не смотреть на Чонгука. На Чонгука, который всегда выглядит красиво. На Чонгука, который сидит перед ним в тёмно-синей футболке и чёрных брюках, предельно правильно сидящих на его фигуре. — Ты же знаешь, Чонгук, что без тебя этой книги бы не существовало. Тэхён говорит правду. Он вложил в эти страницы всё, что когда-то ему дал взрослый и опытный Чонгук. Тот, из-за кого его болезнь усугубилась. Тот, из-за кого он стал настолько профессионален. Тот, из-за кого Тэхён не может жить без каждодневных мучений. Тот, из-за кого Тэхён ни в чём не нуждается и живёт в роскоши. Сплошной минус на плюсе, плюс на минусе. Тэхён старается помнить о том, кем на самом деле является Чонгук и что скрывается за его спокойной, правильной, чётко выстроенной внешней личностью, которая создаёт мнимый намёк на безопасность и умиротворение. Он повёлся на это и повёдется ещё раз. Хотя бы потому, что Чонгук его сделал. — Ты бы и без меня справился. — Нет, Чонгук, — Тэхён говорит прерывисто, — я бы не справился без тебя. Наша первая встреча, наш первый разговор, дискуссия о сущности Уробороса… без всего этого ничего бы не было. — Уроборос — это то, к чему человек всегда приходит сам, — Чонгук говорит метафорой, продолжая мысль о том, что Тэхён самостоятельно оказался в той точке, в которой находится сейчас. — Почему ты думаешь, что он не может появиться просто так? По-моему, как раз так он и появляется — в зависимости от внешних обстоятельств, — Тэхён говорит негромко, наконец-то поднимает глаза. — Змея — это личность, её эго, душа, существующие с самого рождения. И ты никогда не знаешь, в какой именно момент столкнёшься с самим собой, уткнёшься в собственный хвост. — Раз Уроборос такой самовольный, почему он кусает себя? — Чонгук не спорит. Интересуется. Хочет слышать больше слов от Тэхёна, хочет, чтобы его голос трогал уши и проникал в мозг, как наркотик. Хочет, чтобы Тэхён разговаривал с ним. — Ему приходится. Когда он утыкается в тупик, дальше пути нет, а его сущности жизненно нужна динамика. У него просто нет выбора, — отвечает Ким. Медленно блуждает глазами по сторонам, редко глядя на Чонгука. Не хочет плыть и плавиться под чужим влиянием тогда, когда больше всего стоит держать себя в рассудке. — Змея — существо гибкое. Она могла вильнуть в сторону, но предпочла уткнуться и теперь поглощает саму себя. Человек обречён быть свободным. — Уроборос начинается там, где ты заканчиваешься, — ответ звучит чётко и понятно. Тэхён прекрасно знает, о чём говорит. О себе. — Там, где тебя становится слишком много. Настолько, что ты упираешься в невидимую стену, не можешь идти дальше, и тебе приходится… себя сожрать. — Можно уничтожить то, что заставляет идти на крайние меры саморазрушения. — Можно. Пусть делают. Только это уже будет не Уроборос, — Тэхён улыбается. Тело расслаблено: в нём несколько таблеток успокоительного, скуренная пачка тяжёлого табака, который осел в дыхательных путях. Чем больше времени проходит с момента употребления, тем сильнее он чувствует, как вещества смешиваются между собой и делают с ним то, чего он жаждет каждую секунду отсутствия этих ощущений. Расслабленность. Спокойствие. Возбуждение. Спина затекла сидеть в одном положении, он меняет позу и случайно касается голой стопой ноги Чонгука. Ощущает пальцами приятную замшу чёрных кед, слегка поглаживает ткань. Следит за тем, как нога Чонгука невольно подаётся вперёд, поближе, чтобы Тэхён поднялся выше. И он поднимается. Сам себе не отдавая отчёта, ведёт ногой выше, поддевает край классических брюк. Он бы сейчас закричал, если бы мог. Попросил бы трогать его, не заставлять унижаться мелкими прикосновениями ногой о ногу. — Ты скучал? — спрашивает Чонгук так некстати. Скучал. Тэхён не контактировал с Чонгуком на таком расстоянии уже более четырёх месяцев. Он соврёт, если скажет, что не истосковался, как Хатико по своему хозяину. Соврёт, если скажет, что каждый раз, когда видел, чувствовал и слышал Чонгука издалека, не хотел оказаться ближе, забыть обо всех обидах, моральном насилии и громком, неповторимом сексе. Соврёт. — Не скучал. Чонгук усмехается. Не скрывая своего надменного, властного взгляда, ждёт секунду, снова позволяя вздохнуть перед тем, как встать, чтобы нависнуть над Кимом. Теперь его бёдра касаются бёдер Тэхёна, рука накрывает утончённую ладонь, слегка сжимает. Грубые пальцы обдают кожу жаром. Неистовой страстью, которой пылает каждая частица его тела. Теперь они так же близки, как были когда-то. У Тэхёна дыхание перехватывает, но он держит себя в руках. Делает вид, что ему все эти прикосновения безразличны. — Не играй в глупышку. — Глупые люди в безопасности рядом с тобой. Они тебя не привлекают. — Чего ты боишься? Моей любви? — Именно её. — Той, которая заставляла тебя кончать, когда ты писал первую главу «Амора»? У Тэхёна в паху тянет от воспоминаний. Тот вечер ему не забыть: их бывший дом в Венеции, сумерки, его рабочее место, дикая и почти сумасшедшая тяга написать первые строчки родившейся идеи и Чонгук, который мешал. Мешал его с подобием похотливого засранца, который кончил от одной стимуляции сосков. — Зачем ты... — Глава лучшая во всей книге, не так ли? Глава — лучшая. Те отношения — лучшие. Секс — лучший. Тэхён тоскует. Он написал четыреста три страницы о них, об их любви, которой стоит остерегаться, несмотря на то, что Тэхён… поддаётся родной ладони, которая уже гладит щеку, сглатывает вязкую слюну, образующуюся слишком обильно от желания оказаться в одной постели с любимым человеком. Он не заметил, как острый холод уличной температуры сменился горячим жаром. Как его тело начало покрываться маленькими, но сильными искрами возбуждения и желания. Ким постепенно начинает забывать о том, что между ним и Чонгуком больше ничего нет. О том, что они расстались, о том, что нужно беречь себя и не контактировать. Он забывает всё. Он по-прежнему любит и хочет. — Ты для меня необходим, Тэ, — произносит Чонгук. Ему приходится наклониться ещё ниже, упереться коленом в стул между ног Тэхёна, чтобы прошептать слова чувств на ушко. — Я не могу жить спокойно, зная, что ты есть где-то рядом, что я должен быть исключительно спонсором твоих проектов, что не могу быть рядом, любить, целовать и трахать только потому, что ты решил, будто боишься меня. Я не хочу жить в мире, в котором ты существуешь и отсутствуешь одновременно. Тэхёна начинает трясти. — Я сделаю всё для тебя. Исполню любую прихоть, любое желание. Я буду заботиться, беречь, Тэхён, как было всегда, и будет только лучше. Я исправлю каждый свой порок ради тебя. Чонгук близко, почти в руках Тэхёна — стоит только согласиться. Он признаётся в важном, дарит надежду, которая не нужна. Тэхёну нужны спокойствие, тишина, здоровье. Но Чонгук мешает этому. Он имеет слишком много власти и давит. Давит, давит, давит, давит, давит. Пальцем на губы, оттягивает нижнюю. Чонгуку не хватает ровно одного, чтобы не накинуться и не растерзать желанное тело, — не любить. Но он любит. Действительно любит и осознаёт это всеми фибрами своей души, и поэтому старается быть аккуратным, не давить. — Вернись ко мне, — жалобно просит. — Нет. Тэхён звучит грубо, насколько может. Чонгук усмехается. Потому что знает, что тот хочет этого. Просто опасается. Просто бережёт себя. Просто наблюдает за тем, как Тэхён начинает тяжело дышать, как грудь поднимается и опускается в бешеном темпе, как он старается сжать ручки стула до их поломки. Его накрывает. Тэхён срывается. Тянет мужчину на себя, дёргает за выглаженную футболку и целует. Цепляется губами за губы, как за спасательный круг, смакует вкус горечи, по которому болезненно скучал все прошлые месяцы разлуки. Он тянет и тянет на себя, хочет провалиться сквозь мебель, балкон и землю. Упасть грехом в землю и покрыться зелёными ветвями, но Чонгук в очередной раз поднимает его вверх. Возвышает. Тянет наверх, берёт на руки, подхватывая под бёдра, и несёт вглубь комнаты. Заставляет забраться на стол, потревожив тишину мусора от лекарств; стеклянные флаконы шумно звенят в такт звукам поцелуев и тяжёлого дыхания. Тэхён упирается затылком в зеркало. Поднимает лицо вверх и обращается неизвестно к кому, когда губы Чонгука накрывают шею, покрытую толстым слоем одеколона. — Пожалуйста, пожалуйста… — голос дрожит, он просит о чём-то — наверное, о том, чтобы язык Чонгука никогда не останавливался. Чтобы продолжал слизывать горькое напыление с шеи, чтобы продолжал пьянеть от тесноты и близости. — Я скучал, — Чонгук падает признанием на уши, целует мочку, кусает. Тэхён заводится, как ручной зверёк. — Ненавижу тебя, ненавижу, — шепчет Тэхён, а рука тянется к чужому ремню. Он расстёгивает его дрожащими пальцами, тут же проскальзывая языком между его губ. Чонгук накрывает своей ладонью член Тэхёна, сжимает через ткань брюк, принимает томный стон в губы, невольно прикрывая глаза в наслаждении от сладкого звука. Он готов завыть волком, когда стягивает с худого тела тонкую рубашку, в которой тот так сексуально смотрелся на сцене. Ему до боли в пальцах не хватало этого вида: горячей кожи, выступающих рёбер, стоящих сосков. — Блять… — язык не слушается, как и мысли. Чонгук заставляет Кима слезть со столика, разворачивает его лицом к зеркалу и прижимается сзади. У обоих подкашиваются колени, когда Чонгук толкается пахом в его ягодицы. Тэхён смотрит в зеркало, ловит чёрные глаза и считает привычные искорки дьявольской силы в них. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Столько секунд нужно Тэхёну, чтобы ожидание показалось слишком долгим и чтобы он начал просить сам. — Трахни меня, Чонгук, молю. Башню сносит. Чонгуку будто вкололи дозу героина — вот с чем сравнимо удовольствие от просьб Тэхёна. Нездоровый трепет накрывает голову Тэхёна, когда Чонгук тянется к ширинке его брюк, расстёгивает её, и одежда падает на пол с характерным звуком. Чон прижимается со спины, касается кончиками пальцев кожи между бёдер, отчего Тэхён закатывает глаза. Ему, что странно, не стыдно, когда Чонгук стягивает с него бельё, когда заставляет обильно облизывать его пальцы, чтобы пройтись ими между ягодиц. Обычно смущённому и скромному Тэхёну сейчас абсолютно плевать. Не стыдно. Не стыдно. Не стыдно. Было бы стыдно не хотеть этого так сильно, не скучать и не реагировать болью в паху на каждое воспоминание о прожитой любви. Чонгук торопится, жаждет, его руки слегка подрагивают от нетерпения. Чонгук хочет в него. Хочет оказаться внутри, сжать себя узостью любимого тела. Он проталкивает сразу два пальца внутрь, тяжело вздыхает от того, как им тепло, и от картины того, как Тэхён хватается за край стола, пытаясь устоять на ногах, которые начинают еле заметно подрагивать. Тэхён упирается лбом в зеркало. Чонгук действительно до зверства нетерпелив. Тэхён почти забыл, как может трепетать сердце от осознания того, что тебя кто-то так сильно хочет: с резкими поцелуями куда угодно, со сбившимся дыханием, со словами о том, что Тэхён самый красивый для него, для одного Чонгука. Тэхёну одни эти слова могут заменить всемирное признание его писательства. — Уроборос… и правда волен, — через силу произносит Тэхён, когда Чонгук входит в него одним плавным и медленным движением. Они замирают. Тэхёну больно, Чонгуку тоже. Слишком тесно и слишком много. Они отвыкли. Они сохраняли верность даже на расстоянии. Тэхён падает на локти, пальцы на ногах поджимаются, а брови сводятся к переносице. Чонгук гладит его по спине мягким движением ладони. Хочет успокоить и ждёт, терпит сам, даёт им привыкнуть. Толкается слегка, пробует и следит за реакцией, всматриваясь в лицо Тэхёна через зеркало. Тот тоже смотрит. Прямо в глаза. — Я знаю, — отвечает спустя долгую минуту. Пробует ещё раз, и ещё раз, и ещё, пока эмоция боли на нежном лице Кима не сменяется удовольствием. — Почему ты поменял мнение? Ладони Чонгука скользят по бёдрам парня и талии, оглаживают тонкий силуэт, пытаются запомнить каждую деталь на случай такой же длительной разлуки. Его губы тянутся к вспотевшей шее, целуют, лицо прячется в тёмных волосах. — Потому что я сам выбрал оказаться в твоих руках, — прерывисто шепчет Тэхён, пока Чонгук, не останавливаясь, плавными движениями вырывает из его груди тихие короткие стоны. — Вернись ко мне, — тяжело хрипит Чонгук. — Нет, — вымученно хмурит брови, когда Чонгук вдруг грубеет, толкается сильнее и глубже, явно недовольный ответом. Он берет его за волосы, крепко. Поднимает и задирает голову так, чтобы Ким смотрел на него широко раскрытыми глазами. Тэхён хочет опустить голову, уткнуться в свой локоть, не видеть Чонгука, хочет насладиться исключительным сексом, кончить без рук, дойти до сладкой эйфории и почувствовать себя желанным и любимым хотя бы на пару часов. Этого будет достаточно. От размашистых толчков Чонгука тело прошибает дрожью. Стекло зеркала становится матовым от горячего дыхания, ладонь неконтролируемо скользит по гладкой поверхности. Чонгук перехватывает её, тянет к своим губам, нежно целует пальчики и повторяет просьбу: — Вернись. — Нет. Поцелуй сменяется лёгким недовольным укусом. — Сука, — злобно произносит Чонгук и звереет. У Кима воздух застревает в глотке, когда Чонгук внезапно, намеренно слишком сильно толкается внутрь, обхватывая руками талию и утыкаясь лицом в шею. Чонгук дышит хрипло, обиженно, быстрее вдалбливается в хрупкое тело, пока тот кусает собственные губы до болючих вмятин, чтобы не застонать на весь отель. Чонгук даёт то, чего Тэхён хочет. Грязный, грубый, страстный секс. Никакой любви. Хорошо. Мирится. Только потому, что вынуждает шептать своё имя, потому что Тэхён подрагивает в его руках, ему сводит конечности от удовольствия каждый раз, когда Чонгук задевает комок нервов внутри. Ким бы, наверное, попросил быть медленнее, но не может. Он давится нехваткой воздуха, чужим именем на губах, недоговорённым словом «пожалуйста» и коротким «ещё». Тэхён истерично то поднимается со столешницы, то снова опускается на неё грудью, словно не знает, куда деть себя от перебора ярких ощущений и желания достичь конца как можно скорее. Он хочет опустить ладонь на свой член, но боится. Боится, что Чонгук будет недоволен, что заломит и так слабые руки. Да и сам хочет кончить без стимуляции. Хочет вспомнить, каково быть в полной власти другого человека. Чонгук сам еле держится, хватает Тэхёна за шею, сдавливает её, перекрывая воздух, заглядывает в карие глаза через зеркало, ловит себя на мысли об удушении от злости и бьётся, бьётся в мокрое и текучее тело с надеждой выбить из него все идеи о расставании. Член Тэхёна дёргается, когда дышать становится нечем. Нравится. Как же ему нравится. До оргазма. Он обильно кончает, немного пачкает стол, капает на пол и на свои ноги, содрогается в кульминационном экстазе, расплывается в сильных руках, хватает ртом каждую частицу воздуха, когда Чонгук расслабляет руку на шее и позволяет вдохнуть. Тэхён обмякает, тело больше не держит, но спасение есть в сильных руках мужчины. Чонгук не покидает тело, держит его крепко и несёт к кровати, укладывает на живот, устраивается удобнее и продолжает трахать. Не позволяет отдышаться и прийти в чувства после оргазма — из члена Тэхёна ещё не всё вытекло. Чонгук доводит его до изнеможения, до потери всех сил к существованию, и только тогда кончает. Внутрь, не останавливаясь. Заполняет спермой изнутри, заставляет её вытечь за края и выходит из Тэхёна. Валится рядом, тяжело дышит. Поправляет волосы так, чтобы видеть лицо Кима. Тот лежит с приоткрытыми глазами, переводит дыхание. Глаза улыбаются — ему понравилось. Тоска удовлетворена. Парень переворачивается на спину и тянет на себя край одеяла, чтобы прикрыться. Из него вытекает сперма, он пачкает кровать, но сейчас это не имеет никакого значения. Только удовольствие. Только очередная мягкая пощёчина и желание касаться любимого человека, пока он себе это позволяет. — Тэхён, — сладко тянет Чонгук, слепо нащупывая чужую ладонь и обхватывая её своей. — Тэхён, я люблю тебя. — Знаю, — Тэ улыбается. Тянется ближе, утыкается носом в горячее загорелое плечо. Тянет паузу. Хочет побыть в коконе звуков его дыхания. — Чонгук, — тихо зовёт Тэхён. Мужчина уже думает, что сейчас услышит о взаимности, но Тэхён только словесно бьёт его под дых: — Проснись пораньше и уйди прежде, чем я проснусь. Чонгук молчит в ответ. Сказать нечего. Они засыпают рядом друг с другом, сопя в плечи друг другу и не отказываясь от прикосновений даже во сне. Несмотря ни на что… Чонгук за ним в Рокленд, где Тэхён безумней него. Тэхён от него в Рокленд, чтобы не сходить с ума больше него.