obsessive love

***

Солнце заливало кофейню мягким золотом. За окном шумел Сеул, но здесь, за их привычным столиком у панорамного окна, время всегда будто замирало. Пахло свежемолотым кофе и акварелью — Чонгук по привычке притащил с собой скетчбук, хотя они договаривались просто посидеть и отдохнуть после пар. Чимин грел руки о керамическую чашку с латте и почти не слушал, что говорит альфа. Он слушал как. Этот голос — низкий, с легкой хрипотцой после бессонной ночи в студии — был его любимой мелодией. Чимин рисовал его мысленно: разлет бровей, острые скулы, пухлые губы, которые так по-детски надувались, когда Чонгук задумывался. А глаза... глаза цвета темного шоколада, в которых плескалась такая чистота, такое искреннее, незамутненное ничем тепло, что у Чимина каждый раз перехватывало дыхание. Чонгук был богат. Не просто богат — его семья владела сетью галерей по всей Азии, и сам он мог бы никогда не прикасаться к кисти, живя в роскоши до конца дней. Но он пропадал в академии сутками, пачкая дорогие рубашки масляной краской, и покупал рамён в автомате наравне со всеми. Деньги не тронули его душу — она осталась хрустально прозрачной, светлой, доверчивой. Именно за эту душу Чимин и полюбил его. Безнадежно. Насмерть. — ...так что профессор Ким сказал, что моя последняя серия — полный провал, представляешь? — Чонгук усмехнулся, потирая шею. — Сказал, что в моих работах нет «крови». Что я рисую красиво, но пусто. — Он неправ, — выдохнул Чимин тихо. Чонгук поднял на него взгляд и вдруг улыбнулся. Не так, как улыбаются случайным знакомым. Не вежливо, не для галочки. А чисто, широко, по-мальчишески, так что глаза превратились в полумесяцы, а на щеках проступили ямочки. У Чимина сердце рухнуло в пятки. — Чимин-а, — сказал Чонгук, накрывая его ладонь своей. Теплой, большой, с вечно въевшейся под ногти синей краской. — Ты мой лучший друг. Ты хоть знаешь, как я тебе благодарен? Ты единственный, кто всегда на моей стороне. Слово «друг» резануло тупым ножом. Чимин натянул улыбку. За два года он научился носить эту маску виртуозно — ни единой трещины, ни малейшего намека на то, что внутри него всё кровоточит. — Я тоже тебе благодарен, — солгал он. Чонгук откинулся на спинку стула, мечтательно глядя в потолок, и его следующие слова ударили хлестче пощечины: — Сара сегодня прилетает. Из Европы. Три недели ее не было, я чуть с ума не сошел. Внутри Чимина что-то оборвалось. Тонкая ниточка, на которой держалась его выдержка. Сара. Идеальная, воздушная Сара с пепельными волосами и акварельными глазами, которая улетела на стажировку в Париж и на три недели подарила Чимину иллюзию. Иллюзию того, что Чонгук принадлежит только ему. Эти три недели они были неразлучны. Рисовали в одной студии, делили поздние ужины, смеялись до слез. Чимин почти позволил себе забыть, что он — не пара, не омега Чонгука, а всего лишь «лучший друг». Почти поверил, что так будет всегда. — Я скучал по ней, Чимин-а, — продолжал Чонгук, и его голос дрожал от нежности. — Знаешь, когда любишь кого-то, расстояние просто убивает. Я не мог ни рисовать нормально, ни спать. А теперь она возвращается. Сегодня. Я заберу ее из аэропорта. Ревность подкатила к горлу удушливой волной — горькой, жгучей, тошнотворной. Чимин почувствовал, как предательски начинает колоть в уголках глаз. Он опустил взгляд в чашку, чтобы Чонгук ничего не заметил, и сжал ее так сильно, что побелели костяшки пальцев. — Я рад за тебя, — выдавил он мертвым голосом. — Это... это чудесно, Чонгук. Альфа не услышал фальши. Он никогда не слышал. Его чистая душа не умела распознавать ложь — особенно от тех, кому он доверял. — Ты должен прийти на вечеринку, которую я устрою в честь ее возвращения, — Чонгук уже набирал что-то в телефоне, улыбаясь своим мыслям. — Сара тебя обожает. Говорит, ты самый милый омега из всех, кого она знает. Самый милый омега. Жалкий, невидимый, безобидный лучший друг. Не соперник. Не угроза. Просто милый. Чимин почувствовал, как внутри него, в самой темной глубине души, где он прятал свою одержимость, где хранил сотни тайных портретов Чонгука, нарисованных украдкой, — что-то треснуло. Нет, не треснуло. Заострилось. Превратилось в лезвие. — Я приду, — пообещал он, поднимая на Чонгука глаза. И улыбнулся. Так же чисто, так же искренне, как улыбался всегда. Чонгук просиял в ответ, сжал его плечо и поднялся, бросив на стол купюры — всегда платил за них обоих, даже не замечая этого. — Мне пора, нужно подготовить студию к ее приезду. Увидимся вечером, друг! Он ушел, оставив за собой шлейф дорогого парфюма, смешанного с запахом скипидара. Чимин смотрел ему вслед, не двигаясь, пока широкая спина не скрылась за дверью кофейни. Друг. Он залпом допил остывший латте, горечью заглушая горечь. Затем достал телефон и начал искать. «Сильный приворот. Одержимость. Чтобы боялся потерять». Гугл послушно выдал десятки ссылок на шарлатанов. Но одна — всего одна — выглядела иначе. Темный сайт без названия, только адрес где-то на окраине, в квартале художников, и одна-единственная строчка: «Исполняю то, в чем отказывают небеса. Цена обсуждается лично». Чимин скопировал адрес. Поднялся. Бросил взгляд на пустую чашку — точно такую же пустую, как его сердце. Больше он не хотел быть просто другом.

***

Чимин сидел на кровати, сжавшись в комок, и не мигая смотрел в экран телефона. Прямой эфир. Кто-то из фанатов Чонгука — да, у него уже были фанаты, молодой, красивый, богатый художник-альфа из влиятельной семьи — транслировал всё в режиме реального времени. Камера дрожала, но картинка была до боли четкой. Чонгук стоял в зале прилета международного аэропорта Инчхон с огромным букетом белых пионов — любимых цветов Сары. Он нервничал, переминался с ноги на ногу, поправлял волосы, и эта его мальчишеская тревога была такой... настоящей. Чимин видел, как загорелись его глаза, когда в толпе показалась она. Сара вышла, катя за собой чемодан, уставшая после перелета, но сияющая. Пепельные волосы собраны в небрежный пучок, легкое бежевое пальто, улыбка на пол-лица. Она увидела Чонгука и побежала. Они столкнулись в объятиях под вспышки камер. Чонгук закружил ее, уткнулся носом в шею, и даже через экран Чимин почувствовал, унюхал этот момент — как альфа вдыхает запах своей омеги после долгой разлуки, как дрожат его руки, прижимающие ее ближе. Чонгук поцеловал ее. Нежно, трепетно, прикрыв глаза. Толпа вокруг аплодировала. У Чимина по щеке скатилась слеза. Одна. Он даже не заметил. Камера перевелась на группу людей, стоявших чуть поодаль. Родители. С обеих сторон. Отец Чонгука — респектабельный, в дорогом пальто, мать — элегантная, в шелковом платке, улыбающиеся так, будто их сын только что получил главную награду в жизни. Родители Сары — не менее сияющие. Матери обнимались. Отцы пожимали руки. — Говорят, помолвка уже скоро, — донесся голос за кадром. Девушка, снимавшая эфир, явно знала сплетни. — Источники из семей подтверждают: Чон Чонгук и Сара Ким планируют свадьбу следующим летом. Две влиятельные семьи, два талантливых художника... Разве это не идеально? Свадьбу. Чимин выронил телефон. Тот упал на кровать экраном вверх, и оттуда всё еще доносился радостный гул аэропорта, смех Сары, смущенный голос Чонгука, который что-то говорил журналистам о том, как счастлив. — Чимин? — раздался тихий голос рядом. Он вздрогнул. Совсем забыл. На кровати, привалившись спиной к изголовью, сидел Джонни. Его друг детства. Высокий альфа с ленивой, чуть кошачьей грацией, вечно взлохмаченными темными волосами и глазами, которые всегда смотрели на Чимина как-то иначе. Теплее, чем на остальных. Дольше, чем следовало. Джонни пришел час назад — принес еды, потому что знал: Чимин опять забывает есть, когда рисует. И остался. Просто сидел рядом, листал ленту в телефоне, делал вид, что не замечает, как Чимин дрожит, впившись взглядом в прямой эфир. Теперь он смотрел на Чимина в упор, и в его темных глазах плескалось что-то, что он всегда прятал глубоко-глубоко. Тоска. Смешанная с осторожностью. — Может, выключишь это? — тихо спросил Джонни. Чимин не ответил. Сидел, глядя в одну точку. Слезы катились уже не останавливаясь — беззвучные, горькие. Он даже не моргал. Джонни осторожно потянулся, взял телефон и заблокировал экран. Гул аэропорта оборвался. В комнате повисла тишина. — Чимин-а... — начал он. — Они поженятся, — прошептал омега. Голос звучал чуждо, будто не его. — Она получит его. Она получит всё. Его улыбку. Его картины. Его детей. Его запах на подушке каждое утро. А я... я навсегда останусь «лучшим другом», который будет стоять в углу и улыбаться на их свадьбе. Знаешь, каково это, Джонни? Джонни молчал. — Знаешь, каково это — любить кого-то так сильно, что тебя тошнит от собственного сердцебиения? Любить так, что ты готов сжечь весь мир, лишь бы он посмотрел на тебя так, как смотрит на нее? — Чимин сорвался на крик, но тут же затих, сжавшись в еще более тугой комок. — Нет. Ты не знаешь. Никто не знает. Джонни закрыл глаза. Его адамово яблоко дернулось. Я знаю, — хотел сказать он. Я, черт возьми, знаю лучше всех. Потому что я смотрю на тебя точно так же, как ты смотришь на него. Каждый день. С самого детства. И ты никогда не замечаешь. Но он не сказал. Потому что Джонни был не из тех альф, что идут напролом. Он был из тех, кто ждет. Кто надеется, что однажды омега сам обернется и увидит. Кто боится признаться, потому что признание может разрушить даже ту малость, что у них есть — дружбу, привязанность, право быть рядом. Вместо этого он просто придвинулся ближе и осторожно положил руку Чимину на плечо. Тот не отстранился, и это уже было маленькой победой. — Я здесь, — сказал Джонни хрипло. — Что бы ни случилось. Я всегда здесь, Чимин. Чимин медленно повернул голову. Посмотрел на него заплаканными, опухшими глазами. И вдруг уткнулся лицом в его плечо — не страстно, не с намеком, а просто потому что нуждался в тепле. В любом тепле. Даже не своем. Джонни замер на секунду, а потом осторожно обнял его в ответ, боясь спугнуть. Его сердце колотилось так громко, что, казалось, Чимин должен был услышать. — Спасибо, — прошептал омега куда-то в ткань его толстовки. — Всегда, — выдохнул Джонни в его макушку. В комнате снова стало тихо. Джонни держал его бережно, будто фарфоровую куклу, и ненавидел себя за трусость. За то, что не может сказать три простых слова. За то, что позволяет Чимину разрушать себя из-за того, кто никогда не оценит. Чимин же — зажмурился, чувствуя, как внутри, под слоем боли, медленно закипает яд. Чужая помолвка стала последней каплей. Решение, которое зрело неделями, теперь отлилось в твердую, холодную уверенность. Я не позволю им пожениться. Я сделаю так, что он будет моим. Чего бы это ни стоило. Он вытер слезы о плечо Джонни и отстранился. Его заплаканное лицо вдруг стало странно спокойным. Пугающе спокойным. — Джонни, — сказал он ровным голосом. — Ты знаешь тот старый квартал художников? Где антикварные лавки и... всякое такое? Джонни нахмурился. — Знаю. А что? — Ничего, — Чимин слабо улыбнулся. — Просто подвези меня туда завтра. Есть одно дело. Джонни кивнул. Ничего не спросил. А зря. Если бы он знал, что за «дело» ждет Чимина в том темном квартале, он бы запер его в этой комнате и никуда не выпустил. Если бы он знал, что за ад начнется после... Но он не знал. И поэтому просто кивнул, заправляя прядь волос за ухо лучшего друга, в которого был безнадежно влюблен.

***

Тусклый свет масляной лампы едва разгонял тени в захламленной лавке. Пахло сушеными травами, старой бумагой и чем-то металлическим — не то кровью, не то ржавчиной. С потолка свисали пучки полыни и зверобоя, на полках теснились склянки с мутными жидкостями, а в углу, в пыльной клетке, дремал черный ворон. Он приоткрыл один глаз, когда Чимин переступил порог, и тут же закрыл — будто потерял интерес. Старик сидел за прилавком, перебирая четки из темного дерева. Ему было лет семьдесят, может, больше — морщины изрезали лицо глубокими бороздами, но глаза... глаза были молодые, острые, цепкие. Он окинул Чимина взглядом, и на его губах мелькнула горькая усмешка. — Эх, омеги, — проскрипел он, качая головой. — Вечно портите себе жизнь из-за альф. Заходишь сюда с таким лицом, будто мир рухнул. Из-за кого на этот раз? Богатый? Красивый? Занят? Чимин вздрогнул. Он не ожидал, что старик прочитает его с порога. — Всё сразу, — тихо ответил он, останавливаясь посреди лавки, не решаясь подойти ближе. — Богатый. Красивый. Занят. И... он мой лучший друг. Старик хмыкнул. Отложил четки. Сцепил пальцы в замок и уставился на Чимина с каким-то странным выражением — не осуждение, не жалость, а скорее... усталое понимание. — Рассказывай. Чимин сглотнул. Горло пересохло. Он не знал, с чего начать, но старик ждал, и тишина в лавке была такой плотной, что слова сами полезли наружу. — Я хочу, чтобы он посмотрел на меня. Хотя бы раз. Хотя бы на один миг. Так, как смотрит на нее. — Голос дрогнул. — Я согласен на всё. На любую цену. Пусть это будет минута, одна минута, но чтобы я увидел в его глазах... любовь. Не дружбу. Любовь. Вы можете это сделать? Старик долго молчал. Потом вздохнул — тяжело, протяжно. — Могу, — сказал он. — И даже больше, чем минуту. Я могу сделать так, что он не сможет дышать без тебя. Что будет бояться отпустить твою руку. Что сойдет с ума от одной мысли, что ты уйдешь. Но ты пожалеешь об этом, дитя. Все вы жалеете. Сначала просите, потом проклинаете. Я видел это сотни раз. Чимин стиснул кулаки. — Я и так жалею себя всю жизнь. Каждый божий день. Еще одно сожаление ничего не изменит. Старик прищурился. Подался вперед. — Тогда скажи мне, — его голос стал ниже, вкрадчивее, — почему ты так одержим этим альфой? Что он такого сделал, что ты готов сломать и его, и себя? Расскажи. И Чимин рассказал. Ему было пятнадцать, когда они встретились. Школа искусств, вступительный экзамен. Чимин — худой, бледный омега из бедного района, в поношенной форме, которую мать перешивала трижды. Он стоял у дверей аудитории, вцепившись в папку с рисунками так, что побелели пальцы, и дрожал от ужаса. Вокруг толпились абитуриенты — уверенные, в дорогой одежде, с новенькими этюдниками. Они смотрели на него и перешептывались. Кто-то хихикнул: «Смотрите, он, наверное, ошибся дверью. Тут академия, а не ночлежка». Чимин готов был провалиться сквозь землю. А потом появился Чонгук. Семнадцатилетний альфа, высокий не по годам, в безупречной форме, сшитой на заказ. Сын семьи, владевшей крупнейшей сетью галерей в Азии. Единственный наследник состояния, которое исчислялось цифрами с девятью нулями. Толпа расступилась перед ним, как море перед пророком. Все знали, кто он. Все хотели быть рядом с ним. А он подошел к Чимину. — Привет, — сказал он просто, улыбаясь своей чистой, солнечной улыбкой. — Я Чонгук. Ты тоже на экзамен? Давай вместе нервничать. И встал рядом. Чимин влюбился мгновенно. С первого взгляда. В эту улыбку. В этот голос. В то, как Чонгук заслонил его от чужих насмешек одним своим присутствием. Их дружба началась в тот же день. Чонгук, против всех ожиданий, оказался не высокомерным богачом, а самым добрым человеком из всех, кого Чимин когда-либо знал. Он не смотрел на ценники. Не спрашивал, из какой Чимин семьи. Он просто... был рядом. Месяц за месяцем. Год за годом. — Мои родители травили меня, — продолжал Чимин, и голос его стал глухим, механическим. — Говорили, что я бесполезный. Что омега не может быть художником. Что я позорю семью. А сестра... моя сестра Хара... — он запнулся. — Она смеялась мне в лицо. Говорила: «Ты правда думаешь, что Чон Чонгук когда-нибудь посмотрит на тебя? Ты — ошибка, Чимин. Ты никто. Он из такой семьи, куда тебе даже дверь не откроют. Ты для него — просто жалость, не больше». Старик слушал, не перебивая. Его пальцы снова перебирали четки. — И что делал Чонгук? — Он защищал меня. — Чимин поднял глаза, и в них на секунду вспыхнул свет. — Каждый раз. Когда травили в школе — он разбирался. Когда Хара сказала это при нем — он ответил ей так, что она заплакала. Он говорил: «Чимин — самый талантливый человек из всех, кого я знаю. И тот, кто его обидит, будет иметь дело со мной». Он был моим защитником. Моим... лучиком. Всем. Чимин замолчал, глотая слезы. — А он... он никогда не поднимал руку на омег. Никогда не пользовался своим статусом, чтобы унизить кого-то слабее. Он богат, сказочно богат, но ходит в простых толстовках и покупает рамён в автомате. Он рисует не для денег, а потому что не может не рисовать. Он защищает слабых. Он слушает. Он... он идеален, понимаете? — Идеальных не бывает, — сухо заметил старик. — Он — исключение, — отрезал Чимин. — И поэтому я люблю его. Каждый раз, когда он был рядом, я влюблялся сильнее. Каждый раз, когда он говорил «ты справишься» — я тонул в нем глубже. А он... он любил Сару. С того самого момента, как увидел ее на первом курсе академии. Она — дочь галеристов из Парижа. Их семьи дружат. Их будущее расписано. И я... я просто стоял рядом и смотрел, как он смотрит на нее. Его голос сорвался. — Семь лет. Семь лет я люблю его. Семь лет я улыбаюсь и делаю вид, что мне не больно. Семь лет я рисую его тайком и прячу рисунки под матрас. Семь лет я жду чуда. А сегодня я узнал, что они скоро поженятся. В лавке повисла тишина. Даже ворон, казалось, затаил дыхание. Старик долго смотрел на Чимина. Потом медленно поднялся, скрипнув старыми суставами, и подошел к одному из шкафов. — Ты знаешь, что просишь, — сказал он, роясь в склянках. — Это не любовь. Это одержимость. Он не полюбит тебя по-настоящему — он станет зависимым. Он будет трястись над тобой, ревновать к каждому столбу, бояться, что ты исчезнешь. Такая «любовь» душит. Ты готов к этому? Чимин посмотрел ему в глаза. Вспомнил улыбку Чонгука. Его руки. Его голос. И кивнул. — Я готов на всё. Старик вздохнул. Протянул ему маленький пузырек с темной жидкостью. — Приворот на крови. Каплю — в его питье. И он будет твоим. Но запомни, дитя: придет день, когда ты захочешь всё вернуть назад. И вот тогда... Он не договорил. Чимин взял пузырек. Стекло было холодным. — Спасибо, — прошептал он. Старик отвернулся. — Не благодари. Ты еще проклянешь этот день. Как и все до тебя. Чимин сжал пузырек в ладони и вышел в ночь. За его спиной ворон каркнул — хрипло, насмешливо. Или предупреждающе.

***

Вечеринка проходила в загородном особняке семьи Чон — огромном, сияющем огнями, с мраморными полами и стеклянными стенами, за которыми простирался ухоженный сад. Гости — элита художественного мира, галеристы, критики, сливки общества — собрались в главном зале под хрустальными люстрами. Шампанское лилось рекой, играл живой джаз, и все взгляды были устремлены в центр. В центр, где стоял Чон Чонгук. Он был ослепителен. Высокий, статный, плечи развернуты, черные волосы уложены назад, открывая точеное лицо. Белая рубашка, расстегнутая на две пуговицы, подчеркивала линию шеи. Он возмужал, стал шире в плечах, и его аура альфы заполняла всё пространство. Гости наперебой восхищались: — Чонгук-ши, вы стали еще статнее! Настоящий наследник империи! — А какая выставка в Милане! Весь мир говорит о вашем таланте! — Какой цветущий! Сразу видно — любовь окрыляет! Чонгук улыбался, благодарил, пожимал руки. Его левая рука покоилась на талии Сары. Она сияла рядом — в струящемся серебристом платье, пепельные волосы собраны в высокую прическу, на шее — бриллиантовое колье, подарок Чонгука. Они смотрелись идеально. Как с картинки. Две богатые семьи, два таланта, две судьбы, сплетенные в одну. Чонгук наклонился и поцеловал Сару. Легко, нежно, в уголок губ. Зал взорвался аплодисментами. Кто-то крикнул: «Горько!», кто-то поднял бокал за будущую свадьбу. Чонгук рассмеялся и поцеловал еще раз — глубже, увереннее, по-хозяйски. Чимин стоял у дальней стены. Он еле держался на ногах. Каждый поцелуй был ударом под дых. Каждая улыбка Чонгука, адресованная ей, — лезвием по сердцу. Он смотрел и чувствовал, как внутри всё умирает. Медленно. Мучительно. Как холст, который заливают черной краской, слой за слоем, пока не останется ничего от прежнего рисунка. Рука сама потянулась к карману пиджака, где лежал пузырек. Холодное стекло обжигало пальцы. — Чимин. Голос Джонни раздался над ухом. Твердый, но тихий. Альфа стоял рядом — всю ночь он не отходил от друга ни на шаг, как молчаливый страж. Он видел всё. Каждую судорогу на лице Чимина. Каждую слезу, которую тот героически загонял обратно. — Давай уйдем, — сказал Джонни, наклоняясь ближе. — Пожалуйста. Тебе не нужно это видеть. Чимин покачал головой. Его взгляд был прикован к паре в центре зала. — Я останусь до конца, — прошептал он. — Я хочу видеть его счастливым. Даже если это убивает меня. Джонни сжал его плечо — крепко, до легкой боли, будто пытаясь удержать на краю пропасти. — Ты себя убиваешь, — выдохнул он. — Ради чего? — Ради него. Чимин смотрел, как Чонгук смеется. Как его глаза сияют. Как он нежно заправляет прядь волос за ухо Сары. Как она кладет голову ему на грудь, слушая сердцебиение. Это должно было быть мое место. Почему не мое? Почему? Он снова сжал пузырек в кармане. Тот самый. С темной, густой жидкостью, пахнущей полынью и железом. Приворот на крови. Обещание колдуна. «Я могу сделать так, что он не сможет дышать без тебя. Что будет бояться отпустить твою руку». Чимин достал пузырек и посмотрел на него. В полумраке зала жидкость казалась почти черной. — Это лишь на минуту, — прошептал он, и Джонни напрягся. — Что? Что «лишь на минуту»? Что это, Чимин? Омега не ответил. Его губы дрожали, но глаза были сухими. Решимость застыла в них твердой коркой. — Я всё закончу быстро. Очень быстро. Я дам ему это, и он посмотрит на меня. Всего один раз. Один миг — и я увижу в его глазах то, о чем мечтал семь лет. А потом... — А потом — что? — Джонни схватил его за руку, пытаясь заглянуть в лицо. — А потом я уйду, — Чимин улыбнулся. Улыбка была страшной — пустой, как у фарфоровой куклы. — Уеду. В Италию. Всегда хотел рисовать Тоскану. Или Венецию. Или куда-нибудь, где меня никто не знает. Я начну всё заново. Я забуду его, Джонни. Быстро. Как старый сон. Как картину, которую написал в детстве и которая давно пылится на чердаке. — Ты не сможешь его забыть, — голос Джонни сорвался. — Ты семь лет не можешь. Думаешь, Италия поможет? — Должна. — Чимин смотрел на Чонгука, который в этот момент поднимал бокал за свою будущую жену. — Я не могу больше так жить. Я не могу дышать в одном городе с ним. Мне нужно... мне нужен этот миг. Всего один. Чтобы закрыть гештальт. Чтобы знать, каково это — когда он смотрит на меня. Джонни молчал. Его рука всё еще сжимала плечо Чимина. В его глазах — темных, глубоких — плескалась такая боль, что если бы Чимин обернулся и увидел, он бы понял всё без слов. Но Чимин не обернулся. Он никогда не оборачивался на Джонни. Всегда смотрел только вперед — туда, где сиял Чонгук. — Ты сделаешь глупость, — тихо сказал Джонни. — Я чувствую. — Это не глупость, — отрезал Чимин. — Это мой единственный шанс. Я заслужил. После всего, через что я прошел. После всех этих лет. Я заслужил хоть минуту счастья. Чонгук в центре зала поднял бокал выше. — Я хочу сказать тост, — его голос разнесся под сводами, и все затихли. — За любовь. За ту, что делает нас сильнее. За ту, что вдохновляет. За мою Сару, которая вернулась ко мне. И за вас всех — кто разделяет этот вечер с нами. Бокалы звякнули. Сара потянулась и поцеловала Чонгука в щеку, и он расцвел — буквально засветился изнутри. Чимин почувствовал, как по щеке катится слеза. Одна-единственная. Он не вытирал ее. — Я люблю его, — прошептал он. — Так сильно, что это уже не любовь. Это болезнь. Я болен им, Джонни. И единственное лекарство — либо получить его, либо уехать навсегда. — А я? — вырвалось у Джонни. Чимин моргнул и наконец повернулся. — Что — ты? Джонни смотрел на него. Долго. Мучительно. Его рот приоткрылся — слова рвались наружу, дрожали на языке. Я люблю тебя. Я всегда тебя любил. Останься. Выбери меня. Я буду ждать. Я буду тем, кто никогда не заставит тебя плакать. Но он ничего не сказал. — Ничего, — Джонни опустил руку. Его лицо стало каменным. — Я просто волнуюсь за друга. Чимин слабо улыбнулся и сжал его пальцы. — Ты хороший друг, Джонни. Самый лучший. Друг. Опять это слово. Джонни кивнул и отошел на шаг назад, в тень, из которой он, кажется, никогда не выходил в жизни Чимина. А Чимин снова посмотрел на пузырек. Потом — на стол с напитками. Бокал Чонгука стоял с краю. Альфа отвлекся на разговор с каким-то галеристом и отошел от стола. Сара беседовала со своей матерью в другом конце зала. Сейчас. Или никогда. Чимин глубоко вдохнул, сжал пузырек в ладони и сделал шаг вперед. Чимин двигался быстро, пока сердце не передумало. Пальцы дрожали, когда он вытащил пузырек из кармана. Пробка поддалась с тихим хлопком — никто не услышал за джазом и гулом голосов. Темная жидкость, густая и маслянистая, стекла в бокал Чонгука, мгновенно растворившись в шампанском. Ни цвета, ни запаха. Будто ничего и не было. Чимин отступил в сторону. Прижался спиной к стене. Дыхание сбилось. Он смотрел, как Чонгук возвращается к столу — смеется чему-то, хлопает кого-то по плечу, тянется к бокалу. Не пей. Пей. Пожалуйста, не пей. Пожалуйста, выпей. Чонгук поднес бокал к губам и сделал глоток. Мир замер. Сначала ничего не происходило. Чонгук поставил бокал, сказал что-то собеседнику, улыбнулся. Чимин уже решил, что колдун обманул, что всё зря, что... А потом Чонгук вздрогнул. Легко, едва заметно. Будто прохладный ветерок коснулся его затылка. Он моргнул. Раз. Другой. Его плечи напряглись, осанка изменилась — стала более хищной, настороженной. Он медленно повернул голову, и его взгляд прошелся по залу. Сканировал. Искал. Нашел. Их глаза встретились, и у Чимина перехватило дыхание. В глазах Чонгука больше не было тепла друга. Не было той расслабленной нежности, с которой он смотрел на Чимина семь лет. Там появилось что-то иное — темное, глубокое, пылающее. Его ноздри раздулись, будто он впервые учуял запах Чимина по-настоящему. Зрачки расширились, затопив радужку чернотой. Взгляд стал таким, каким Чимин мечтал его увидеть — полным желания, потребности, голода. Чимин сглотнул. Ноги подкосились. Это было оно. То, о чем он молился. То, ради чего пришел к колдуну. Один миг. Всего один. Этого хватило. Он увидел то, что хотел. Чонгук смотрел на него не как на друга. Как на воздух. Как на единственного человека во всем зале. — Всё, — прошептал Чимин, и по его губам скользнула горькая, вымученная улыбка. — Мне хватит. Он развернулся и пошел к выходу. Быстро, не оглядываясь. Его шаги отдавались эхом в мраморном холле. Двери, гардероб, холодный ночной воздух. Чонгук остался стоять посреди зала, провожая его взглядом. Всё его существо кричало: догнать, схватить, не отпускать. Мышцы напряглись, готовые к рывку, но он замер — растерянный, сбитый с толку собственными инстинктами, которые вдруг взбесились без причины. — Чонгук? — Сара возникла рядом, как всегда прекрасная, улыбающаяся. Она обвила руками его шею, прижалась всем телом. — Я так счастлива, что мы наконец вместе, любимый... Она потянулась к его губам. Чонгук отреагировал мгновенно. Рука взлетела и жестко, почти грубо оттолкнула ее за плечо. Сара отшатнулась, в ее глазах мелькнуло непонимание. — Не трогай меня, — голос Чонгука прозвучал глухо, чуждо. Даже он сам не узнал себя. — Что? — Сара моргнула. — Чонгук, что случилось? — Я сказал: не касайся. Он произнес это тихо, но так, что у Сары кровь отхлынула от лица. Его взгляд на секунду метнулся к ней — холодный, чужой, раздраженный — и тут же снова устремился к дверям, за которыми исчез Чимин. Никто ничего не заметил. Гости пили, смеялись, музыка играла. Только Сара стояла с открытым ртом, прижимая руку к груди, туда, где только что было его плечо. Чимин поймал такси. Захлопнул дверцу, назвал адрес, и машина тронулась. Сеул за окном плыл огнями, размытыми через пелену слез. Он плакал всю дорогу. Беззвучно, уткнувшись лбом в холодное стекло. Слезы катились и катились, смывая остатки макияжа, солили губы. Он получил то, что хотел. Один взгляд. Одно мгновение. Чонгук посмотрел на него так. Как будто он — центр вселенной. Как будто никого больше не существует. — Мне хватит, — повторил Чимин в пустоту салона, и таксист покосился в зеркало заднего вида. — Теперь я уеду. Быстро. Закончу академию — и уеду в Италию. Или раньше. Может, через пять месяцев. Может, через три. Я вытерплю. Он не понял. Не почувствовал. Он не знал, что в этот самый момент Чонгук стоит в пустом коридоре особняка, вцепившись побелевшими пальцами в дверной косяк, и его тело сотрясает дрожь. Альфа не понимал, что с ним. Всё его существо горело, требовало, кричало одно имя. Запах Чимина — тот самый, знакомый, родной — вдруг стал невыносимо манящим. Он впитался в ноздри, в кровь, в каждую клетку. Чонгуку казалось, что он задыхается без него. Что стены смыкаются. Что он умрет, если не увидит его прямо сейчас. Одержимость уже пускала корни. Медленно. Неумолимо. Как яд, который невозможно вывести. А Чимин об этом не знал. Он вошел в свою крошечную квартиру, скинул туфли, даже не включая свет. Добрел до кровати. Упал лицом в подушку, пахнущую акварелью и одиночеством. Плакать больше не было сил, осталась только усталость — глубокая, свинцовая. Он закрыл глаза. Перед внутренним взором снова всплыл тот взгляд Чонгука. Темный. Голодный. Направленный только на него. Чимин улыбнулся в подушку. Слезы еще не высохли, но в груди разливалось странное, больное удовлетворение. Он посмотрел на меня. Хоть раз. Этого достаточно. Теперь я уеду. Пять месяцев — и Тоскана. Или Венеция. Или куда угодно, где нет Чон Чонгука. Я забуду его. Как старый сон. Я вытерплю. Я обязательно вытерплю. Он уснул быстро — обессиленный, опустошенный, с мыслями о скором побеге. Ему снилась Италия. Виноградники, залитые солнцем. Белые стены домов. Холст на мольберте. И тишина. Такая тишина, в которой не слышно чужого смеха, чужого счастья, чужой свадьбы. Он не слышал, как час спустя его телефон завибрировал на тумбочке. Пропущенный вызов. Чонгук. Потом еще один. И еще. И еще. А потом — сообщение. Короткое. Странное. Не похожее на обычного Чонгука. «Ты где? Почему ушел? Я не могу... Чимин, что ты со мной сделал? Почему я не могу перестать думать о тебе?» Но Чимин спал. Крепко. Впервые за много ночей — без кошмаров. Он не знал, что кошмар только начинается. И что пять месяцев терпеть не придется. Потому что Чонгук не собирался ждать.

***

Утро ворвалось в комнату не солнечным светом — серое, пасмурное, какое-то ватное. Чимин проснулся не от будильника. Не от шума улицы за окном. Он проснулся от того, что не мог дышать. Что-то тяжелое сдавливало грудную клетку. Не просто тяжелое — стальное. Горячее. Живое. Он с трудом разлепил веки, еще плавая в остатках сна об Италии, о виноградниках и тишине. Реальность вернулась рывком: его талия была намертво перехвачена чьей-то рукой. Сильной. Мужской. Прижимающей его спину к твердой, широкой груди. Чужое дыхание обжигало затылок — глубокое, жадное, будто спящий даже во сне боялся его отпустить. Сердце Чимина ухнуло в пятки. Он медленно, очень медленно обернулся. И замер. Чонгук. Он лежал рядом, привалившись к нему всем телом, уткнувшись носом в изгиб его шеи. Черные волосы разметались по подушке, рубашка помята, будто он провел ночь без сна. Его глаза были открыты. Широко. И смотрели прямо на Чимина. Влюбленно. Безумно. Одержимо. — Ты проснулся, — выдохнул альфа, и его голос дрогнул от облегчения. Он сжал Чимина крепче, почти до хруста ребер, и уткнулся лицом в его плечо. — Я ждал. Всю ночь ждал, когда ты откроешь глаза. — Чонгук?.. — Чимин не узнал собственный голос. Он попытался отстраниться, но хватка стала только сильнее. — Как ты... Как ты сюда попал? Что ты здесь делаешь? — Ты ушел, — прошептал Чонгук, и в его тоне прозвучала такая искренняя, почти детская обида, что у Чимина перехватило горло. — Почему ты ушел? С вечеринки. Не попрощался. Я искал тебя. По всему залу. По всему Сеулу. Я не мог дышать без тебя. Не мог. — Ты... ты искал меня? Чонгук поднял голову. Их лица оказались слишком близко. Кончик носа почти касался кончика носа Чимина. Глаза альфы горели — не тем ровным, спокойным теплом, к которому Чимин привык за семь лет. Нет. Это был пожар. Дикий, неуправляемый. Пламя, которое сжигало всё на своем пути. — Я безумно скучал, — голос Чонгука упал до хриплого шепота. — Ты даже не представляешь. Я не спал ни минуты. Я думал только о тебе. О твоем запахе. О том, как ты выглядел, когда уходил. Я чуть с ума не сошел. Чимин открыл рот, чтобы ответить, но не успел. Чонгук наклонился и поцеловал его в шею. Не в губы — в шею. Туда, где под тонкой кожей бился пульс, где у омег находилась самая чувствительная точка, где метка ставится. Губы альфы были горячими, властными, требовательными. Он не спрашивал. Не просил разрешения. Он просто брал — так, будто имел полное право. Чимин должен был испугаться. Должен был оттолкнуть. Спросить, что происходит, почему Чонгук, который еще вчера обнимал Сару и говорил о свадьбе, сейчас лежит в его постели и целует его так, будто от этого зависит его жизнь. Но вместо этого... Вместо этого внутри Чимина разлилось что-то горячее, сладкое, пьянящее. Восторг. Ликование. Семь лет мечтаний. Семь лет боли, ревности, тайных слез в подушку — и вот он, Чонгук, здесь, рядом, смотрит на него, целует его. Чимин поймал себя на том, что улыбается. Глупо. Счастливо. Его руки сами потянулись к плечам альфы, пальцы скользнули по мятой ткани рубашки, ощущая жар чужого тела. Он здесь. Он выбрал меня. Это работает. Приворот работает. Я получил то, что хотел. — Чимин, — выдохнул Чонгук ему в шею, и его дыхание обожгло кожу. — Скажи, что ты больше не уйдешь. Никогда. Я не вынесу. Я умру, если ты снова исчезнешь. — Я... — Чимин запнулся. — Я не уйду. — Поклянись. — Клянусь. Чонгук поднял голову. Его глаза сияли такой бездонной, всепоглощающей любовью, что у Чимина слезы навернулись на глаза. Семь лет. Семь лет он мечтал увидеть этот взгляд. И вот он. Настоящий. Живой. Обжигающий. Альфа снова прижался губами к его шее — на этот раз нежно, почти благоговейно, — и прошептал: — Ты мой. Всегда был моим. Я просто не понимал. Не видел. Как я мог не видеть? Чимин закрыл глаза. По щеке скатилась слеза — на этот раз не горькая. Сладкая. Я получил то, что хотел. Это того стоило. Все семь лет страданий — они окупились. Сейчас. В это мгновение. Где-то на задворках сознания билась мысль: Это неправильно. Ты его заколдовал. Он не любит тебя по-настоящему. Ты разрушил его жизнь. Но Чимин затолкал эту мысль глубоко-глубоко, туда же, куда годами прятал свою боль. Он был счастлив. Впервые за семь лет. Чонгук снова притянул его ближе, и Чимин позволил. Уткнулся носом в его плечо. Вдохнул родной запах — тот самый, от которого у него всегда подкашивались колени, смесь сандала, мускуса и чего-то неповторимо чонгуковского. Только теперь этот запах был ближе, чем когда-либо. Окутывал. Принадлежал ему. — Я больше никуда не уйду, — прошептал Чимин, и сам почти поверил в это. Чонгук улыбнулся. Его руки всё еще сжимали талию омеги — крепко, властно, будто стальной обруч. Он не собирался отпускать. Ни сейчас. Ни через час. Никогда. А телефон на тумбочке снова завибрировал. Пропущенный вызов. Сара. Чонгук даже не взглянул на экран. Чонгук прижался лбом ко лбу Чимина. Его дыхание было горячим, сбивчивым, а руки продолжали сжимать талию омеги — крепко, до легкой боли, будто он боялся, что Чимин растворится, стоит только ослабить хватку. — Пусть всё горит, — прошептал он хрипло, и в его голосе звенела сталь. — Сара. Выставки. Галереи. Все эти люди с их поздравлениями. Весь мир. Мне всё равно. Ты здесь. Ты со мной. Этого хватит. Чимин лежал, замерев, и не верил. Ни одному слову. Ни одному прикосновению. Его любовь — та самая, недосягаемая, идеальная, — смотрела на него так, будто он был солнцем, воздухом, смыслом всего. Это казалось сном. Прекрасным, невозможным сном, от которого страшно проснуться. — Ты правда здесь? — выдохнул он, и его пальцы невольно коснулись щеки Чонгука. Теплой. Живой. Настоящей. — Это не сон? — Не сон, — Чонгук поймал его ладонь и прижал к своим губам. Поцеловал каждый палец. Медленно. Трепетно. Будто молился. — Я здесь. И больше никуда не уйду. У Чимина перехватило дыхание. Он улыбнулся — робко, неуверенно, все еще ожидая, что реальность рассыплется в любой момент. Колдун. Он помог. Это сработало. Он сделал это. Чонгук смотрит на меня. Любит меня. Я должен его отблагодарить. Мысль о старике в темной лавке, о вороне в клетке, о пузырьке с темной жидкостью мелькнула где-то на периферии. Чимин помнил, что обещал заплатить. Что колдун сказал: «цена обсуждается лично». Что долг нужно отдать. — Чонгук, — тихо позвал он. — Мне нужно... у меня есть одно дело. Я должен кое-кого навестить. Это быстро. Я вернусь через пару часов. Реакция была мгновенной. Руки альфы сжались с такой силой, что Чимин ойкнул. Чонгук притянул его к себе вплотную, утыкаясь носом в макушку. Его тело напряглось, как сжатая пружина. Он задышал чаще, глубже, и в груди у него что-то зарычало — низко, утробно, по-звериному. — Нет. — Что? — Я сказал — нет. — Чонгук отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть Чимину в глаза. Его зрачки были расширены до предела, радужка почти исчезла, осталась только чернота. — Ты никуда не пойдешь. Один — особенно. Ты вчера ушел, и я чуть не умер. Я не отпущу тебя. Ни на минуту. — Чонгук, это правда важно... — Важно — это ты. — Альфа говорил спокойно, но в этом спокойствии было что-то жуткое, непоколебимое. — Остальное подождет. Или горит. Мне всё равно. Чимин открыл рот, чтобы возразить. Но Чонгук снова прижался губами к его виску, к скуле, к уголку губ — не целуя по-настоящему, а будто вдыхая его, впитывая. Его руки гладили спину, плечи, зарывались в волосы. Он был везде. Он заполнял всё пространство. И Чимин сдался. Ладно. Потом. Я отблагодарю колдуна потом. Сейчас... сейчас я хочу этого. Я заслужил. Семь лет. Я просто хочу побыть с ним. Он расслабился в стальной хватке. Позволил себе утонуть. Уткнулся носом в изгиб шеи Чонгука — туда, где пахло теплом, сандалом и альфой. Его альфой. Теперь — его. — Хорошо, — прошептал он. — Я останусь. Я никуда не пойду. Чонгук выдохнул с облегчением. Напряжение в его теле немного спало, но руки не разжались. Он уложил Чимина обратно на подушку, накрыл собой, будто защищая от всего мира. Его губы скользнули по скуле омеги, по виску, по линии подбородка — неспешно, изучающе, словно он запоминал каждую клеточку. — Я семь лет был слепым, — прошептал он куда-то в висок Чимина. — Семь лет ты был рядом, а я смотрел не туда. Как я мог? Как я мог не видеть, что ты — это всё, что мне нужно? Чимин закрыл глаза. Слезы опять потекли, но он уже не пытался их остановить. Это были другие слезы — легкие, почти счастливые. — Ты видишь сейчас, — ответил он тихо. — Этого достаточно. Чонгук приподнялся на локте. Посмотрел на него сверху вниз — долгим, пылающим взглядом, в котором смешалось всё: любовь, одержимость, страх потери, обожание. — Я никогда не перестану видеть, — сказал он. — Теперь — никогда. Ты — мой. И я тебя не отпущу. Чимин потянулся и сам поцеловал его — в уголок губ, робко, впервые проявляя инициативу за все семь лет. Чонгук замер на мгновение, а потом ответил — жадно, глубоко, будто изголодавшийся путник, добравшийся до воды. За окном медленно разгорался серый сеульский день. Город жил своей жизнью. Где-то там Сара, наверное, набирала номер Чонгука снова и снова. Галеристы ждали решений. Выставки — подготовки. Но здесь, в маленькой квартирке на окраине, время остановилось. Чимин лежал в объятиях человека, которого любил семь лет, и чувствовал, как внутри распускается что-то теплое. Что-то похожее на надежду. Я потом. Потом всё исправлю. Поблагодарю колдуна. Пойму, что делать с Сарой. Разберусь с Италией. А сейчас... сейчас я просто побуду с ним. Один день. Одна неделя. Хоть немного. Он еще не знал, что «потом» не наступит. Что Чонгук не отпустит его ни через день, ни через неделю, ни через месяц. Что одержимость не ослабевает — она только растет, питаясь каждым мгновением близости. Что дверь его квартиры скоро закроется на замок, а ключ окажется в кармане альфы. Но это будет потом. А сейчас Чимин улыбался, глядя в глаза цвета темного шоколада, и впервые за семь лет чувствовал себя... счастливым. По-настоящему. Без оговорок. Без «но». Телефон завибрировал в пятый раз за утро. Чимин потянулся к тумбочке, но Чонгук перехватил его запястье — мягко, но непреклонно. — Не надо. — Это, наверное, Джонни, — Чимин попытался высвободить руку. — Он волнуется. Я вчера ушел, ничего не сказал... Экран высветил имя: «Джонни ❤️». Сердечко Чимин поставил еще в школе, по-дружески, не думая. Но Чонгук не знал этого. Он смотрел на экран, и его лицо менялось — черты заострились, челюсть сжалась, в глазах промелькнуло что-то темное, опасное. — Джонни, — произнес он медленно, пробуя имя на вкус. — Это тот альфа, что вечно крутится рядом с тобой? Который был с тобой на вечеринке? — Он мой друг детства, Чонгук. Просто друг. Он переживает, дай я отвечу... Чонгук взял телефон. Покрутил в пальцах. А потом — не успел Чимин глазом моргнуть — размахнулся и швырнул его в стену. Пластик хрустнул, экран погас, осколки брызнули на пол. — Чонгук! — Чимин дернулся, но альфа уже прижал его к кровати, нависая сверху. — Ты что делаешь?! Это мой телефон! — Они мешают, — голос Чонгука звучал почти спокойно, но в этом спокойствии было что-то жуткое. — Все они. Родители. Друзья. Этот Джонни с его сердечками. Они отвлекают тебя. Занимают твои мысли. А у тебя должен быть только я. — Что за бред?.. — Не бред, — Чонгук наклонился ближе, и его дыхание обожгло губы Чимина. — Ты — мой. Я — твой. Зачем нам кто-то еще? Все остальные — мусор. Шум. Помехи. Они не нужны. Только ты и я. Чимин смотрел в его глаза и не узнавал своего лучшего друга. Там, где раньше была чистота и доброта, теперь горело темное пламя. Это всё еще был Чонгук — его голос, его лицо, его запах, — но что-то внутри сломалось. Исказилось. Словно кто-то взял прекрасную картину и замазал ее черной краской, оставив только контуры. — Чонгук, послушай... — Чимин попытался говорить мягко, как с больным. — У людей бывают друзья. Родители. Это нормально. Ты не можешь просто выбросить мой телефон и запереть меня здесь. — Могу, — альфа улыбнулся, но улыбка вышла страшной. — Я всё могу. Я Чон Чонгук. Единственный наследник. Самый богатый. И теперь — твой. А всё, что угрожает тебе или отвлекает тебя от меня... Он не договорил. Вместо этого наклонился и поцеловал Чимина в лоб — нежно, почти благоговейно, — и от этого контраста между жестокостью слов и мягкостью прикосновения у Чимина закружилась голова. — Я защищу тебя, — прошептал Чонгук. — От всех. От каждого. Даже от тех, кого ты считаешь друзьями. Особенно от них. Чимин лежал, не двигаясь, и чувствовал, как внутри что-то холодеет. Где-то далеко, на границе сознания, прозвучал голос старика-колдуна: «Ты пожалеешь об этом, дитя». Но отступать было поздно. Телефон на полу мигнул в последний раз и погас окончательно. В наступившей тишине Чимин услышал только одно — тяжелое, властное дыхание альфы, который больше не собирался делить его ни с кем. Чимин выбросил тревожные мысли из головы почти мгновенно. Так, как выбрасывают ненужный набросок — смял и отшвырнул в угол сознания, даже не взглянув. Это просто догадки. Я накручиваю себя. Он просто... страстный. Он просто любит меня слишком сильно. Разве не этого я хотел? Он посмотрел на Чонгука. Альфа лежал рядом, подперев голову рукой, и не сводил с него глаз. В этом взгляде было всё — обожание, голод, страх, что Чимин исчезнет, стоит только моргнуть. И Чимин растаял. Как краска на мокрой бумаге — растекся, потерял форму, перестал быть собой. У меня есть Чонгук. Он обратил на меня внимание. Он здесь. Со мной. Этого хватит. — Чимин, — позвал Чонгук хрипло, будто прочитал его мысли. — Иди ко мне. И Чимин пошел. Придвинулся ближе, обвил руками его шею, прижался всем телом, чувствуя, как сильно, почти болезненно бьется сердце альфы. Семь лет он представлял этот момент. Сотни раз рисовал в воображении. И вот — реальность. Горячая, дышащая, с запахом сандала и мускуса. Чонгук смотрел на его губы. — Можно? — спросил он, но это была не просьба. Это было предупреждение. Чимин кивнул, не в силах говорить. Их первый поцелуй не был нежным. Чонгук впился в его губы жадно, властно, жестоко. Без осторожности. Без вопроса. Его язык протолкнулся внутрь сразу — горячий, требовательный, заполняющий всё. Он целовал так, будто хотел поглотить, присвоить, оставить клеймо на самой душе. Его руки сжали затылок Чимина, не давая отстраниться, не давая дышать. Зубы прикусили нижнюю губу — сильно, до капли крови. Чимин охнул в поцелуй, но не отстранился. Его пальцы вцепились в рубашку Чонгука, комкая ткань. Перед глазами плыло. Вкус железа на языке смешивался с чужим, пьянящим вкусом. Это было больно. Это было страшно. Это было именно то, чего он ждал семь лет. Чонгук оторвался от его губ только затем, чтобы глотнуть воздуха, и тут же вернулся — поцеловал снова, еще глубже, еще яростнее. Его рука скользнула по спине Чимина вниз, прижимая бедра омеги к своим. Рычание вибрировало в его груди — низкое, собственническое. Он целовал и целовал, пока губы Чимина не распухли, не стали алыми, пока омега не начал задыхаться по-настоящему. — Мой, — выдохнул Чонгук в его рот. — Только мой. Скажи это. — Твой, — прошептал Чимин послушно, пьяный, потерянный, счастливый. Ему казалось, что он летит. Что мир сузился до этой кровати, до этих рук, до этих жестоких, властных, идеальных губ. Всё остальное — телефон, разбитый о стену, голос колдуна, предупреждавший о беде, холодок страха где-то в животе — всё исчезло. Чимин закрыл глаза и улыбнулся в поцелуй. Он получил, что хотел. Он был нужен. Он был любим. Он еще не знал, что любовь и одержимость — это разные вещи. И что однажды они станут неразличимы. Чонгук отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза Чимина. Его губы все еще горели от поцелуя, зрачки были расширены до предела, а в голосе звенела хрипотца — низкая, вибрирующая, пробирающая до мурашек. — Мы потеряли слишком много времени, — произнес он, и каждое слово падало тяжело, как камень в воду. — Семь лет. Семь лет ты был рядом, а я смотрел не туда. Я хочу наверстать. Я хочу тебя. Сейчас. Он не спрашивал. Он утверждал. Ставил перед фактом — так же, как делал всё этим утром. Его руки отпустили затылок Чимина и потянулись к пуговицам собственной рубашки. Одна. Вторая. Третья. Ткань поползла вниз, открывая загорелую кожу. Чимин сглотнул и приподнялся на локтях, не в силах отвести взгляд. Чонгук всегда был красив — он знал это. Но одно дело — видеть его в академии, в свободных толстовках, с перепачканными краской руками. И совсем другое — сейчас. Рубашка упала на пол. За ней последовала майка. И Чимин забыл, как дышать. Тело альфы было совершенным. Широкие плечи, сильные руки, рельефный пресс, который проступал под смуглой кожей так четко, будто был высечен из мрамора. Каждая мышца перекатывалась при малейшем движении. Дорогие духи, смешанные с естественным запахом альфы, окутали комнату плотным, дурманящим облаком. Чонгук не остановился. Его пальцы взялись за ремень. Пряжка звякнула. Брюки скользнули вниз. — Чонгук, я... — начал Чимин, но слова застряли в горле. Потому что брюки упали. А за ними — белье. И Чимин увидел всё. Его глаза расширились. Щеки моментально залило жаром — горячим, почти болезненным, — и румянец пополз ниже, на шею, на грудь, туда, где под тонкой тканью футболки бешено колотилось сердце. Чонгук стоял перед ним полностью обнаженный, и он был... огромным. Его член, возбужденный, тяжелый, был гораздо больше, чем Чимин мог себе представить. Не просто большой — пугающе большой. Толстый, с выступающими венами, с влажной от смазки головкой. Он поднимался от паха вверх, почти касаясь пупка, и Чимин, глядя на него, почувствовал, как пересыхает во рту. Он инстинктивно сжал бедра. — Ты смущаешься, — Чонгук заметил его реакцию. Его губы дрогнули в улыбке — не нежной, не ласковой, а собственнической. Довольной. — Не надо. Ты привыкнешь. Я научу тебя. Он шагнул к кровати, и Чимин отпрянул назад, вжимаясь спиной в изголовье. Не от страха — от неожиданности. От смущения, которое затапливало с головой. Он, конечно, думал о Чонгуке в таком ключе. Представлял их близость. Рисовал в воображении сотни раз. Но реальность оказалась совершенно другой — более сырой, более жаркой, более... ошеломляющей. — Чонгук, подожди... Я никогда... Я не делал этого раньше... — Я знаю, — альфа опустился на кровать, и матрас прогнулся под его весом. Он надвинулся на Чимина, как грозовая туча, закрывая собой весь свет из окна. Его руки легли на колени омеги и мягко, но настойчиво развели их в стороны. — Тем лучше. Ты будешь только моим. Во всем. Навсегда. Чимин зажмурился, чувствуя, как кожа горит везде, куда падает взгляд Чонгука. Его тело предательски реагировало — смазка начала выделяться сама собой, омежья природа брала свое, откликаясь на мощную, подавляющую ауру альфы. — Посмотри на меня, — скомандовал Чонгук. Чимин открыл глаза. И встретился с этим взглядом — темным, пылающим, полным такого концентрированного желания, что у него перехватило дыхание. — Вот так, — прошептал альфа, наклоняясь и касаясь губами его ключицы. — Не бойся. Я не сделаю тебе больно. Ну... может быть, совсем чуть-чуть. Его рука скользнула под футболку Чимина, задирая ткань вверх, и омега понял: пути назад больше нет. То, о чем он мечтал семь лет, происходило прямо сейчас. Страшно. Жарко. Неотвратимо. И он не хотел, чтобы это останавливалось. Чонгук не стал ждать. Не стал растягивать, не дал времени привыкнуть. Он перевернул Чимина на живот, приподнял его бедра и одним резким, глубоким толчком вошел до конца. Чимин закричал. Тело пронзила вспышка боли — острой, разрывающей, ослепляющей. Он вцепился пальцами в простыню так, что побелели костяшки. Из глаз брызнули слезы. Он чувствовал себя разорванным, заполненным до предела, до края, до невозможности. Чонгук внутри него был огромным, горячим, пульсирующим — и он не остановился. Альфа двигался грубо, без нежности, без осторожности. Каждый толчок выбивал воздух из легких. Каждое движение отдавалось дрожью во всем теле. Кровать скрипела, изголовье билось о стену, и в комнате не осталось других звуков, кроме этого ритма, этих стонов, этих всхлипов. Чимин плакал, уткнувшись лицом в подушку, и стонал — громко, не сдерживаясь, потому что сдерживаться было невозможно. Боль смешивалась с чем-то другим. С теплом, что разливалось внизу живота. С дрожью, что поднималась по позвоночнику. С электричеством, что искрило в кончиках пальцев. — Тише, тише, — Чонгук наклонился, не прекращая двигаться, и поцеловал его в висок. В щеку. В мокрые от слез губы. — Потерпи. Всё будет хорошо. Всё наладится. Его голос звучал почти нежно. Почти успокаивающе. Но тело продолжало вбиваться внутрь — сильно, глубоко, неумолимо. Чимин зажмурился. Слезы катились по щекам, но он не просил остановиться. Не мог. Не хотел. Потому что сквозь боль пробивалось что-то еще. Чувство наполненности. Чувство нужности. Чувство, что он наконец принадлежит Чонгуку — полностью, без остатка. — Мой, — шептал альфа в его губы между толчками. — Только мой. Никому не отдам. Никогда. — Твой, — выдохнул Чимин сорванным, плачущим голосом. — Только твой. Чонгук ускорился. Его ритм стал беспощадным, диким, звериным. Он вжимал Чимина в матрас всем весом, одной рукой держа за бедро, другой — за затылок, не давая увернуться, не давая сбежать. А Чимин и не хотел сбегать. Ему было больно. Ему было страшно. Но впервые за семь лет он чувствовал себя живым. По-настоящему живым. Нужным. Любимым. Всё наладится, — повторил он про себя слова Чонгука. Он сказал — всё наладится. Он верил. Обязательно верил. Потому что иначе и быть не могло. Правда? Пять часов. Может, шесть. Время перестало иметь значение. Чонгук брал его снова и снова — в кровати, на полу, у стены, в душе, куда они едва доплелись на нетвердых ногах. Он не останавливался, не уставал, не ослаблял хватки. Его энергия казалась бесконечной, звериной, запредельной. Он переворачивал Чимина, менял позы, вжимал в матрас, вдалбливался так глубоко, что омега забывал собственное имя. И всё это время он повторял. Как мантру. Как молитву. Как заклинание. — Ты мой. Скажи это. Скажи. — Твой... я твой... — Еще. Я не слышу. — Твой! Только твой! — Никому не отдам. Никогда. Повтори. — Никому... никогда... И так по кругу. Час за часом. Пока голос Чимина не сел до хрипа. Пока слова не превратились в бессвязные всхлипы. Чонгук не насыщался. С каждым разом он хотел еще. Будто внутри него открылась бездонная пропасть, которую невозможно заполнить. Телефоны разрывались. Сначала один — тот самый, что Чонгук не выбросил, свой собственный, забытый в кармане брюк на полу. Потом второй — разбитый телефон Чимина каким-то чудом еще принимал звонки, экран мигал, трещал динамик. Вибрация сливалась в сплошной гул. Сара. Сара. Сара. Сара. Сто пропущенных. Может, больше. Чонгук даже не смотрел на экран, но Чимин видел — каждый раз, когда телефон оживал, на дисплее высвечивалось ее имя и ее фото. Красивое. Светлое. Счастливое. Родители. Тридцать звонков от матери Чонгука. Столько же от отца. Сообщения: «Где ты?», «Что случилось?», «Сара плачет, ответь немедленно», «Ты не ночевал дома, мы волнуемся». Чонгук, не прекращая двигаться, потянулся к телефону. Чимин думал — ответит. Объяснит. Скажет хоть слово. Альфа размахнулся и швырнул телефон в окно. Стекло жалобно звякнуло, но выдержало. Телефон упал на подоконник и продолжал вибрировать. — Они мешают, — прорычал Чонгук, вдалбливаясь глубже, так что Чимин вскрикнул. — Постоянно звонят. Постоянно лезут. Сара, родители, галерея, партнеры... Пусть провалятся. Все. Мне никто не нужен. Только ты. — Но они волнуются... — прошептал Чимин сорванным голосом. — Пусть волнуются. — Чонгук прикусил его плечо, оставляя багровый след. — Пусть горят. Пусть исчезнут. Ты — единственное, что имеет значение. Остальное — пыль. Чимин лежал под ним, обессиленный, мокрый от пота и слез, и смотрел в эти глаза — горящие, чужие, безумные. И не верил. Это был не его Чонгук. Его Чонгук — тот, что улыбался чистой улыбкой и говорил: «Ты мой лучший друг». Тот, что подвозил его до дома в дождь. Тот, что защищал от школьной травли, но никогда не поднимал руку первым. Тот, что любил Сару нежно, трепетно, рисовал ее портреты и смотрел на нее так, будто она — восьмое чудо света. Где он? Куда он делся? Кто этот альфа, что смотрит на меня с такой дикой, пугающей жадностью? — Чонгук, — позвал он тихо. — Ты... ты слышишь себя? Ты говоришь, чтобы твои родители провалились. Чтобы Сара исчезла. Ты никогда так не говорил. Никогда. Чонгук замер на мгновение. Его лицо дрогнуло — будто где-то глубоко внутри прежний он пытался пробиться сквозь пелену одержимости. Но лишь на мгновение. Пелена сомкнулась обратно. — Я говорил глупости раньше, — отрезал он. — Я был слеп. А теперь я вижу. И вижу только тебя. Он снова поцеловал его — жадно, глубоко, не давая возразить. И Чимин замолчал. Потому что возражать было бесполезно. Где-то на полу, среди разбросанной одежды, два телефона вибрировали не переставая. Сара плакала в трубку. Родители обзванивали больницы. Джонни, наверное, уже стоял под дверью. А Чимин лежал в объятиях альфы, которого любил всю жизнь, и впервые в жизни боялся его. Колдун предупреждал. Он говорил — я пожалею. Но было поздно. Приворот нельзя отменить. Можно только заплатить цену. И Чимин еще не знал, какой она будет.

***

Прошла неделя. Семь дней, которые перевернули реальность Чимина с ног на голову. Семь дней, за которые он ни разу не выходил из дома один. Чонгук был рядом всегда. С утра, когда Чимин открывал глаза. Днем, когда он пытался рисовать. Ночью, когда засыпал в стальных объятиях, из которых невозможно было вырваться. Телефон Чимина так и лежал разбитый. Новый Чонгук не купил. Сказал: «Зачем тебе? Кому ты хочешь звонить? Я же рядом». На восьмой день Чимин взмолился. — Чонгук, пожалуйста. Академия. У меня зачет через две недели. Я не могу пропускать. Профессор Ким меня отчислит. Давай хотя бы на пары. Чонгук долго смотрел на него — темно, изучающе. Потом кивнул. — Хорошо. Но я с тобой. — У тебя же другая группа... — Плевать. Я с тобой. И они пошли. Академия встретила их гулом голосов, скрипом половиц, запахом скипидара и акрила. Все те же коридоры, те же аудитории, те же мольберты у окон. Но воздух стал другим. Тяжелым. Наэлектризованным. Потому что Чонгук изменился. И это видели все. Он шел за Чимином тенью. Не на шаг позади — вплотную. Его рука лежала на пояснице омеги, властно, по-хозяйски. Когда Чимин садился за мольберт, Чонгук придвигал стул вплотную — так, что их бедра соприкасались. Когда Чимин вставал за водой, Чонгук вставал тоже. Когда Чимин шел в туалет, Чонгук шел следом и вставал у двери кабинки — ждал. — Чонгук, — прошептал Чимин однажды, краснея до корней волос, — я просто пописать. Ты можешь подождать снаружи? — Нет, — спокойно ответил альфа. — Я должен тебя видеть. И Чимин сдался. Как сдавался всю эту неделю. Одногруппники перешептывались. Сначала тихо, украдкой, а потом все громче. Их взгляды жалили спину Чимина, их голоса сочились ядом и любопытством. — Вы видели? Это вообще Чонгук? — Он же раньше с Сарой был. С ума сходил по ней. Что случилось? — Почему он липнет к Чимину? Они же просто друзья были. — Он изменился. Взгляд какой-то... дикий. Страшный. — А Чимин? Вы видели его лицо? Он выглядит так, будто его в плен взяли. — И куда делась Сара? Они же помолвку планировали... Чимин слышал каждое слово. Сжимал кисть так, что дерево трескалось. Опускал глаза ниже, делая вид, что увлечен холстом. Но краски ложились неровно, мазки дрожали — всё валилось из рук. Чонгук ничего не слышал. Или делал вид, что не слышит. Он сидел рядом, не рисовал, не двигался. Просто смотрел на Чимина. Беспрерывно. Влюбленно. Одержимо. И Чимина это начинало душить. Это было не то, о чем он мечтал. Он хотел любви — а получил тюрьму. Нежную, обволакивающую, но тюрьму. Без телефона. Без личного пространства. Без права сходить в туалет одному. Каждую ночь Чимин думал: Может, это пройдет? Может, он успокоится? Может, приворот ослабнет? Но приворот не ослабевал. С каждым днем одержимость Чонгука только росла. Дверь аудитории распахнулась. Все замерли. В проеме стояла Сара. Она была не похожа на себя прежнюю — ту сияющую омегу с пепельными волосами и бриллиантовым колье. Глаза опухшие, красные от слез. Макияж размазан. Волосы собраны в небрежный пучок. Она дрожала всем телом, вцепившись в ремешок сумки так, что побелели пальцы. — Чонгук, — ее голос сорвался. — Чонгук, посмотри на меня. Альфа медленно поднял голову. Его взгляд скользнул по ней — и остался равнодушным. Пустым. Как будто перед ним стояла не та, кого он целовал в аэропорту неделю назад, а случайная прохожая. — Что ты хочешь, Сара? — Что я хочу?! — она шагнула в аудиторию, не замечая никого вокруг. — Я хочу понять! Что с тобой происходит? Что случилось? Ты пропал. Ты не отвечаешь. Твои родители с ума сходят. Ты не ночуешь дома. Ты бросил все свои проекты. А я... я звоню тебе сотни раз, а ты просто... исчез! Чонгук молчал. Сара перевела взгляд на Чимина — и в ее глазах что-то сломалось. — И ты прилип к нему? К Чимину? К своему «лучшему другу»? Вы же всегда были друзьями! Что случилось за ту ночь, Чонгук?! Что он тебе сделал?! Чимин вжался в стул. Ему хотелось провалиться сквозь пол. Он открыл рот, но не смог произнести ни звука. Что он мог сказать? «Я приворожил его у колдуна»? — Отвечай! — Сара почти кричала. Слезы текли по ее щекам, капали на воротник блузки. — Ты любил меня! Ты говорил — я твоя судьба! Мы собирались пожениться! Что изменилось?! Чонгук поднялся. Медленно. Спокойно. Его лицо было холодным, как мрамор. Он посмотрел на Сару — ту самую Сару, которую рисовал, носил на руках, целовал при всех, — и произнес ровным, безжалостным голосом: — Я люблю Чимина. В аудитории повисла мертвая тишина. Даже кисти перестали шуршать. — Что? — прошептала Сара. — Я люблю его. Всегда любил. Просто не понимал. А ты... — он сделал паузу, и его губы скривились в чем-то похожем на усмешку. — Ты была лишь игрушкой. Заменой. Тенью того, что я на самом деле хотел. Звук пощечины разнесся по аудитории, как выстрел. Сара ударила его. Хлестко. Сильно. Ее ладонь впечаталась в его щеку, оставляя алый след. Голова Чонгука дернулась в сторону, но он даже не поморщился. — Как ты смеешь? — ее голос дрожал от ярости и боли. — Как ты смеешь так говорить? Я любила тебя! Я верила тебе! Ты клялся мне! А теперь я — «игрушка»?! Чонгук медленно повернул голову обратно. Его глаза были пусты. — Ты закончила? Сара смотрела на него, и в ее глазах умирала надежда. Та самая, что жила неделю назад — в аэропорту, когда они целовались под вспышками камер, когда родители обнимались, когда журналисты говорили о свадьбе. Всё кончено. — Ты чудовище, — выдохнула она. — Ты не Чонгук. Ты... что-то другое. Она развернулась и выбежала из аудитории. Ее рыдания эхом разнеслись по коридору и затихли где-то вдали. Чимин сидел, не дыша. Его трясло. Он смотрел на профиль Чонгука — на красный след от пощечины, на холодное, безразличное лицо, — и не узнавал его. Совсем. «Игрушка». Он назвал Сару игрушкой. Ту, которую боготворил семь лет. Ту, которую рисовал с трепетом. Ту, ради которой плакал от счастья, когда она согласилась быть с ним. Что я наделал? Что я с ним сделал? — Чимин, — Чонгук повернулся к нему и улыбнулся — той самой чистой улыбкой, которая теперь выглядела жутко. — Не волнуйся. Она больше не придет. Я никому не позволю встать между нами. Он сел обратно, придвинулся вплотную и взял Чимина за руку. Крепко. До боли. Одногруппники молчали. Кто-то опустил глаза. Кто-то переглядывался. Шепотки возобновились, но уже тише, осторожнее. В воздухе повисло ощущение надвигающейся беды. Чимин смотрел на свои пальцы, стиснутые в чужой ладони, и впервые за семь лет подумал: Я хочу, чтобы он отпустил. Пожалуйста. Пусть отпустит. Но Чонгук не отпускал.

***

Ночами стало еще страшнее. Чонгук перестал спать. Совсем. Чимин просыпался посреди ночи от странного чувства — будто кто-то сверлит его взглядом. Он открывал глаза и видел: Чонгук лежит рядом, опершись на локоть, и смотрит. Не моргая. Не отвлекаясь. Часами. Его глаза блестели в темноте — два темных провала, в которых не осталось ничего человеческого. Только голод. Только одержимость. Только страх потерять. — Чонгук, — прошептал Чимин однажды, когда часы показывали четыре утра, а альфа все так же лежал и смотрел на него, не сомкнув глаз. — Ты не спишь? Совсем? — Я не могу, — ответил Чонгук тихо. Его голос звучал почти нормально, но в нем звенела какая-то надломленная струна. — Если я засну, ты можешь уйти. Исчезнуть. Раствориться. Я не могу рисковать. — Я никуда не уйду... — Все так говорят. А потом уходят. Сара говорила, что всегда будет рядом. Родители говорили, что никогда не отвернутся. Все врут. Кроме тебя. Ты не должен врать, Чимин. Ты — единственное, что у меня осталось. Чимин смотрел в эти глаза — безумные, пылающие, пугающие — и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Это был не его Чонгук. От прежнего осталась только оболочка — красивое лицо, сильное тело, низкий голос. Но внутри поселилось что-то чужое. Что-то темное. И это что-то смотрело на Чимина бездонным, голодным взглядом. Ему было страшно. По-настоящему страшно. Так, как не было никогда в жизни. Но он пересилил себя. Придвинулся ближе. Обвил руками широкие плечи альфы и прижался щекой к его груди — туда, где гулко, слишком быстро билось сердце. — Не бойся, — прошептал Чимин, и его голос дрожал, но он надеялся, что Чонгук не заметит. — Я здесь. Я с тобой. Я никогда тебя не брошу. Всегда буду рядом. Слышишь? Всегда. Чонгук выдохнул. Его напряженные мышцы немного расслабились. Он уткнулся носом в макушку Чимина и задышал глубже — будто впитывал его запах, как наркотик. — Поклянись, — потребовал он. — Клянусь. — Еще раз. — Клянусь, Чонгук. Я никогда тебя не брошу. Альфа закрыл глаза. Впервые за несколько ночей. Его дыхание стало ровнее, руки ослабили хватку — он провалился в сон, измученный, истощенный собственной одержимостью. А Чимин лежал в его объятиях и плакал. Беззвучно. Кусая губы, чтобы не разбудить. Он получил то, что хотел. Чонгук был рядом. Смотрел на него. Любил его. Не мог без него дышать. Боялся отпустить. Все исполнилось — точь-в-точь как он просил у колдуна. Но теперь, глядя на спящее лицо альфы — изможденное, с темными кругами под глазами, с заострившимися скулами, — Чимин осознал ужасную, невыносимую правду. Это не Чонгук. Его Чонгук — с чистой душой, с теплой улыбкой, с добрыми глазами — исчез. Его больше нет. В этой оболочке живет что-то другое. Что-то, что Чимин сам создал своим желанием. Он убил лучшего друга. Своими руками. Своей глупостью. Своим эгоизмом. Слезы текли по щекам, капали на подушку, на плечо Чонгука. Чимин смотрел в потолок и беззвучно, горько, отчаянно жалел обо всем. Я хочу назад. Я хочу, чтобы он снова улыбался своей чистой улыбкой. Чтобы рисовал Сару. Чтобы хлопал меня по плечу и говорил: «Ты мой лучший друг». Пусть он не любит меня. Пусть. Лишь бы он снова стал собой. Лишь бы я снова увидел его настоящего. Но приворот нельзя отменить. Можно только заплатить цену. И Чимин еще не знал, что цена окажется выше, чем он может вынести.

***

Утро началось с боли. Чонгук взял его сразу, как только открыл глаза — грубо, без подготовки, без единого слова. Вдавил лицом в подушку, навалился всем телом и брал так, будто хотел наказать за что-то. За то, что Чимин дышал. За то, что существовал. За то, что мог исчезнуть. — Ты мой, — рычал он между толчками, вбиваясь до основания. — Только мой. Скажи. — Твой... — всхлипывал Чимин, вцепившись в простыню. Слезы катились по щекам, но он уже не понимал — от боли или от чего-то еще. Чонгук наклонился, поймал его губы и поцеловал — жадно, глубоко, кусая до крови. В этом поцелуе не было нежности. Было владение. Была печать. Клеймо. — Ты никогда не уйдешь, — прошептал он в губы Чимина. — Никогда. Я убью любого, кто попытается тебя забрать. И тебя убью, если попробуешь. Ты понял? Чимин зажмурился и кивнул. Потому что спорить было бесполезно. А через час раздался звонок. Чудом уцелевший телефон Чонгука завибрировал на тумбочке. Альфа не хотел отвечать, но Чимин взмолился — пожалуйста, это же твои родители, они волнуются, ответь. Чонгук нехотя взял трубку. Выслушал. Бросил короткое: «Мы придем». И они пошли. Вместе. Потому что Чонгук не мог оставить Чимина ни на минуту. Особняк семьи Чон встретил их напряженной тишиной. Слуги жались по углам, бросая испуганные взгляды. Родители сидели в гостиной — мать с красными от слез глазами, отец с каменным лицом. Они не видели сына больше недели. Тот, кто вошел сейчас в комнату, был не их сыном. Чонгук сел в кресло и потянул Чимина за собой — прямо к себе на колени. Обнял за талию, прижал к груди, уткнулся носом в его висок. Его взгляд — темный, маслянистый, безумный — ни на секунду не отрывался от лица омеги. Родители переглянулись. — Чонгук, — начал отец осторожно. — Мы не видели тебя неделю. Ты не отвечал на звонки. Ты бросил галерею. Ты порвал с Сарой. Что происходит? — Ничего, — спокойно ответил Чонгук, поглаживая бедро Чимина. — Я наконец понял, чего хочу. Вот он. — Он кивнул на Чимина. — Мой омега. Моя пара. Больше мне ничего не нужно. Мать ахнула. Отец сжал подлокотники кресла. — Ты в своем уме? — голос отца дрогнул. — А как же Сара? Вы должны были пожениться! Семьи договорились! Все уже объявлено! — Сара — пепел, — отрезал Чонгук. — Она больше не существует для меня. И в этот момент дверь распахнулась. Сара ворвалась в гостиную, как ураган — растрепанная, заплаканная, с безумным блеском в глазах. Она увидела их — Чонгука, сидящего с Чимином на коленях, — и ее лицо исказилось. — Это ты! — закричала она, указывая на Чимина дрожащим пальцем. — Это всё ты! Ты заколдовал его! Ты сходил к колдуну! Я знаю! Мне рассказали! Ты, жалкий, нищий омега, ты приворожил его, потому что сам не мог добиться! Она бросилась на Чимина с занесенной рукой. Чимин даже не успел зажмуриться. Чонгук среагировал мгновенно. Его рука взлетела и перехватила запястье Сары в воздухе. Раздался хруст — сухой, отчетливый, страшный. Сара закричала. Ее крик разорвал тишину особняка, отозвался эхом под высокими потолками. Слуги в ужасе отшатнулись. Мать Чонгука вскрикнула, закрыв рот рукой. Отец побледнел. Чонгук держал сломанное запястье Сары, и на его лице не дрогнул ни один мускул. — Никто, — произнес он медленно, тихо, почти ласково, — не смеет трогать Чимина. Запомни это. Запомните все. Он толкнул Сару. Она упала на пол, прижимая к груди вывернутую под неестественным углом руку, и рыдала — громко, захлебываясь, воя от боли и унижения. Но никто не двинулся к ней. Даже слуги. Даже родители. Потому что они наконец поняли. Их сын сошел с ума. Чонгук выпрямился. Одернул пиджак. Его глаза обвели комнату — мать, отца, сжавшихся слуг, рыдающую Сару на полу, — и остались абсолютно равнодушными. — А теперь слушайте, — сказал он ровным, деловым тоном, будто речь шла о контракте на новую выставку. — Вы уходите на пенсию. Оба. Все счета, все активы, все галереи — переходят под мое управление. Я единственный наследник. Так что это не обсуждается. Отец открыл рот, но Чонгук поднял руку, заставляя его замолчать. — И еще, — он притянул Чимина ближе, обнял за плечи. — Это мой законный пара. Чимин будет жить здесь, со мной. Его слово имеет тот же вес, что и мое. Вы примете его. Вы будете уважать его. Потому что если нет — вы больше никогда не увидите ни меня, ни этих стен. Повисла тишина. Мертвая. Звенящая. Мать Чонгука тихо заплакала. Отец смотрел на сына, и в его глазах плескался ужас — не гнев, не возмущение, а самый настоящий ужас. Он не узнавал своего мальчика. Чимин сидел на коленях у Чонгука, бледный как полотно, и чувствовал, как дрожат его собственные руки. Он смотрел на Сару — сломанную, рыдающую на полу. На родителей — раздавленных. На слуг — парализованных страхом. И он понял. Это уже не любовь. Это не одержимость. Это — разрушение. Чонгук уничтожал всё, что было ему дорого раньше. И он, Чимин, был тому причиной. Его желание. Его эгоизм. Его приворот. Что я наделал? Господи, что я наделал? Но вслух он не сказал ничего. Просто сидел, вжимаясь в грудь альфы, и боялся. Боялся того, что будет дальше. Боялся, что однажды этот безумный взгляд обратится против него самого. А Чонгук поцеловал его в макушку и улыбнулся — нежно, почти нормально. Почти как раньше. — Вот и всё, — прошептал он. — Теперь никто не помешает нам. Только ты и я. Навсегда.

***

Чонгук ушел в душ. Впервые за всё время — сам, добровольно, оставив Чимина одного в спальне. Наверное, думал, что в его особняке, под охраной, за высоким забором, Чимину некуда бежать. Чимин сидел на краю огромной кровати, сжимая в руках край покрывала, и смотрел в одну точку. В ушах до сих пор стоял хруст костей Сары. Ее крик. Плач матери Чонгука. Мертвая тишина особняка. Телефон завибрировал. Не его — Чонгук так и не купил ему новый. Звонил один из старых аппаратов, забытый слугами на тумбочке в коридоре. Чимин сам не понял, зачем ответил. Просто потянулся, как во сне. — Чимин. — Голос Джонни. Тихий, напряженный, но такой родной. — Я здесь. За воротами. Выйди. Пожалуйста. На минуту. — Джонни... — голос Чимина сорвался. — Я не могу. Он... он не отпускает меня ни на шаг... — Он в душе. Я видел, как ты стоял у окна. У тебя есть пара минут. Выйди. Я не могу больше ждать. Я должен тебя увидеть. Чимин колебался ровно секунду. Потом бросил трубку и выбежал из спальни. Босиком, в одной тонкой футболке, по холодному мрамору коридоров, мимо изумленных слуг — к черному ходу, через сад, к калитке. Джонни ждал. Высокий, встревоженный, с темными кругами под глазами — видно, что не спал все эти дни. Он сгреб Чимина в охапку, даже не дав сказать ни слова. Прижал к себе крепко, до хруста ребер. — Живой, — выдохнул он в макушку омеги. — Ты живой. Я боялся... я думал, он тебя... — Джонни... — Тш-ш. Не здесь. Пойдем. Он увлек Чимина к машине, припаркованной за углом. Старый внедорожник, на котором они еще в школе ездили за город рисовать этюды. Забрались внутрь. Джонни заблокировал двери и рванул с места. Они остановились на заброшенной смотровой площадке за городом — там, где когда-то гуляли втроем: Чимин, Джонни и прежний Чонгук. Где не было чужих ушей, где их никто не мог найти. И Чимин сломался. Слезы хлынули потоком — горькие, отчаянные. Он уткнулся лицом в грудь Джонни и рыдал, захлебываясь, дрожа всем телом. Все эти дни он держался — терпел боль, прятал страх, улыбался безумному альфе, говорил «я твой» и «я никогда не уйду». А теперь плотина рухнула. — Это не он, Джонни. Это не Чонгук. Он изменился. Он совсем другой. Он сломал Саре руку. Просто взял и сломал. И сказал родителям, что они уходят на пенсию. Он не спит ночами. Он просто смотрит на меня и не спит. Я боюсь его. Я так боюсь его... — Тише, тише, — Джонни гладил его по волосам, прижимая к себе. Его голос дрожал от боли — не за себя, за Чимина. — Что ты сделал, Чимин? Что ты сделал, чтобы он стал таким? И Чимин рассказал. Всё. Про прямые эфиры из аэропорта. Про помолвку. Про то, как внутри что-то сломалось. Про колдуна в старом квартале художников. Про пузырек с темной жидкостью. Про то, как вылил его в бокал. — Я хотел лишь его взгляда, — шептал Чимин сквозь слезы. — Одного взгляда. Одной минуты. Чтобы он посмотрел на меня так, как смотрит на Сару. А потом я бы уехал. В Италию. Я хотел только этого. Я не знал... я не думал, что оно так сработает. Что он станет... таким. Джонни молчал. Его лицо побледнело. Руки, обнимавшие Чимина, напряглись. — Ты убил его душу, — сказал он тихо. — Ты понимаешь это? Ты не просто приворожил его. Ты стер его личность. Прежнего Чонгука больше нет. То, что сидит в его теле — это не он. Это одержимость, которую ты создал своим желанием. — Я знаю, — Чимин зажмурился. — Я знаю. Я понял это в первую же ночь. Я убил лучшего друга. Я хуже всех. Хуже Сары, хуже его родителей, хуже всех. — Ты не хуже, — Джонни взял его лицо в ладони и заставил посмотреть себе в глаза. — Ты просто запутался. Ты любил его так сильно, что перестал думать. Но мы можем всё изменить. Слышишь? Мы должны всё исправить. — Как? — прошептал Чимин. — Приворот нельзя отменить. Колдун сказал... — Колдун сказал, что плата за отворот выше, чем за приворот, — перебил Джонни. — Он не сказал «невозможно». Он сказал «дороже». Значит, способ есть. Мы поедем к нему. Вместе. Прямо сейчас. Чимин замотал головой. — Нет. Нет, Джонни, это опасно. Ты не знаешь, что это за колдун. Он... он страшный. Его лавка, его ворон, его глаза... — Мне плевать, — отрезал Джонни. — Я не боюсь ни колдунов, ни проклятий. Я боюсь только одного — потерять тебя. Ты уже потерял Чонгука. Я не позволю, чтобы этот приворот сожрал и тебя тоже. Чимин посмотрел на него — на друга детства, который всегда был рядом. Который любил его молча, не требуя ничего взамен. Который примчался среди ночи, потому что просто волновался. Который готов был идти к колдуну, не зная, чем это обернется. — Хорошо, — выдохнул он, вытирая слезы. — Я знаю адрес. Это в старом квартале художников. За антикварной лавкой с синей вывеской. Джонни кивнул и завел мотор. Машина сорвалась с места, унося их прочь от города, туда, где в темной лавке, заставленной склянками и сушеными травами, сидел семидесятилетний старик и ждал. Знал ли он, что они вернутся? Конечно, знал. Колдуны всегда знают. Чимин смотрел в окно на проносящиеся мимо огни и молился — впервые за много лет. Не за себя. За Чонгука. За то, чтобы прежний Чонгук — с чистой душой, с теплой улыбкой, с добрыми глазами — вернулся. Даже если сам Чимин за это заплатит всем, что у него есть. Даже если ценой будет он сам. Дверь лавки скрипнула, и колдун поднял голову. Он сидел на том же месте, у прилавка, перебирая четки из темного дерева. Черный ворон в клетке встрепенулся и каркнул — будто поприветствовал старых знакомых. Старик улыбнулся. Медленно. Понимающе. Жутко. — А, это ты, — проскрипел он, глядя на Чимина. — Пожалел, не так ли? Получил всё, что хотел. До последней капли. Пусть теперь мучается. Чимин шагнул вперед на дрожащих ногах. Глаза красные, лицо залито слезами, голос срывается. — Это должно было быть на минуту! — выкрикнул он. — Вы сказали — один миг! Один взгляд! Почему он стал таким?! Почему он не спит, не ест, не отходит от меня ни на шаг?! Почему он сломал Саре руку?! Почему он выгнал родителей?! Это не любовь! Это безумие! Колдун отложил четки. Сложил пальцы домиком. Его глаза — молодые, цепкие, жестокие — впились в Чимина. — Я дал тебе то, что ты просил, — произнес он спокойно. — Ты сказал: «Хочу, чтобы он боялся меня отпустить». Ты сказал: «Хочу, чтобы он смотрел на меня так же, как я на него». Ты не просил на минуту, дитя. Ты просил навсегда. Ты хотел одержимости. Ты ее получил. — Я не это имел в виду! Я не хотел... — Ты не хотел? — колдун усмехнулся. — А чего же ты хотел? Чтобы он любил тебя ровно столько, сколько тебе удобно? Чтобы он был одержим, но в меру? Так не бывает. Магия не спрашивает, что ты «имел в виду». Она исполняет то, что ты сказал. И то, что ты чувствовал. А ты чувствовал отчаяние. Голод. Готовность уничтожить всё. Вот это я и дал. Только не тебе — ему. Чимин упал на колени. Прямо на грязный пол лавки, среди сухих трав и пыли. Его плечи тряслись. — Пожалуйста... — прошептал он. — Умоляю... Верните его. Верните моего старого друга. Того Чонгука, с чистой душой, с добрыми глазами. Я откажусь от всего. От его любви, от его внимания — от всего. Пусть он снова любит Сару. Пусть он снова будет счастлив. Только верните его... Колдун долго молчал. Ворон каркнул. Четки перестали перебираться. — Увы, — сказал старик. — Всё кончено. Он будет таким до самой твоей смерти. Пока ты жив, Чонгук будет одержим. Без прежнего Чонгука. Без той души, которую ты так любил. Ты убил ее в тот момент, когда вылил приворот в его бокал. Чимин зарыдал в голос. Уткнулся лбом в пол, не в силах вынести эту правду. Джонни, стоявший за его спиной, сжал кулаки. — Невозможно, — сказал он твердо. — Должен быть выход. Если я заберу Чимина в другую страну? На другой континент? Если Чонгук его не найдет... Колдун перевел взгляд на Джонни. И впервые за весь разговор его лицо дрогнуло — что-то похожее на жалость мелькнуло в старческих глазах. — Невозможно, — повторил он. — Чонгук найдет его где угодно. Хоть на краю света. Он уже чувствует его. Он уже идет сюда. И когда найдет — запрет в подвале. Будет любить одержимо. Как Чимин и хотел. И в этот самый момент дверь лавки слетела с петель. На пороге стоял Чонгук. Мокрый — видимо, выбежал из душа и даже не вытерся. Вода капала с волос на лицо, стекала по голой груди. Он был в одних брюках, босиком. Глаза горели алым — не фигурально, а почти буквально. В них плескалось пламя чистой, концентрированной ярости. — Чимин, — его голос прозвучал тихо, но от этого тихого голоса кровь застыла в жилах. — Почему ты ушел от меня? Что я тебе говорил? Я же просил. Я же предупреждал. Возвращайся. Сейчас же. Джонни шагнул вперед, заслоняя Чимина собой. — Чонгук, послушай... Выстрел. Один. Второй. Третий. Чонгук держал пистолет — откуда он его взял? — и стрелял. Методично. Безжалостно. Десять выстрелов. Десять пуль вошли в тело Джонни. Тот даже не успел договорить — рухнул на пол, раскинув руки, и его глаза, все еще открытые, смотрели в потолок лавки с немым удивлением. — Мусор, — произнес Чонгук ровно, опуская пистолет. — Забрал моего омегу. Увел его. Посмел прикоснуться к тому, что мое. Чимин закричал. Это был не плач — вой. Дикий, звериный, разрывающий горло. Он бросился к Джонни, упал рядом с ним на колени, схватил его за руку — еще теплую, но уже безжизненную. Кровь растекалась по полу, смешиваясь с пылью и сушеными травами. — Джонни... Джонни, нет... Пожалуйста, нет... Ты не мог... Ты не мог уйти... Джонни! Его друг детства. Тот, кто всегда был рядом. Тот, кто любил его молча, не прося ничего взамен. Тот, кто примчался ночью, чтобы спасти его. Тот, кто готов был идти к колдуну, не зная, чем это обернется. Мертв. Чимин потерял своего лучшего друга. Уже второго. Сначала Чонгук — живой, но уничтоженный приворотом. Теперь Джонни — убитый пулей. Колдун смотрел на эту сцену, и его лицо, впервые за всё время, выражало что-то похожее на страх. — Вот как, — прошептал он, глядя на Чонгука. — Вот, значит, как. Ценим, когда теряем. Джонни любил тебя, Чимин. По-настоящему. Без приворотов. Без магии. Просто любил. А ты никогда не смотрел на него. Всегда только на Чонгука. А теперь... Он перевел взгляд на альфу — мокрого, безумного, с дымящимся пистолетом в руке. — Самый одержимый, — пробормотал колдун, и в его голосе прозвучала дрожь. — За триста лет практики я не видел такого. Ты не просто приворожил его, Чимин. Ты создал монстра. Я... я, кажется, недооценил силу твоего отчаяния. Чонгук шагнул к Чимину, даже не взглянув на тело Джонни. Перешагнул через него, как через мусор. Протянул руку. — Идем домой, — сказал он. — Ты замерз. Ты босиком. Простудишься. Идем. Его голос был почти нежным. Почти заботливым. Почти нормальным. И это было страшнее всего. Чимин поднял заплаканное лицо. Посмотрел на окровавленное тело Джонни. Потом на Чонгука — любимого, желанного, уничтоженного. Потом на колдуна — испуганного, беспомощного, признавшего свое бессилие. И понял: выхода нет. Он поднялся на ноги. Медленно, как сломанная кукла. Вложил свою ледяную ладонь в руку Чонгука. Тот сжал ее — крепко, властно, навсегда. — Вот так, — улыбнулся альфа, притягивая его к себе. — Больше никаких побегов. Никаких друзей. Только ты и я. Навсегда. Как ты и хотел. И они вышли в ночь. Босиком. По холодной земле. Прочь из лавки, где на полу лежало тело того, кто любил Чимина по-настоящему. Колдун долго смотрел им вслед. Потом перекрестился — странный жест для того, кто всю жизнь имел дело с темными силами. — Прости, мальчик, — прошептал он, глядя на мертвого Джонни. — Я не знал, что так выйдет. Я правда не знал. Ворон в клетке забился и затих. Чонгук тащил его за руку через весь особняк. Сильно. Грубо. Чимин спотыкался, падал, но альфа даже не замедлялся — просто волок его дальше, как сломанную куклу. Слуги жались к стенам, отводили глаза. Никто не смел вмешаться. Все уже знали: новый хозяин дома не терпит возражений. Дверь спальни захлопнулась. Замок щелкнул. Чонгук развернулся к Чимину, и его глаза горели — но не яростью. Чем-то другим. Чем-то, что было страшнее ярости. Обидой. Болью. — Ты меня огорчил, — произнес он, и его голос дрогнул. — Очень огорчил, Чимин. Ты ушел. Ты сбежал. Пока я был в душе, ты выскользнул, как вор, и ушел к нему. К этому... Джонни. Он начал раздеваться. Медленно. Не для соблазнения — просто сбрасывал мокрую одежду, оставшись обнаженным. Но когда он подошел к Чимину, его руки, вопреки ожиданию, легли на плечи омеги нежно. Почти трепетно. — Почему ты так со мной? — прошептал он, и в его глазах заблестели слезы. Настоящие. — Почему? Я же без тебя — никто. Понимаешь? Никто. Пустота. Ты — единственное, что держит меня в этом мире. Единственное. Если ты уйдешь, я умру. Я просто умру, Чимин. Чимин смотрел на него и не узнавал. Перед ним снова был не монстр. Не безумный одержимый. А прежний Чонгук — уязвимый, ранимый, испуганный. Тот, что прятался где-то глубоко под слоями приворота. — Я не уйду, — выдохнул Чимин. — Я здесь. Я с тобой. Чонгук всхлипнул. А потом поцеловал его — впервые за всё время не грубо, не властно, а мягко, неуверенно, будто спрашивая разрешения. Его руки скользнули по телу Чимина — бережно, изучающе, словно он прикасался к хрупкому произведению искусства. В ту ночь он взял его иначе. Нежно. Медленно. Целуя каждый сантиметр кожи. Шепча извинения. Плача — да, Чонгук плакал, уткнувшись в шею Чимина, и его слезы капали на подушку, на плечи, на спутанные волосы омеги. — Прости меня, — шептал он, двигаясь внутри мягко, осторожно, не так, как раньше. — Прости. Я не хотел тебя пугать. Я не хочу быть таким. Я мучаюсь, Чимин. Я так мучаюсь. Что-то внутри меня... оно ломается. Я не понимаю, что со мной. Но ты... только с тобой мне спокойно. Только ты. Чимин обнимал его, прижимал к себе, гладил по мокрым волосам и тоже плакал. — Прости и ты меня, — прошептал он в ответ. — Это я виноват. Я люблю тебя. Я любил тебя всегда. С первого дня. Семь лет. Я люблю тебя и сейчас. Больше всего на свете. — Правда? — Чонгук поднял заплаканное лицо и заглянул в глаза Чимина с такой надеждой, с такой детской, отчаянной надеждой, что у омеги сердце разорвалось на части. — Правда. Всегда любил. Всегда буду. И Чонгук улыбнулся. Не безумной, не собственнической улыбкой — а той самой, прежней. Чистой. Солнечной. Которая когда-то, семь лет назад, заставила пятнадцатилетнего Чимина влюбиться с первого взгляда. Где-то там, глубоко внутри, он еще жив. Мой Чонгук еще жив. Он мучается. Он борется. Он иногда прорывается наружу. Они уснули в объятиях друг друга. Мокрые от слез. Обессиленные. Но впервые за всё это безумное время — почти умиротворенные. Утром Чонгук исчез на несколько часов. Чимин проснулся один — впервые за две недели — и не знал, радоваться или бояться. Он сидел в гостиной, сжимая в руках чашку остывшего чая, когда альфа вернулся. Вернулся с улыбкой. Довольной. Почти сияющей. — Всё решено, — объявил он, садясь рядом и притягивая Чимина к себе. — Твои родители больше тебя не побеспокоят. Чимин похолодел. — Что... что это значит? — Я узнал, как они с тобой обращались, — голос Чонгука стал жестче, но не по отношению к Чимину — к тем, о ком он говорил. — Твой отец называл тебя бесполезным. Твоя мать говорила, что омега не может быть художником. А твоя сестра Хара... она годами травила тебя, говорила, что ты ошибка, что такой, как я, даже не посмотрит на тебя. — Откуда ты... — Я навел справки, — отрезал Чонгук. — У меня есть ресурсы. Связи. Возможности. Я уничтожил их, Чимин. Финансово. Юридически. У них больше ничего нет. Ни дома, ни счетов, ни репутации. Они запомнят этот день. Запомнят, что бывает с теми, кто обижает моего омегу. Он улыбнулся и поцеловал Чимина в висок. — Всё для тебя. Всё ради тебя. Ты заслуживаешь мира, в котором тебя любят. Только я могу дать тебе это. Только я. Чимин закрыл глаза. Внутри всё смешалось — ужас от того, что Чонгук уничтожил его семью, и странное, постыдное облегчение. Они действительно были плохими. Они действительно делали ему больно. Но... — Чонгук... — Тш-ш, — альфа прижал палец к его губам. — Не благодари. Ты — моя единственная драгоценность. Весь остальной мир может сгореть дотла. Мне плевать. Пока ты рядом — я дышу. Он был плохим со всеми. Слуги дрожали, когда он проходил мимо. Деловые партнеры предпочитали иметь дело с его юристами, а не с ним лично. Сара исчезла из страны — семья увезла ее в Париж лечить сломанную руку и разбитое сердце. Родители Чонгука жили в отдельном крыле особняка, практически под домашним арестом. Но с Чимином... С Чимином он был другим. Всегда. Он любил его. Так, как умел — одержимо, всепоглощающе, до дрожи. Но уважал. Никогда не унижал. Никогда не оскорблял. Каждую ночь он обнимал Чимина так, будто тот был фарфоровым, и занимался с ним любовью — не грубо, как в первые дни, а внимательно, чутко, изучая, что приносит омеге удовольствие. — Ты — самое ценное, что у меня есть, — шептал он в темноте, прижимая Чимина к груди. — Я уничтожу любого, кто посмотрит на тебя косо. Но тебя... тебя я буду беречь. Всегда. Обещаю. И Чимин верил. И не верил. И плакал по ночам, когда Чонгук засыпал — теперь он спал, наконец-то спал, убаюканный присутствием омеги. Чимин лежал без сна и думал о Джонни. О его последнем взгляде — удивленном, непонимающем. О его крови на полу лавки. О том, что он так и не успел сказать те слова, которые носил в себе годами. Он думал о колдуне. О том, что тот сказал: «Ценим, когда теряем». Он думал о Чонгуке — том, прежнем, и этом, новом. О том, что иногда, в редкие моменты, они сливались в одного. Когда Чонгук был нежен. Когда плакал. Когда говорил о своей боли. И Чимин не знал, что делать с этим знанием. Приворот нельзя отменить, пока он жив. Но, может быть... может быть, можно научиться жить с этим? Может быть, можно любить того, кто остался? Принять его тьму и его редкий свет? Быть его якорем, его опорой, его единственной причиной не сойти с ума окончательно? Чимин прижался губами к спящему плечу Чонгука и закрыл глаза. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Всегда любил. Всегда буду. И это было правдой. Единственной правдой, которая у него осталась.

***

Тэхен появился на пороге особняка спустя месяц после смерти Джонни. Высокий, широкоплечий альфа с пронзительным взглядом и аурой спокойной, уверенной силы. Он был старым другом Чонгука — еще с детства, еще до академии, до Сары, до всего. Они вместе росли, вместе учились драться, вместе мечтали о великих выставках. Но потом их пути разошлись: Тэхен уехал за границу, строить собственную карьеру, а Чонгук остался. Теперь он вернулся. И то, что он услышал от родителей Чонгука, от Сары, от слуг — заставило его кровь застыть. — Я знаю, что случилось, — сказал он Чимину, когда им удалось остаться наедине в саду, подальше от вездесущих глаз Чонгука. — Сара мне всё рассказала. И про колдуна. И про приворот. И про Джонни. Чимин вздрогнул, как от удара. Имя Джонни всё еще причиняло боль — острую, невыносимую. — Ты пришел убить меня? — тихо спросил он. — Ты имеешь на это право. Я уничтожил твоего друга. — Я пришел спасти вас обоих, — ответил Тэхен твердо. — Я был у другого колдуна. Настоящего. Не того шарлатана из лавки, который только и умеет, что привороты продавать. Того, кто знает древние законы магии. И он сказал — есть выход. Не обязательно Чимину умирать, чтобы Чонгук стал прежним. Чимин поднял глаза. Впервые за месяц в них затеплилась искра надежды. — Что... что нужно сделать? — Ты должен забеременеть, — сказал Тэхен. — И уехать. Исчезнуть из жизни Чонгука полностью. Новая жизнь внутри тебя и твое отсутствие разорвут путы приворота. Это как перезагрузка. Одержимость сломается о шок потери и о чудо новой души. Чонгук придет в себя. Постепенно. Медленно. Но вернется. Чимин молчал, переваривая услышанное. — Я должен исчезнуть? Совсем? — Да. Ни звонков, ни писем, ни адресов. Ты должен стать призраком. А Чонгук — пережить твою потерю. Это единственный способ разорвать приворот без твоей смерти. Чимин опустил голову. Слезы закапали на сложенные руки. — А если... а если он не справится? Если он сломается окончательно? — Он сильный, — Тэхен положил руку на плечо омеги. — Он всегда был сильным. Приворот ослабил его, но не уничтожил до конца. Где-то там, внутри, твой Чонгук всё еще жив. Ты же сам видел — иногда он прорывается. Когда плачет. Когда нежен. Это его душа борется. Мы должны помочь ей победить. — Но колдун... тот колдун... он сказал, что пока я жив, Чонгук будет одержим. — Тот колдун — торгаш, — отрезал Тэхен. — А этот — хранитель. Он знает то, чего не знают продавцы приворотов. Он дал мне заклятие. Древнее. Кровь Чимина — добровольно отданная, не взятая силой — может разбить чары. Но для этого Чимин должен исчезнуть. Раствориться. Стать нигде. Чимин долго смотрел в землю. Потом поднял глаза — красные, заплаканные, но решительные. — Я согласен. Я сделаю это. Я спасу его. Даже если мне придется никогда больше его не видеть. Даже если он возненавидит меня. Даже если я больше никогда не буду счастлив. Я должен вернуть его. Должен. Тэхен кивнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Тогда слушай внимательно. Заклятие нужно прочесть в полночь, на растущую луну. Ты должен отдать свою кровь — каплю за каждый год, что ты любил его. Семь капель. И прочитать слова, которые я тебе дам. А потом — исчезнуть. Немедленно. В ту же ночь. Я помогу тебе с билетами, с документами, со всем. У меня есть дом в Тоскане, о котором никто не знает. Ты будешь в безопасности. — В Тоскане... — прошептал Чимин, и сквозь слезы мелькнула горькая улыбка. — Я всегда мечтал туда уехать. — Значит, судьба, — Тэхен впервые за разговор улыбнулся. — Ты спасешь его. И себя. И дашь новую жизнь — во всех смыслах. Чимин кивнул. Слезы текли, но он не вытирал их. Он смотрел на особняк, за окнами которого ходил Чонгук — его любовь, его безумие, его жертва. Он любил его так сильно, что уничтожил. И теперь он должен уничтожить себя — свою жизнь рядом с ним — чтобы вернуть его к жизни. — Когда? — спросил он тихо. — Через три дня, — ответил Тэхен. — Готовься. И будь осторожен. Чонгук не должен ничего заподозрить. Чимин вытер слезы и кивнул. Ради Чонгука. Ради того мальчика с чистой улыбкой, который когда-то подошел к нему в школьном коридоре и сказал: «Давай вместе нервничать». Он вернет его. Чего бы это ни стоило.

***

Три дня. Всего три дня, а потом — исчезнуть навсегда. Чимин решил прожить их так, будто каждый миг — последний. Он больше не отстранялся, когда Чонгук прижимал его к себе. Не вздрагивал, когда альфа смотрел на него своим темным, одержимым взглядом. Не плакал по ночам украдкой. Вместо этого он сам тянулся к Чонгуку — обнимал первым, целовал первым, шептал слова любви, не дожидаясь, пока их потребуют. Чонгук не понимал, что изменилось. Но он расцветал от этой взаимности. Его хватка становилась чуть мягче. Его улыбка — чуть чаще. Иногда, в редкие моменты, он выглядел почти как прежний. На второе утро Чимина стошнило. Он едва успел добежать до ванной. Его вывернуло наизнанку — резко, мучительно. Голова закружилась, перед глазами поплыли круги. Чонгук возник в дверях мгновенно — встревоженный, бледный. — Что случилось? Ты заболел? Вызвать врача? Я сейчас... — Нет, — Чимин слабо улыбнулся, вытирая рот полотенцем. Он знал, что это значит. Тошнота по утрам, головокружение, странная чувствительность к запахам последних дней. Он забеременел. В ту самую ночь, когда Чонгук впервые взял его нежно. — Ничего страшного, Чонгук. Просто съел что-то не то. Альфа не поверил до конца, но спорить не стал. Вместо этого подхватил Чимина на руки и отнес обратно в кровать, укутал одеялом, принес теплый чай. Сидел рядом, держа за руку, пока омега не уснул. Вечером того же дня Чимин попросил: — Давай уедем. В горы. Только ты и я. Никаких слуг, никаких телефонов. Просто повеселимся. Как раньше. Как когда мы были просто друзьями. Чонгук посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Что-то мелькнуло в его глазах — тень подозрения? Или, может быть, проблеск прежнего Чонгука, который тоже скучал по тем временам? — Хорошо, — сказал он. — Я отвезу тебя. Только ты и я. Они собрались за час. Чонгук сам вел машину — мощный черный внедорожник, который ревел на поворотах. Чимин сидел рядом, положив голову ему на плечо, и смотрел на проплывающие за окном пейзажи. Город остался позади. Впереди были только горы — синие, величественные, покрытые снежными шапками. Там, высоко, среди сосен и туманов, они провели два дня. Последних два дня. Чонгук снял небольшой деревянный домик на склоне — уединенный, с камином и огромными окнами на долину. Они гуляли по заснеженным тропам, дышали морозным воздухом, кидались снежками, как дети. Чимин смеялся — впервые за долгое время по-настоящему, не притворяясь. Чонгук смотрел на него, и в его глазах разгоралось что-то теплое, живое. Ночью они сидели у камина, завернувшись в один плед. Чимин прижимался спиной к груди альфы и смотрел на огонь. Чонгук обнимал его, уткнувшись носом в макушку, и молчал — но это было хорошее молчание. Уютное. — Чонгук, — позвал Чимин тихо. — М? — Я люблю тебя. Очень сильно. Всегда любил. Чонгук прижал его крепче. Его губы коснулись виска омеги — нежно, почти благоговейно. — Я тоже тебя люблю, Чимин. Больше всего на свете. Ты — единственное, что имеет значение. И в этот момент Чимин почти поверил, что всё может остаться так. Что им не нужно расставаться. Что можно просто жить — здесь, в горах, вдвоем, и пусть весь мир катится к чертям. Но он знал правду. Это не любовь Чонгука говорила с ним — это приворот. Где-то глубоко внутри настоящий Чонгук задыхался,被困 в клетке, и единственный способ освободить его — уйти. Чимин закрыл глаза и молча попрощался. С этим домом. С этим камином. С этими руками, обнимавшими его. Завтра они вернутся. А послезавтра наступит полночь, и он прочтет заклятие. И исчезнет. Но эти три дня — эти три дня он запомнит навсегда. Потому что здесь, в горах, он был счастлив. По-настоящему. В последний раз.

***

Они вернулись из горов поздно вечером. Особняк встретил их тишиной — слуги давно разошлись, родители Чонгука не выходили из своего крыла. Весь огромный дом принадлежал только им двоим. Чимин стоял у окна спальни и смотрел на звезды. Завтра. Всё случится завтра. Он уже знал, где спрятан пузырек для крови, уже выучил слова заклятия, которое дал Тэхен. Осталась одна ночь. Чонгук подошел сзади и обнял его за талию. Уткнулся носом в шею, вдохнул запах. — О чем думаешь? Чимин развернулся в его руках. Посмотрел в глаза — темные, влюбленные, одержимые. Его глаза. Так или иначе — его. — Я хочу тебя, — прошептал он. — Сейчас. Здесь. Будто это последний раз. Чонгук замер. Его брови дрогнули, взгляд стал острым, изучающим. Он всегда чувствовал ложь — приворот обострил его инстинкты до звериного уровня. — Почему ты так говоришь? — его голос стал ниже. — Ты что-то задумал? Ты хочешь бросить меня? Сбежать? Его руки сжались крепче — не грубо, но настойчиво. В глазах мелькнул тот самый страх, который никогда не уходил до конца. — Нет, — Чимин покачал головой и коснулся его щеки ладонью. — Я не хочу бежать. Я просто хочу знать, что это не сон. Что ты настоящий. Что я настоящий. Что это — моя любовь. Не приворот, не магия, не одержимость. Просто любовь. Хотя бы на одну ночь. Чонгук долго смотрел на него. Потом улыбнулся — не безумной улыбкой собственника, а той самой, которую Чимин помнил с пятнадцати лет. Теплой. Чистой. Настоящей. — Как хочешь, — прошептал он. — Если ты хочешь знать, что это настоящая любовь — я покажу тебе. Он подхватил Чимина на руки и понес к кровати. Но не бросил, не швырнул, как раньше. Опустил бережно, как драгоценность. Склоняясь над ним, он целовал его — медленно, глубоко, с чувством, которое невозможно подделать. В эту ночь всё было иначе. Чонгук не брал — он дарил. Он двигался внутри Чимина медленно, чутко, ловя каждый вздох, каждый стон, каждый изгиб тела. Его губы шептали не приказы — признания. — Ты прекрасен. Ты мой свет. Ты единственное, ради чего я дышу. Чимин выгибался под ним, впивался пальцами в широкие плечи, и слезы текли по его щекам — не от боли, не от страха, а от переполнявшей его любви. Такой сильной, что она разрывала грудь изнутри. — Чонгук... я люблю тебя... я всегда тебя любил... — Я знаю, — альфа поцеловал его в лоб. — Теперь знаю. Их тела двигались в едином ритме — не как хищник и жертва, а как две половины одного целого. Чонгук смотрел на Чимина так, будто видел впервые, и в этом взгляде было всё: и страсть, и нежность, и благоговение, и та самая чистота, которую Чимин считал утраченной навсегда. Где-то там, внутри, он еще жив. Мой Чонгук. Настоящий. Я спасу тебя. Завтра я спасу тебя, чего бы мне это ни стоило. Они кончили одновременно — с громким стоном, вжимаясь друг в друга до хруста костей. А потом лежали, обессиленные, переплетенные, и Чонгук гладил Чимина по волосам, пока тот не уснул. Альфа еще долго не спал. Смотрел на лицо омеги — умиротворенное, прекрасное, — и что-то внутри него дрожало. Какое-то предчувствие. Какая-то тень. — Не бросай меня, — прошептал он в темноту. — Пожалуйста. Не бросай. Но Чимин не слышал. Ему снилась Тоскана.

***

Ночь опустилась на Сеул бархатным покрывалом. Луна была полной, тяжелой, янтарной — она висела низко над горизонтом, будто специально пришла посмотреть на то, что должно было случиться. Чимин оделся в белое. Легкая льняная рубашка, свободные брюки — он выглядел как призрак. Как ангел. Как жертва. Он знал, что сегодня умрет. Не телом — душой. Его жизнь с Чонгуком закончится. Навсегда. Чонгук ничего не заподозрил. Он смотрел на Чимина с восхищением — в белом, с мягкими волосами, падающими на глаза, тот был прекрасен, как никогда. — Куда мы едем? — спросил альфа, целуя его в висок. — В одно место. Лучший ресторан в городе. Только ты и я. Там будет ужин прямо под открытым небом, возле старого дерева. Никого больше. Только мы. Чонгук улыбнулся. Он любил такие моменты. Любил, когда Чимин был инициатором. Любил, когда они были вдвоем. Он не знал, что это прощание. Ресторан и правда был великолепен. Мерцающие гирлянды на ветвях огромного дуба, свечи на столах, живая скрипка где-то вдалеке. Они ужинали, смеялись, говорили о пустяках — о живописи, о горах, о том, как хорошо было в домике у камина. Чонгук даже пошутил — впервые за долгое время. Чимин смеялся и не мог насмотреться на него. Потом они танцевали. Вальс. Медленный, тягучий. Чонгук вел, и его рука лежала на талии Чимина так бережно, будто тот был сделан из хрусталя. Луна отражалась в лужах после дождя. Где-то вдали шумел город. А здесь, под старым дубом, время остановилось. — Я люблю тебя, — сказал Чимин, глядя в глаза альфы. — Помни это. Что бы ни случилось — помни. Я любил тебя всегда. Чонгук нахмурился, но ответить не успел. Свет погас. Мгновенно. Все гирлянды, все лампы — всё погрузилось во тьму. А потом вспыхнули свечи — десятки, сотни свечей, расставленных по кругу. Они образовали идеальное кольцо, в центре которого, словно из ниоткуда, возник колдун. Тот самый. В черном балахоне, с посохом в руке, с вороном на плече. — Время пришло, дитя, — произнес он. Чимин не успел даже вскрикнуть. Чьи-то руки — люди колдуна, безликие, в темных плащах — схватили его и потащили в центр круга. Он не сопротивлялся. Он знал, что так будет. Чонгук взревел. Его глаза вспыхнули алым, мышцы вздулись, он рванулся вперед, но трое дюжих мужчин навалились на него сзади. Застегнули наручники — тяжелые, стальные, с магическими печатями. Он бился, как дикий зверь, разбил нос одному, сломал челюсть другому, но третий ударил его электрошокером в шею. Колени подогнулись, но сознание не угасло — только тело перестало слушаться. — ЧИМИН! — его крик разорвал ночь. — НЕ ТРОГАЙТЕ ЕГО! Я УБЬЮ ВСЕХ! ВСЕХ! Колдун начал читать заклятие. Слова были древними, чужими, они резали воздух, как ножи. Свечи вспыхивали ярче с каждой строкой. Ворон каркал, хлопая крыльями. Чимина поставили на колени в центре круга. Он смотрел на Чонгука — сквозь слезы, сквозь боль, сквозь уже начавшуюся агонию. — Прости меня, — прошептал он. — Прости. Я люблю тебя. Колдун взял ритуальный нож — кривой, темный от старой крови. Схватил запястье Чимина и полоснул по ладони. Кровь хлынула алым потоком. Чимин закричал. — НЕТ! — Чонгук рванулся с такой силой, что наручники треснули. Сталь заскрежетала. Печати замерцали и начали гаснуть. Колдун собрал кровь с ладони Чимина в чашу — семь капель, по одной за каждый год любви. А затем, прежде чем Чимин успел понять, что происходит, коснулся окровавленной ладонью его живота. Боль была нечеловеческой. Чимин закричал так, что голос сорвался в хрип. Его тело выгнулось дугой, мышцы свело судорогой, перед глазами вспыхнул белый свет. Но внутри — где-то глубоко, в самой сердцевине — он почувствовал, что ребенок жив. Что заклятие не тронуло его. Что новая жизнь защищена. Наручники лопнули. Чонгук вырвался. Раскидал людей колдуна, как тряпичных кукол, и побежал. Его лицо было залито кровью — своей, чужой, — но он не замечал. Он видел только Чимина. Только его. — Я ЗДЕСЬ! — кричал он, падая на колени рядом с омегой и закрывая его своим телом. — Я ЗДЕСЬ! НИКТО НЕ ТРОНЕТ ЕГО! НИКТО! Колдун поднял руку. Сгусток чистой магии — крови Чимина, смешанной с заклятием, — ударил Чонгука в голову. Прямо в висок. Альфа замер. Его глаза расширились. Губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать. А потом он рухнул — как подкошенный, как сломанное дерево. Но его рука так и не выпустила ладонь Чимина. Тишина. Чимин сидел на земле, прижимая к груди безжизненную ладонь Чонгука, и смотрел на его лицо — умиротворенное, спокойное. Из его глаз текли слезы. Но на губах расцвела улыбка — слабая, вымученная, но искренняя. — Всё кончено, — прошептал он. — Теперь Чонгук — это он. А я... я лишь призрак. Колдун исчез. Его люди растворились в ночи. Свечи погасли. И тогда прибежали они. Родители Чонгука — запыхавшиеся, испуганные. Мать упала на колени рядом с сыном, обняла его голову, зарыдала. Отец стоял рядом, бледный, и в его глазах впервые за долгое время блестели слезы — не страха, а облегчения. Их мальчик возвращался. Сара тоже была там. Она подбежала, схватила Чонгука за руку, всхлипывая. Ее запястье всё еще было в гипсе, но она не замечала. Она смотрела на альфу, которого когда-то любила, и шептала его имя. Никто не смотрел на Чимина. Он сидел в стороне — белый костюм испачкан кровью и землей, ладонь перевязана кое-как, лицо бледное. Он смотрел на эту сцену — семья, друзья, бывшая невеста, — и чувствовал себя невидимым. Его никто не позвал. Никто не подошел. Он был чужим на этом празднике возвращения. Он всегда был одинок. С самого детства. Родители не любили. Сестра травила. Единственный друг Джонни — мертв. Единственная любовь — Чонгук — больше не его. Он отдал всё. И остался ни с чем. Теплая рука легла на плечо. Чимин вздрогнул и поднял заплаканные глаза. Тэхен. Он стоял рядом — высокий, спокойный, с грустной улыбкой на губах. — Ты молодец, — сказал он тихо. — Ты спас его. Ты сделал то, чего не смог бы никто другой. — Я потерял всё, — прошептал Чимин. — Не всё, — Тэхен опустился на корточки рядом с ним и положил руку на его живот — бережно, почти благоговейно. — У тебя есть новая жизнь. Самая важная. Ради него. Ради себя. Чимин опустил взгляд на свой живот и заплакал — но это были другие слезы. Не горя. Надежды. — Тебя ждет частный самолет, — продолжил Тэхен. — Дом в Тоскане уже готов. Белые стены, виноградники, мастерская с видом на холмы. Там тебя никто не найдет. Забудь сюда дорогу. Живи. Ради него. Ради себя. Ради новой жизни. Чимин посмотрел в последний раз на Чонгука — его уносили на носилках к машине скорой помощи. Мать держала его за руку. Сара шла рядом. Отец отдавал распоряжения. И ни один из них не оглянулся. — Он поправится? — спросил Чимин. — Да. Приворот снят. Он проснется прежним. Будет помнить всё — но как сон. Как кошмар, который закончился. Живи и ты, Чимин. Ты заслужил. Тэхен помог ему подняться. Довел до машины с тонированными стеклами. Усадил на заднее сиденье, укрыл пледом — Чимина трясло, то ли от холода, то ли от пережитого. — Спасибо, — прошептал омега, когда автомобиль тронулся. — За всё. Тэхен кивнул и закрыл дверь. Машина скрылась в ночи, увозя Чимина прочь из Сеула. Прочь из жизни Чонгука. Прочь навсегда. А в небе над городом взошла луна — та самая, полная, янтарная. Она освещала дорогу. Дорогу в Тоскану. Дорогу в новую жизнь. Чимин закрыл глаза и положил ладонь на живот. Там, под сердцем, теплилась крошечная искра. Частичка Чонгука. Частичка их любви — настоящей, не приворотной. Единственное, что осталось. — Мы справимся, — прошептал он. — У нас получится. Я обещаю. Самолет взмыл в небо. Сеул остался позади — со всеми его тенями, со всеми его жертвами, со всей его любовью. Впереди была только тишина. И надежда.

***

Чонгук открыл глаза спустя две недели. Белый потолок больничной палаты. Писк приборов. Запах антисептика. И тишина — густая, ватная, непривычная после долгого сна. Первое, что он увидел — заплаканное лицо Сары. Она сидела у кровати, сжимая его руку, и когда его веки дрогнули, она ахнула и бросилась ему на шею. — Чонгук! Ты очнулся! Господи, ты очнулся! Родители вбежали следом — мать рыдала, отец, всегда такой сдержанный, украдкой вытирал глаза. Они обнимали его, гладили по волосам, говорили что-то бессвязное, и Чонгук чувствовал их любовь — чистую, настоящую, ту, которую он когда-то отверг в своем безумии. Врачи проверили его состояние, сказали, что жизненные показатели в норме. Мать тут же засуетилась: «Я принесу тебе фрукты! И твой любимый суп! И булочки из той пекарни!» Родители вышли в коридор, оставив его наедине с Тэхеном. Старый друг сидел у окна и молча смотрел на него. — Ну и напугал же ты нас, — сказал Тэхен негромко. Чонгук перевел на него взгляд. Его глаза были другими — не темными, не одержимыми, а усталыми и растерянными. Глазами человека, который пытается вспомнить что-то важное. — У меня был сон, — произнес он хрипло. — Очень странный. И пугающий. И одновременно... очень прекрасный. Тэхен напрягся, но промолчал. — Мне снилось, что я был... не собой. Что внутри меня жило что-то темное. Оно заставляло меня делать ужасные вещи. Я кричал на родителей. Отталкивал Сару. Я... — он запнулся, и в его глазах мелькнул ужас. — Я убил человека, Тэхен. Во сне. Я выстрелил в кого-то. Но лицо... лицо я не помню. Тэхен опустил глаза. Он знал, что это был не сон. Но правду пока решил не говорить. — А еще, — Чонгук нахмурился, пытаясь ухватить ускользающие образы, — во сне был кто-то... кто-то в белом. Он танцевал со мной. Под луной. Я не видел его лица, но я чувствовал... я чувствовал такую любовь, Тэхен. Такую сильную, что у меня сердце разрывалось. Он замолчал и обвел палату взглядом, будто искал кого-то. — Где Чимин? Вопрос повис в воздухе. Тэхен не ответил сразу. Он смотрел на друга и видел: прежний Чонгук вернулся. Тот самый — с чистой душой, с добрыми глазами. Но что-то в нем изменилось. Что-то неуловимое. Будто в его сердце остался осколок того сна, который он не мог ни выбросить, ни объяснить. — Я не знаю, где Чимин, — тихо ответил Тэхен. И это было почти правдой. Он знал, что Чимин в Тоскане. Но не знал — хочет ли тот, чтобы его нашли. — Он не приходил? — голос Чонгука дрогнул. — Пока я был здесь? Он не... он ведь мой лучший друг. Почему его нет? — Он уехал, Чонгук. — Куда? — Далеко. Он просил передать... что ему очень жаль. И что он желает тебе счастья. Чонгук смотрел в окно. Что-то внутри него сжалось — тоска, которую он не мог объяснить. Он помнил Чимина. Помнил его улыбку, его смех, его краски. Но что-то еще — что-то огромное, важное — ускользало, как песок сквозь пальцы. — Я должен его найти, — прошептал он. — Я не знаю почему. Но я должен. Тэхен покачал головой. — Отдохни сначала. Наберись сил. А потом... потом посмотрим. Он не сказал, что Чимин запретил себя искать. Не сказал, что в Тоскане, в доме с белыми стенами, уже бьется новая жизнь. Не сказал, что некоторые сны — это не просто сны. Всему свое время.

***

Чонгука выписали через три дня. Врачи разводили руками — никаких последствий, никаких отклонений. Физически он был полностью здоров. Единственное, что его беспокоило — странная пустота в груди, будто оттуда вырвали что-то важное, оставив зияющую дыру. И еще эти сны. Он просыпался каждую ночь с одной и той же картиной перед глазами: кто-то в белом, лунный свет, вальс. Сара не отходила от него ни на шаг. Она была счастлива — наконец-то, спустя этот кошмар, ее Чонгук вернулся. Прежний. Нежный. Внимательный. Она уже начала планировать их будущее, и в день выписки, когда они ехали в особняк, не выдержала. — Нам нужно назначить дату, — сказала она, прижимаясь к его плечу. — Свадьбу. Мы так долго ждали. Давай сделаем это летом. В Париже. Или здесь, в саду. Я уже вижу, как всё будет... Родители переглянулись на переднем сиденье. — Сарочка, может, не сейчас? — осторожно начал отец Чонгука. — Чонгук только поправился. Ему нужен покой. — Именно сейчас! — Сара повысила голос, но тут же осеклась. — Пока... пока что-нибудь снова не случилось. Пока этот проклятый Чимин снова не... Она замолчала на полуслове, поняв, что сболтнула лишнего. Чонгук повернул голову. — Что — Чимин? — его голос стал тверже. — Что ты хотела сказать? Почему он «проклятый»? В машине повисла тишина. Мать Чонгука побледнела и уставилась в окно. Отец слишком пристально смотрел на дорогу. — Я просто... — Сара замялась, — я имела в виду, что это из-за него всё началось. Он был тем, кто... ну, ты знаешь... он был рядом с тобой, когда ты... заболел. — Заболел? — Чонгук нахмурился. — Врачи сказали, у меня было переутомление. Они ничего не говорили про Чимина. Что он сделал? Где он вообще? — Милый, давай не сейчас, — мать обернулась с натянутой улыбкой. — Ты только вернулся. Давай просто порадуемся, что ты с нами. Хочешь, заедем за твоими любимыми пирожными? — Я хочу знать, где Чимин, — отрезал Чонгук. Никто не ответил. Сара уткнулась в телефон. Отец сделал радио громче. Мать снова отвернулась к окну. — Почему вы все молчите? — Чонгук переводил взгляд с одного на другого. — Что произошло, пока я болел? Что случилось с Чимином? Он мой лучший друг, и если с ним что-то случилось, я имею право знать! — Он уехал, — бросила Сара сквозь зубы, не отрываясь от телефона. — За границу. На стажировку. В Италию, кажется. И это к лучшему. Нам всем нужно двигаться дальше. — Он уехал, не попрощавшись? — в голосе Чонгука прозвучала обида. — Даже не дождался, пока я очнусь? — Чонгук, пожалуйста, — мать коснулась его руки. — Давай не будем. Просто... отпусти это. Всё наладилось. Ты здоров. Мы вместе. Это главное. Чонгук замолчал. Но что-то внутри него не успокаивалось. Что-то скреблось на задворках сознания, требуя ответов. Почему все так нервничают, когда он спрашивает о Чимине? Почему Сара назвала его «проклятым»? И почему — почему — при мысли о Чимине его сердце сжимается так, будто он потерял не друга, а нечто гораздо большее? Он посмотрел в окно на проплывающий Сеул и мысленно дал себе обещание. Он узнает правду. Рано или поздно. Даже если для этого придется поехать в Италию самому.

***

Четыре месяца. Чонгук просыпался каждую ночь в холодном поту. Ему снился один и тот же сон — или не сон, а что-то большее. Воспоминание? Видение? Он не знал. Но каждую ночь он видел его: омегу в белом. Тонкая фигура, изящные руки, мягкие волосы. Они танцевали под луной, и Чонгук целовал его так, будто от этого зависела его жизнь. Он помнил ощущение этих губ, помнил дрожь этого тела в своих объятиях. Помнил, как был жесток со всеми вокруг, но с ним — только с ним — становился другим. Нежным. Бережным. Любящим. «Мой, — шептал он во сне, прижимая омегу к себе. — Только мой. Никому не отдам. Никогда». Лица он не видел. Сон всегда обрывался раньше, чем омега оборачивался. Но по телосложению, по изгибу шеи, по тому, как тот двигался — легкой, танцующей походкой — Чонгук знал. Знал, но никому не говорил. Это был Чимин. Его лучший друг. Его тайная, неосознанная любовь. Тот, кто исчез, пока он был в коме. Днем Чонгук жил обычной жизнью — встречи, галерея, ужины с Сарой. Она готовилась к свадьбе, выбирала платье, рассылала приглашения. Чонгук улыбался и кивал, но его мысли были далеко. Он нанял частных детективов — лучших в стране. Дал им задание: найти Чимина. Любой ценой. Но каждый раз результат был нулевым. След обрывался в аэропорту. Никаких записей о пересечении границы, никаких банковских транзакций, никаких данных. Будто Чимин испарился. Чонгук не знал, что Тэхен мешает. Аккуратно, методично, незаметно. Перехватывает запросы. Стирает цифровые следы. Подменяет данные. У него были связи, о которых Чонгук даже не догадывался. И одна цель: защитить Чимина, пока тот не будет готов. А Чимин не был готов. Он жил в Тоскане, в маленьком белом доме на холме. Виноградники, оливковые рощи, бесконечное синее небо. Каждое утро он выходил на террасу, клал ладонь на округлившийся живот и разговаривал с ребенком. Ему уже было пять месяцев — срок перевалил за половину. Живот заметно вырос, и Чимин носил его с тихой, светлой гордостью. — Скоро, малыш, — шептал он, гладя тугую кожу. — Скоро мы увидим этот мир вместе. Научимся рисовать. Будем гулять среди виноградников. Будем счастливы. Обещаю. Он рисовал каждый день. Тосканские пейзажи, закаты, кипарисы, старые каменные мосты. Но иногда — поздно ночью, когда никто не видел — он доставал отдельный альбом и рисовал его. Чонгука. По памяти. Каждую черточку, каждый изгиб губ, каждую ресницу. Он рисовал его улыбку, его глаза, его руки. Он рисовал то, что потерял. И плакал. Тихо, чтобы не слышал даже ребенок. Тэхен прилетал раз в месяц. Проверял, всё ли в порядке, привозил деньги, лекарства, книги. Они сидели на террасе, пили чай и говорили о Чонгуке — осторожно, полунамеками. — Он ищет тебя, — сказал Тэхен однажды. — Одержимо. Как раньше. Только теперь это не магия. Это он сам. — Он не должен найти, — тихо ответил Чимин. — Ему лучше без меня. — Ты так думаешь? — Я знаю. У него есть Сара. Свадьба. Будущее. Чистое, правильное, без проклятий и колдунов. Я — его кошмар, Тэхен. Я тот, кто сломал ему жизнь. Если он вспомнит всё — он возненавидит меня. — А если не возненавидит? — Тэхен посмотрел на него долгим взглядом. — Что, если он вспомнит и поймет? Что, если его сны — это не просто сны? Чимин покачал головой и прижал ладонь к животу. — Не сейчас. Может быть, никогда. У меня есть другая жизнь, о которой я должен заботиться. Это всё, что у меня осталось. Тэхен не спорил. Но улетая обратно в Сеул, он думал о том, что правда — как вода. Она всегда находит путь. И рано или поздно Чонгук узнает всё. Вопрос лишь в том, что он сделает, когда узнает.

***

Чонгук узнал правду благодаря чутью. Тому самому, которое всегда подсказывало ему, когда кто-то лжет. Тэхен был осторожен, но его нежелание говорить о Чимине, его уклончивые ответы, его слишком частая «занятость» в те дни, когда Чонгук поднимал эту тему — всё это складывалось в одну картину. Однажды ночью он просто взял телефон Тэхена, пока тот спал, и просмотрел переписки, координаты, историю вызовов. Тэхен был его другом, но Чонгук больше не мог ждать. Адрес в Тоскане всплыл почти сразу. Частный самолет вылетел на рассвете. Чонгук не сказал никому — ни Саре, ни родителям, ни Тэхену. Он просто исчез, как когда-то исчез Чимин. Машина петляла по узким итальянским дорогам, мимо виноградников и оливковых рощ, пока не остановилась у подножия холма. Дальше Чонгук пошел пешком. Он не знал, что скажет. Не знал, зачем едет. Знал только одно: он должен его увидеть. Белый дом показался из-за поворота — маленький, уютный, увитый плющом. Чонгук подошел ближе, прячась за старым кипарисом, и замер. На террасе стоял Чимин. В белом. В том самом белом — легкое льняное одеяние, которое делало его похожим на ангела. Волосы отросли, мягкими волнами спадали на плечи. Лицо округлилось, стало мягче, светлее. Но главное — живот. Большой, круглый, на пятом месяце беременности, который он держал обеими руками. Чимин улыбался. Не горькой, вымученной улыбкой, как в последние дни в Сеуле, а настоящей — светлой, умиротворенной. Он смотрел вдаль, на холмы, и что-то тихо напевал себе под нос. У Чонгука перехватило дыхание. Сны. Все эти сны. Омега в белом, лунный свет, вальс. Это был он. Всегда был он. Чимин. Он хотел выйти из укрытия, но в этот момент на террасу поднялись люди. Высокий альфа с добрым лицом и маленькая девочка лет шести с корзинкой в руках. — Дядя Чимин! — закричала девочка, подбегая к нему. — Мы принесли круассаны! Мама испекла! — Мартина, — Чимин рассмеялся и погладил ее по голове. — Какая ты молодец. Спасибо. Альфа, которого звали Лука, поставил корзинку на стол и тепло улыбнулся. — Как ты себя чувствуешь? Не тяжело? — Немного, — Чимин кивнул, снова касаясь живота. — Но он активный. Пихается по ночам. — Можно? — Лука жестом спросил разрешения прикоснуться. Чимин кивнул. Альфа осторожно положил широкую ладонь на его живот и замер, а потом его лицо озарилось улыбкой. — Сильный мальчик, — сказал он. — Будет как отец. Чимин улыбнулся, но в его глазах мелькнула тень. Мартина тем временем сунула Чимину в руки плюшевого зайца. — Это для малыша! Чтобы ему не было скучно. Чимин взял игрушку бережно, будто величайшую драгоценность. Его глаза наполнились слезами, но он сдержался. — Спасибо, маленькая. Ты очень добрая. Лука взял дочку за руку и, попрощавшись, ушел вниз по тропинке. Чимин остался один на террасе, прижимая к груди плюшевого зайца и глядя им вслед. Чонгук стоял за кипарисом и не мог пошевелиться. Он видел всё. Живот. Улыбку. Альфу, который коснулся его омеги — его! — и назвал ребенка «сильным мальчиком». Девочку, которая принесла игрушку для его сына. Его. Чимин носит его ребенка. Мир покачнулся. Чонгук прислонился лбом к шершавому стволу дерева и закрыл глаза. В висках стучало. В груди разгорался пожар — не тот, темный, одержимый, а другой. Светлый. Яростный. Любовь. Он нашел его. Нашел своего омегу в белом. Нашел того, кто танцевал с ним под луной. Того, кто исчез, пожертвовав всем, чтобы спасти его. И теперь он должен решить: сделать шаг вперед — или уйти и никогда не возвращаться. Чонгук стоял за кипарисом и слушал. Чимин сидел на скамейке, поглаживая живот, и говорил тихо — будто ребенку, будто самому себе, будто ветру, который уносил его слова в оливковые рощи. — Всё хорошо, малыш. Мы справимся. У нас есть дом, и солнце, и виноградники. Мы научимся рисовать. Будем встречать рассветы. Ты вырастешь и станешь сильным, как твой отец. Таким же красивым. Таким же добрым. Таким же... Его голос дрогнул. Он замолчал на мгновение, потом продолжил — тише, горше. — Твой отец счастлив. Он не помнит меня. Не помнит, что сделал. Не помнит, кем был. Так и должно быть. Я пошел на всё — ради одного его взгляда. И получил этот взгляд. А теперь... теперь у меня есть ты. Этого достаточно. Он погладил живот круговыми движениями и поднял глаза к небу. — Он будет счастлив с другой. С Сарой. У них будет свадьба, семья, правильная жизнь. А я... я всегда буду для него лишь другом. Лучшим другом из прошлого, который однажды исчез. Слеза скатилась по его щеке, но он не стал ее вытирать. — Может быть, однажды я тоже встречу кого-то. Альфу, который полюбит меня. И у тебя будет отец. Не тот, настоящий, но... тот, кто будет рядом. Кто будет держать тебя за руку. Кто научит тебя кататься на велосипеде. Кто... — Никто. Голос раздался за его спиной. Глубокий. Твердый. До боли знакомый. Чимин вздрогнул и резко обернулся. Сердце рухнуло в пятки, а потом взлетело к горлу. Чонгук стоял в двух шагах от него. Высокий, широкоплечий, в черном пальто, которое развевал тосканский ветер. Его глаза — те самые, цвета темного шоколада — смотрели прямо на Чимина. И в них было всё: боль, надежда, решимость и что-то еще. Что-то, чего Чимин не видел с тех пор, как приворот был снят. — Никто, — повторил Чонгук, делая шаг вперед. — Никто не станет отцом моего ребенка. Кроме меня. Чимин отшатнулся, прижав ладони к животу. Его лицо побелело. Губы задрожали. — Чонгук... — прошептал он. — Как ты... Как ты нашел меня? — Не важно. — Чонгук подошел ближе, сокращая расстояние до одного шага. — Важно то, что я здесь. И я никуда не уйду. Чимин стоял, вцепившись побелевшими пальцами в край своей белой рубашки. Ветер трепал его отросшие волосы, солнце Тосканы золотило бледную кожу, но в его глазах не было ни радости, ни надежды — только страх и горькое, выстраданное смирение. — Ты здесь, чтобы проклинать меня, — произнес он тихо, не поднимая глаз. — И ты прав. Я заслужил. Я заслужил каждое слово, каждую ненависть, каждое презрение. Я разрушил твою жизнь. Я убил твою душу. Я... я убил Джонни. Его кровь на моих руках. Ты должен ненавидеть меня, Чонгук. Это правильно. Это справедливо. Его голос дрожал, но он продолжал — будто исповедовался, будто годами ждал этого момента, чтобы выплеснуть всё, что носил в себе. — Я был эгоистом. Я хотел тебя так сильно, что перестал думать. Я пошел к колдуну, потому что не мог больше дышать, зная, что ты смотришь на Сару, а не на меня. Я завидовал ей. Я ненавидел ее. Я хотел, чтобы ты был моим — любой ценой. И эта цена... она оказалась слишком высокой. Для всех. Для тебя. Для Джонни. Для твоих родителей. Для Сары. Я разрушил всё, к чему прикоснулся. Я — проклятие, Чонгук. Ты должен проклинать меня. Он замолчал, опустив голову, и по его щекам текли слезы — беззвучные, горячие. Он ждал крика. Проклятий. Удара. Чего угодно, кроме того, что услышал. Чонгук не кричал. Он стоял и смотрел на Чимина, и его лицо — то самое, которое Чимин рисовал сотни раз в своих тайных альбомах, — было не гневным. Оно было... разбитым. Будто каждое слово омеги било его сильнее, чем мог бы ударить кулак. — Ты думаешь, я здесь, чтобы проклинать тебя? — спросил он тихо. — Ты правда так думаешь? Чимин не ответил. Его плечи тряслись. Чонгук медленно, очень медленно, сократил расстояние между ними. Его рука поднялась — Чимин инстинктивно зажмурился, ожидая удара, — и легла на его щеку. Нежно. Тепло. Бережно. — Я всё узнал, Чимин, — произнес он, и его голос дрогнул. — Я узнал это до того, как пришел сюда. Я говорил с Тэхеном. Он рассказал мне всё. Всё, через что ты прошел. Всё, что ты скрывал семь лет. Чимин открыл глаза. — Что... что ты узнал? — Я узнал, как ты любил меня, — Чонгук смотрел на него в упор, и в его темных глазах стояли слезы. — Семь лет. С пятнадцати лет. Каждый день. Ты смотрел на меня, а я не видел. Ты был рядом, а я не замечал. Ты рисовал меня тайком и прятал рисунки под матрас. Ты плакал по ночам, зная, что я с Сарой. Ты улыбался мне днем, а внутри умирал. Семь лет, Чимин. Семь лет ты мучился от неразделенной любви, а я был слеп. Чимин всхлипнул. — Твои родители травили тебя. Сестра называла ошибкой. Весь мир говорил, что ты недостаточно хорош. И единственный, кто защищал тебя — я, — но я не давал тебе того, чего ты хотел больше всего. Моей любви. Я называл тебя лучшим другом, не понимая, что этим словом режу тебя на куски. — Чонгук... — Я узнал про колдуна, — продолжил альфа, не отпуская его лица. — Про то, как ты пришел к нему отчаявшийся, сломленный, готовый на всё. Про то, что ты просил всего один взгляд. Одну минуту. Ты не хотел приворота. Ты хотел лишь мгновения, чтобы увидеть в моих глазах любовь. А потом — уехать. В Италию. Забыть меня. Начать новую жизнь. Он замолчал и провел большим пальцем по скуле Чимина, стирая слезы. — Ты не злодей, Чимин. Ты просто человек, который любил слишком сильно. Ты не виноват в том, что магия сработала иначе. Ты не виноват в том, что тот колдун был шарлатаном. Ты не виноват в смерти Джонни — это я нажал на курок. Я, а не ты. — Но я создал эту ситуацию... — прошептал Чимин. — А я создал ту боль, которая толкнула тебя к колдуну, — ответил Чонгук. — Я семь лет не замечал твоих чувств. Я был твоим другом и не видел, как ты страдаешь. Разве это не моя вина тоже? Чимин зажмурился. Слезы катились градом. — Ты... ты не должен прощать меня... — Я не прощаю, — сказал Чонгук, и Чимин замер. — Потому что не виню. Мне не за что тебя прощать. Ты спас меня, Чимин. Ты отдал свою кровь, свою жизнь, свое счастье, чтобы вернуть меня. Ты исчез, зная, что я, возможно, никогда тебя не найду. Ты пожертвовал всем. Как я могу тебя проклинать? Чимин поднял на него глаза — красные, опухшие, полные недоверия. — Ты... правда не ненавидишь меня? — Я люблю тебя, — сказал Чонгук. — Теперь — по-настоящему. Не из-за приворота. Не из-за магии. А потому что узнал, через что ты прошел. Потому что увидел твою душу — ту, что была готова сгореть ради меня. Я не помню всего, что делал под приворотом. Но я помню, что чувствовал. И это чувство... оно никуда не ушло, Чимин. Оно всё еще здесь. Он взял руку Чимина и прижал к своей груди — туда, где гулко, быстро, сильно билось сердце. — Я приехал не проклинать. Я приехал, чтобы остаться. Если ты позволишь. Чонгук опустился на колени. Прямо там, на каменных плитах террасы, под тосканским солнцем, перед омегой, которого когда-то не замечал, а теперь не мог представить жизни без него. — Пока я был под приворотом... — его голос звучал глухо, но уверенно. — Я не был собой. Я был одержим. Я делал ужасные вещи. Но среди всего этого кошмара было кое-что настоящее. Ты. Когда я просыпался ночью и смотрел на тебя, спящего рядом, я чувствовал покой. Когда ты улыбался мне — настоящей улыбкой, не из страха, — я чувствовал счастье. Я не понимал тогда, что это. Думал, это действие приворота. Но теперь, когда чары сняты... это чувство осталось, Чимин. Оно никуда не ушло. Потому что оно было настоящим. Я полюбил тебя. Не из-за магии. Из-за тебя. Чимин смотрел на него сверху вниз — на альфу, стоящего перед ним на коленях, такого сильного, такого гордого, такого сломленного и одновременно исцеленного. Его губы дрожали. Он не мог вымолвить ни слова. А Чонгук поднял руки и осторожно, почти благоговейно, коснулся его живота. Его ладони легли на округлый холмик — теплые, большие, слегка дрожащие. — Это наше будущее, — прошептал он. — Мое и твое. Ребенок внутри толкнулся — сильно, отчетливо, будто узнал голос отца. Чонгук замер, а потом его лицо озарилось такой чистой, такой незамутненной радостью, какой Чимин не видел ни разу за все семь лет. — Он... он толкнулся. Я почувствовал. Чимин, он толкнулся! — Он активный по ночам, — прошептал Чимин, все еще не веря в реальность происходящего. — Весь в тебя. — Нет, — Чонгук покачал головой и прижался лбом к животу, туда, где билась маленькая жизнь. — Если он будет похож на тебя — мягкий, добрый, талантливый — я буду самым счастливым отцом на свете. Чимин всхлипнул и накрыл руки Чонгука своими. Они стояли так несколько минут — альфа на коленях, прижимающийся лбом к его животу, и омега, плачущий над ним, как над самой драгоценной вещью в мире. — Я думал, что потерял тебя навсегда, — прошептал Чимин. — Я думал, что разрушил всё. — Ты не разрушил, — Чонгук поднялся и взял его лицо в ладони. — Ты спас меня. Дважды. Первый раз — когда снял приворот своей кровью. Второй — когда сохранил нашего ребенка. Ты подарил мне будущее, Чимин. То, чего у меня никогда бы не было с Сарой. То, о чем я даже не мечтал. Он наклонился и поцеловал его — медленно, трепетно, не так, как под приворотом, а так, как целуют в первый раз. Спрашивая разрешения. Давая обещание. — Я никуда не уйду, — сказал он, отстраняясь. — Никогда. Ты и я. И наш сын. Мы будем вместе. Если ты примешь меня. — Я люблю тебя, — выдохнул Чимин. — Я всегда тебя любил. — Знаю, — Чонгук улыбнулся той самой улыбкой — чистой, солнечной, мальчишеской. — Теперь знаю. И я люблю тебя. По-настоящему. Навсегда. Чимин отстранился, и в его глазах снова мелькнула тень — старая, знакомая, та самая, что мучила его все эти месяцы. — Подожди, — прошептал он, упираясь ладонями в грудь Чонгука. — А как же Сара? Ты любил ее. Всю жизнь. С первого курса. Ты рисовал ее портреты. Ты плакал от счастья, когда она согласилась быть с тобой. Вы должны были пожениться. А теперь... теперь ты здесь, со мной, и говоришь о любви. Но что насчет нее? Чонгук закрыл глаза. Его руки не отпустили Чимина, но плечи напряглись. — Сара... — произнес он медленно, и в этом имени было всё: и старая привязанность, и чувство вины, и усталость. — Я думал, что люблю ее. Правда думал. Она была красивой, талантливой, из хорошей семьи. Наши родители дружили. Всё было... правильно. Идеально. Как картина, написанная по канонам — ни одного лишнего мазка. Он открыл глаза и посмотрел на Чимина. — Но это была не любовь, Чимин. Это был комфорт. Я выбрал ее, потому что она подходила. Потому что так хотели все. Потому что я не знал, что значит любить по-настоящему. А когда узнал... было уже поздно. — Ты сломал ей руку, — тихо сказал Чимин. — При мне. В доме твоих родителей. Ты взял и сломал, потому что она хотела меня ударить. Это я виноват. Если бы не я, ты бы никогда... — Я знаю, что сделал, — перебил Чонгук, и его голос стал жестче, но не по отношению к Чимину — к себе. — Я помню это. Смутно, как кошмар, но помню. Я не могу оправдать то, что делал под приворотом. Я был чудовищем. Я причинил ей боль — физическую и душевную. И я никогда себе этого не прощу. Он опустил глаза. — Но я не могу и вернуться к ней. Не после всего. Не после того, что я понял. Это было бы ложью. Еще одной ложью в длинной цепочке. Сара заслуживает того, кто будет любить ее по-настоящему. Не из чувства долга. Не потому, что так правильно. А потому что его сердце бьется быстрее, когда она входит в комнату. У меня так не было. Никогда. Чимин слушал, и его лицо медленно смягчалось. — Ты говорил с ней? После того, как очнулся? — Да, — Чонгук кивнул. — Она хотела продолжить готовиться к свадьбе. Говорила, что всё позади, что мы можем забыть этот кошмар. Но я не могу забыть. И она — она тоже не может, как бы ни делала вид. Она вздрагивает каждый раз, когда я поднимаю руку. Она боится меня, Чимин. И правильно делает. Потому что где-то глубоко внутри я всё еще тот, кто сломал ей запястье. Ей нужно исцелиться. Без меня. — Мне жаль, что так вышло, — прошептал Чимин. — Мне тоже, — Чонгук поднял на него глаза. — Мне жаль, что я не понял раньше. Что потратил годы не на того человека. Что сделал больно вам обоим — и ей, и тебе. Но прошлое не изменить. Можно только попытаться сделать будущее лучше. Он снова коснулся живота Чимина. — Сара найдет свое счастье. Она сильная. А я... я нашел свое. Здесь. В Тоскане. С тобой. С нашим сыном. Если ты примешь меня, несмотря на всё, что я сделал. Чимин долго смотрел на него. А потом медленно, осторожно, положил свою ладонь поверх руки Чонгука, все еще лежащей на его животе. — Я принимаю, — сказал он. — Я всегда принимал тебя. Любого. Чимин отстранился. Его лицо, только что светившееся тихой радостью, снова омрачилось. Он опустил глаза и отступил на шаг назад, обхватив себя руками за плечи, будто пытаясь защититься от собственных мыслей. — Есть кое-что еще, — прошептал он. — То, чего ты не знаешь. То, за что я никогда себя не прощу. Чонгук нахмурился и потянулся к нему, но Чимин отстранился. — Джонни, — выдохнул он, и это имя упало между ними, как камень в воду. — Он был моим единственным другом. С самого детства. Когда родители травили меня, когда сестра называла ошибкой, когда весь мир говорил, что я никто — он был рядом. Он всегда был рядом. И он любил меня. Чимин поднял глаза, полные слез. — Он любил меня так, как я любил тебя. Безответно. Мучительно. Годами. Он смотрел на меня, а я смотрел на тебя. Он ждал, а я ждал тебя. Он был моим зеркалом, Чонгук. А я... я даже не замечал. — Чимин... — Он пришел спасти меня, — продолжил омега, и его голос сорвался. — Когда ты был одержим. Когда запер меня в особняке. Он пробрался туда, рискуя всем. Он вытащил меня. Он отвез меня к колдуну, чтобы всё исправить. А потом... потом ты пришел. Чимин закрыл лицо руками. — Ты выстрелил в него. Десять раз. Я видела это. Я слышала каждый выстрел. Я держала его за руку, когда он умирал. Его кровь была на моих руках. Он посмотрел на меня — и ничего не сказал. Просто посмотрел. А потом его глаза стали пустыми. И это моя вина. Если бы я не пошел к колдуну, если бы я не приворожил тебя, если бы я просто смирился с тем, что ты любишь Сару — он был бы жив. Он был бы жив, Чонгук. Он рухнул на скамейку и разрыдался — горько, безутешно. Все эти месяцы он носил эту боль в себе, не позволяя ей выплеснуться. Но теперь, когда Чонгук был рядом, когда правда всплыла наружу, плотина рухнула. Чонгук стоял неподвижно. Его лицо было бледным, а глаза — темными от нахлынувших воспоминаний. Тех самых, которые он гнал от себя с момента пробуждения. Выстрелы. Кровь. Человек, падающий на пол лавки. Он помнил. Смутно, как в тумане, но помнил. Медленно, очень медленно, он опустился на корточки перед Чимином. — Послушай меня, — сказал он тихо, но твердо. — То, что я сейчас скажу... возможно, ты возненавидишь меня за это. Но я должен быть честным. Чимин поднял заплаканное лицо. — Ты винишь себя в смерти Джонни. Но это не так. Это я нажал на курок. Я. Не приворот. Не колдун. Не ты. Мои руки. Мой пистолет. Моя пуля. — Но если бы не мое желание... — Если бы не твое желание, я бы никогда не узнал, что такое настоящая любовь, — перебил его Чонгук. — Это не оправдывает того, что я сделал. Ничто не оправдывает убийство. Но я скажу тебе кое-что, и пусть это будет чудовищно, пусть это сделает меня монстром в твоих глазах. Он взял лицо Чимина в свои ладони и заглянул ему прямо в глаза. — Я не жалею, что убил его. Чимин замер. Его глаза расширились. — Что? — Я не жалею, — повторил Чонгук, и его голос был спокойным, как штиль перед бурей. — Я знаю, это звучит ужасно. Я знаю, что ты сейчас думаешь: «Он чудовище». Возможно, так и есть. Но я не могу лгать тебе. Джонни забрал тебя. Он увез моего омегу. Он прикасался к тебе. Он обнимал тебя. И даже если это был приворот, даже если это была не я, а одержимость — я помню, что чувствовал в тот момент. Ярость. Такую ярость, что весь мир стал красным. Он забрал то, что было моим. И я уничтожил его. — Чонгук... — Ты можешь ненавидеть меня за это. Ты можешь прогнать меня. Это твое право. Но я должен был сказать правду. Я не тот чистый, идеальный Чонгук, которого ты любил семь лет. Я человек, который способен убить за своего омегу. Я человек, который сделал это — и не жалеет. Потому что в тот момент для меня существовал только ты. Только твоя безопасность. Только твоя жизнь. Он опустил голову. — Джонни был хорошим человеком. Он любил тебя. Он защищал тебя. Он умер, спасая тебя. Я уважаю его за это. Но я не жалею о том, что сделал. И если бы мне пришлось выбирать снова — между его жизнью и твоей, — я бы выбрал тебя. Всегда. Вот кто я такой. Чимин смотрел на него, и в его глазах смешивались ужас и странное, болезненное облегчение. Потому что где-то глубоко внутри он понимал. Понимал эту темную, собственническую любовь. Он сам испытывал ее — когда просил колдуна о привороте. Когда хотел, чтобы Чонгук боялся его отпустить. Они оба были сломаны. Оба сделали ужасные вещи во имя любви. Но, возможно, именно поэтому они подходили друг другу. Чимин медленно поднял руку и коснулся щеки Чонгука. — Ты — чудовище, — прошептал он. — Но я тоже. Мы оба. И, наверное, именно поэтому я не могу тебя ненавидеть.

***

Прошло три месяца. Тосканское лето вступило в свои права — виноградники налились сладостью, оливковые рощи шелестели серебристой листвой, а солнце заливало белый дом на холме золотом с утра до вечера. Чимин сидел на террасе, откинувшись в плетеном кресле. Его живот был уже очень большим — восьмой месяц, скоро роды. Чонгук сидел рядом, держа его за руку, и тихо читал вслух итальянскую книгу, которую они вместе изучали. Его итальянский был ужасен, но Чимин смеялся над каждой ошибкой, и это было самым прекрасным звуком на свете. Они построили новую жизнь. Не идеальную — идеальных не бывает. Чонгук иногда просыпался в холодном поту, преследуемый обрывками кошмаров. Чимин иногда плакал по ночам, вспоминая лицо Джонни. Но они проживали это вместе. Держась за руки. Не отпуская. Родители Чонгука прилетели один раз. Это был тяжелый разговор. Мать долго плакала, глядя на округлившийся живот Чимина. Отец сидел с каменным лицом и молчал. Они не могли простить — не до конца. Слишком много боли принес им тот период. Но когда Чонгук сказал: «Это мой выбор, и это мой ребенок», они склонили головы. — Мы не прощаем, — сказала мать, вытирая слезы. — Пока не прощаем. Но мы будем поддерживать тебя. Ты наш сын. Это не изменится. Отец кивнул, глядя на Чимина. — Береги его, — сказал он коротко. — И ребенка. Это всё, о чем мы просим. Это было немного. Но это было начало. А Сара... Сара прилетела однажды, без предупреждения. Чонгук ждал крика, упреков, обвинений. Но она просто стояла на пороге и смотрела на них — на Чонгука, который держал Чимина за руку, на огромный живот омеги, на их тихое, уютное счастье. — Я не могу тебя простить, — сказала она тихо. — Возможно, никогда не смогу. Ты сломал мне руку. Ты растоптал всё, что между нами было. Ты уничтожил меня. — Я знаю, — ответил Чонгук. — И мне жаль. — Мне тоже, — она перевела взгляд на Чимина. — Ты заколдовал его. Ты разрушил мою свадьбу. Ты... — она замолчала и вдруг выдохнула, будто выпуская что-то, что держала в себе слишком долго. — Но ты и спас его. Тэхен рассказал мне. Ты отдал свою кровь. Ты исчез. Ты пожертвовал всем. Я не могу тебя за это ненавидеть. Как бы ни старалась. Она провела в Тоскане три дня. Гуляла по виноградникам. Говорила с Чимином — сначала натянуто, потом спокойнее. И в конце сказала: — Я уезжаю обратно в Европу. В Париж. Там у меня стажировка в галерее, и... один человек, который ждет меня уже полгода. Чонгук улыбнулся — мягко, без ревности, без сожаления. — Он хороший? — Не знаю, — Сара улыбнулась в ответ, и в ее глазах впервые за долгое время мелькнул живой, искренний огонек. — Но он не ты. И это, наверное, к лучшему. Она улетела на следующее утро. У трапа самолета обернулась и сказала: — Будьте счастливы. По-настоящему. Это единственное, что сделает всё случившееся... осмысленным. Чонгук кивнул. И они были счастливы. По-настоящему. В день, когда Чимин родил — это случилось на закате, под золотым тосканским небом, — Чонгук держал его за руку и плакал. Ребенок родился крепким, здоровым, с темными глазами отца и нежной улыбкой омеги. — Чон Чонхо, — прошептал Чимин, прижимая малыша к груди. — Так мы его назовем. — Чонхо, — повторил Чонгук, и его голос дрожал. — Хо — значит «свет». Ты принес свет в мою жизнь, Чимин. Ты и он. Вы оба. Они сидели втроем на террасе, под звездами Тосканы, и мир был не идеален. В нем были потери и боль, и шрамы, которые никогда не заживут до конца. Но в нем были и любовь, и прощение, и новая жизнь, и тихое счастье, которое не нуждалось в колдовстве. Чонгук так и не вернулся в Корею. Он передал управление галереями отцу, а сам остался в Италии. Рисовал. Любил. Растил сына. И каждую ночь, засыпая рядом с Чимином, благодарил судьбу — и того странного колдуна из старого квартала — за то, что получил шанс на новую жизнь. Иногда, очень редко, ему снился тот самый сон: омега в белом, лунный свет, вальс. Но теперь, просыпаясь, он видел этого омегу рядом — живого, теплого, настоящего. И понимал: сон стал реальностью.