Пока молчит Бог.

В сорок третьем году у времени не осталось жалости. Война перемалывала людские судьбы, не разбирая дорог, и оккупированным сёлам доставалась самая горькая доля. Привычный мир рушился: то немногое имущество, что русские люди наживали годами, новые хозяева в серо-зелёных шинелях конфисковывали без стыда, подчистую. Людей превращали в бесправную рабочую силу, массовку для чужой победы. ​Старую сельскую церковь немцы закрывать не стали. Оставлять действующий храм в тылу всегда было делом рискованным — под куполами легко могли зародиться мысли о восстании, — но в маленьком Кирово оккупанты не боялись бунта. Горстке измученных женщин и стариков просто не хватило бы сил. Зато церковь стала отличным рычагом манипуляции: прихожанам позволяли молиться, пока они оставались покорными. ​Сам Герр Генерал — пугающее немецкое звание, наводящее ужас на штабы противника, — выбрал Кирово как временный пункт дислокации. Ни секунды не колеблясь, он забрал под свою комендатуру самый просторный и добротный дом в селе, где раньше жил председатель. ​Мирослава проводила взглядом проехавший мимо церковных ворот крытый грузовик и тихо вздохнула. ​— Ну разве это честно? — то ли от искреннего возмущения, то ли от неистребимого любопытства спросила она. ​— Мирочка, тише ты, ради Бога! Не думай о таком, — Настя испуганно перекрестилась и метнула быстрый, вороватый взгляд в сторону церковного притвора. ​Там, развалившись на деревянной скамье, сидели немецкие офицеры из свиты генерала. Они курили, шумно переговаривались на своём резком, лающем языке и, казалось, видели каждый шаг девушек. ​— Боюсь я, Мира… Вдруг они поймут речь нашу? Накажут ведь, и глазом не моргнут, — Настя судорожно вернулась к работе, с излишней тщательностью протирая икону. Пыли на ликах святых не было — Настя стирала её по нескольку раз в день, просто чтобы занять дрожащие руки. ​Мира лишь покачала головой, ничуть не разделяя её паники. Она чуть наклонила голову, бесстрашно разглядывая одного из офицеров, который вальяжно закинул ногу на ногу. ​— Мы же уже проверяли, Настенька, не понимают они ничего, — негромко отозвалась Мира. — Ты слишком переживаешь. ​Чужаки Мирославе не нравились. Они вели себя слишком шумно, слишком вольготно и самоуверенно для места, где люди привыкли шептаться и молиться. ​— Осторожность никто не отменял, — тихо, едва шевеля губами, отозвалась Настя. Она бережно коснулась сухой ветошью позолоченного оклада. — Ты лучше сходи за мукой к мельнику, Мира. Батюшка просил к вечеру принести, для просфор надобно. ​Мирослава перевела взгляд на подругу. Она коль и была младше, но прекрасно понимала, что Настя до дрожи боится идти одна сквозь заполонившие село серые шинели. Но и вместе идти — не вариант; Настя лишний раз на улицу носа не кажет, предпочитая прятаться в полумраке храма, пахнущем ладаном и старым деревом. ​Местные исстари звали Настю «Ангелом». И правда — светлое, будто прозрачное личико, мягкие черты, робкие голубые глаза да чистые блондинистые волосы, аккуратно спрятанные под светлый плат. Саму же Миру в Кирово не жаловали, за глаза величая колючим словом «сиротка». Клеймо подкидыша жгло, но девочка лишь упрямо вскидывала подбородок — пускай шепчутся, коль смелости в лицо сказать не хватает. ​Мира замолчала на пару мгновений, разглядывая Настины подрагивающие плечи, а после мягко выдохнула: ​— Хорошо. Пойду. Только Пучка с собой возьму, с ней спорче. ​Она вскинула руку, привычным, до автоматизма отточенным движением заправляя под ситцевый платок непослушную прядь чёрных волос. Волосы у неё были густые, капризные, вились крупными кольцами и вечно норовили вырваться на свободу. Дедушка Игнатий строго выговаривал, что девичья голова всегда должна выглядеть опрятно, особенно в святом месте, и Мира честно старалась. Да только совладать с этой упрямой чернотой выходило худо. ​Подхватив с лавки сплетённую из ивовых прутьев корзинку, Мира направилась к лестнице, ведущей наверх, в их скромные жилые комнаты. Там, на прохладных деревянных ступенях, свернувшись плотным глянцевым клубком, дремала её черная кошка. ​Стоило Мире откинуть крышку, как Пучок, лениво потянувшись и зевнув во всю розовую пасть, сама перетекла внутрь. За долгий год оккупации животное привыкло к таким тайным «путешествиям» на дне корзины. ​Мира сделала глубокий вдох, усмиряя внезапно зачастившее сердце, и пошла к выходу. ​У массивных дубовых дверей, нарушая церковный покой, расположились немецкие офицеры. На колченогом столе перед ними лежала раскрытая амбарная книга — они дотошно записывали каждого, кто входил и выходил из храма, зыркая по сторонам подозрительными взглядами. Мира сталкивалась с ними не впервые, да и за припасами ходила этой дорогой почти каждый день, но привыкнуть к присутствию чужаков так и не смогла. ​Остановившись перед столом, она молча указала на корзинку — мол, иду по хозяйству, ловить у вас нечего. Один из немцев, смерив её тяжелым, сузившимся взглядом, брезгливо махнул рукой. Офицеры переглянулись, что-то гортанно буркнули друг другу и нехотя пропустили девчонку наружу, в залитый солнцем церковный двор. ​Шагая по растоптанной деревенской улице, Мирослава твёрдо помнила наказ отца Игнатия: опустить голову и смотреть исключительно себе под ноги. Разглядывать патрульных — затея скверная, на собственной шкуре проверенная многими односельчанами. Мира честно старалась блюсти это нехитрое правило, да только выходило худо. Упрямое любопытство то и дело дёргало за ниточки, заставляя вскидывать глаза. Ей до боли в груди было интересно: а о чём эти чужаки думают, когда вот так, по-хозяйски, вышагивают по чужому селу? Чувствуют ли они свою безграничную власть? Или, может, кому-то из них всё равно? Найдётся ли среди них хоть один, в чьём сердце шевельнётся жалость? ​Мира случайно встретилась взглядом с молодым немецким солдатом. Никакой жалости в его глазах не было — лишь холодное, глухое отвращение. Девушку это больно задело. Ну почему? Разве они с Настей не такие же люди? У неё ведь нет третьей руки или третьего глаза, но на неё всё равно смотрели как на грязь под сапогами. ​Мирослава поспешно отвела взгляд и ускорила шаг. Родное Кирово изменилось до неузнаваемости. Окна изб, прежде всегда распахнутые навстречу солнцу, теперь скалились серыми досками крест-накрест. Людей, которых она привыкла видеть каждый день на протяжении всех своих семнадцати лет, почти не было видно. Лишь у кузни звенели голоса: местный кузнец отчаянно, до хрипоты спорил с офицером, не желая выполнять какое-то спешное немецкое поручение. Да только выбора у бедняги не было — против автомата словом не повоюешь. «Надеюсь, Бог ему поможет», — тоскливо подумала Мира, проходя мимо. ​Наконец впереди показался добротный дом мельника. Дядю Фёдора Мира не видела уже давно — с приходом оккупантов тот совсем погряз в работе, стараясь лишний раз не высовываться со двора. Она поднялась на крыльцо и негромко постучала в плотную деревянную дверь. ​Спустя пару секунд за дверью послышался дробный, торопливый топот маленьких ножек. Детский голос робко спросил через щель: — Кто там? ​Мира невольно улыбнулась. Это была Леночка, младшая дочка мельника. Милая, светлая девочка, за чьё здоровье Мира частенько ставила тонкие восковые свечки в храме. — Леночка, это Мирослава из церкви. Меня Батюшка за мукой отправил. ​— Подожди, Мира! Я сейчас маму позву! — звонко отозвалась малютка, и звук её шагов быстро затих в глубине дома. ​«Повезло им, что это я, а не немцы», — подумал было Мира, и от этой мысли по спине пробежал холодок. О том, что бы случилось, постучи в эту дверь патруль, думать не хотелось. ​Тяжёлый засов скрипнул, прерывая её думы. Дверь приоткрылась, и на пороге показалась осунувшаяся, бледная женщина. — Здравствуйте, тёть Люд, — тихо поздоровалась девушка. ​Людмила цепким, испуганным взглядом смерила сначала Мирославу, а затем быстро заглянула ей за спину, точно проверяя, не привёл ли этот визит за собой серые шинели. Едва заметно переведя дух, она спросила: — Мука, говоришь, нужна? — Да, Батюшка просил. Для просфор надобно. ​Женщина кивнула и ненадолго скрылась в доме, вернувшись с небольшим, но тяжёлым полотняным мешочком, туго перевязанным бечёвкой. Приняв ношу, Мира бережно уложила её в корзину, прямо поверх притихшей кошки. Пучок лишь недовольно фыркнула, когда её обдало густым, сладковатым запахом смолотого зерна. ​Поблагодарив хозяйку, Мира спустилась с крыльца. Возвращаться обратно по главной улице, под прицелом брезгливых взглядов патрульных, ей не хотелось до судорог. Ноги сами понесли её в обход — к старой кромке леса. Да, так дорога до церкви выходила вдвое длиннее, но зато здесь было тихо. К тому же не зря ведь она взяла с собой Пучка? Кошке тоже нужно было подышать свободой, подальше от грохота подкованных немецких сапог. ​Стоило Мире углубиться в лесную чащу, как душная, липкая тревога оккупированного села начала отступать. Лес встретил её прохладой, шумом вековых дубов и запахом прелой хвои. Она с облегчением опустила корзину на мягкий мох и откинула плетёную крышку. — Вылезай, путешественница, — шепнула она. ​Пучок грациозно выпрыгнула на траву, потянулась и, завернув хвост крючком, принялась обнюхивать папоротник. Мира улыбнулась, не спеша шагая вслед за любимицей. Она полной грудью вдыхала чистый воздух, подставляя лицо редким лучам солнца, пробивавшимся сквозь кроны. Ей казалось, что война осталась где-то там, далеко, за невидимой стеной. ​Кошка вдруг замерла. Её уши прижались к голове, а шерсть на загривке поднялась дыбом. Пучок издала утробное, предупреждающее шипение. ​— Ты чего? — удивилась Мира, наклоняясь к ней. — Птицу увидела? ​Но кошка смотрела не на деревья. Она смотрела вперёд, туда, где за густыми ветвями ельника скрывалась небольшая старая поляна. И сквозь шорох листвы Мира вдруг уловила совершенно чуждый этому лесу звук — тихий, размеренный шорох бумаги. Мира медленно перевела взгляд на кошку. Пучок сидела на траве, напряжённая как струна, готовая в любую секунду сорваться с места. Странно всё это. Девушка попыталась мысленно осадить себя: мало ли, напридумывает сейчас лишнего, а там, небось, просто обёртка от немецкого пайка по ветру колеблется. ​Она снова уставилась на скрытую за кустами поляну и тихо, едва слышно прошептала: — Коль не посмотрим, Пучок, так и не узнаем. Вдруг и правда мусор какой? ​Любопытство всё же взяло верх. То самое упрямое качество, которое Настя считала чуть ли не смертным грехом, ведь оно вечно втягивало Миру в неприятности. О том, что за ветками может оказаться кое-что посерьёзнее безобидного сора, она в тот миг даже не задумалась. Подхватив кошку с земли и прижав её к себе покрепче ради нахлынувшей смелости, Мира сделала осторожный шаг вперёд. Потом ещё один, и ещё, свободной рукой отводя в стороны колючие еловые лапы, цеплявшиеся к платку. ​Ветки расступились, и Мира замерла. ​На старой поляне стоял мужчина. Он уже смотрел прямо на неё — видимо, издалека услышал чужое приближение. Девушка бесцеремонно, во все глаза принялась разглядывать незнакомца, и её взгляд сразу же зацепился за волосы: светлые, подстриженные как-то рвано, неровно. Чуть ниже, на шее, из-под тёмного воротника отчётливо виднелась татуировка — синяя роза. ​В голове это укладывалось с трудом. Впервые в жизни Мира видела столь необычного, странного человека, да ещё и в такой обстановке. ​— Hast du etwas Interessantes gesehen? — раздался мужской голос. ​Резкие немецкие слова в один миг разрушили лесную тишину. Внутри у Миры всё невольно напряглось. Немец. Перед ней стоял враг. И судя по безупречному крою одежды и уверенной осанке — непростой, из офицеров. ​— Как странно… — едва слышно обронила она, обращаясь то ли к себе, то ли к притихшей на руках кошке. — Офицер, да такой чудной… ​Умные люди в её положении развернулись бы и бросились бежать со всех ног, а она застыла как вкопанная, продолжая упрямо всматриваться в его лицо. — Заблудились? — спросила Мира, чуть повысив голос. ​Зачем она это сделала? Да просто по старой привычке. В детстве она облазила этот лес вдоль и поперёк, частенько встречала заплутавших грибников или прохожих и всегда выводила их к деревне. Вот и сейчас язык сработал быстрее, чем включился страх перед чужаком. ​Незнакомец не ответил. Мира заметила, как его губы медленно поползли вверх, растягиваясь в странной, хитрой и неприятно-надменной улыбке. В этом прищуре голубых глаз и издевательском изгибе рта сквозила явная угроза — так смотрят на того, кто забавно глуп в своей наивности. ​По спине пробежал холодок настороженности, но Мира лишь крепче перехватила Пучка и едва заметно хмыкнула: — А, да какая разница, что говорить. Всё равно ведь ты меня не понимаешь, немец. Мира медленно сделала шаг назад, не отрывая взгляда от офицера. Они упрямо, точно в безмолвном поединке, смотрели друг на друга. Разум запоздало твердил, что это глупое, странное и очень безрассудное решение, но оторваться было трудно. Наконец, пересилив себя, она крепче прижала к груди Пучка, резко развернулась и поспешила обратно. Свобода лесной глуши вмиг испарилась, уступив место липкому чувству опасности. Нужно было немедленно забрать оставленную у тропы корзинку с мукой и уходить из леса. ​Но упрямое желание обернуться оказалось сильнее здравого смысла. На полпути Мира не выдержала и быстро глянула через плечо. Незнакомец стоял на том же месте. Их взгляды снова встретились — коротко, остро, — прежде чем тяжёлые лапы елей и стволы дубов окончательно скрыли его из виду. ​Мужчина проводил взглядом серую ситцевую юбку, мелькнувшую среди ветвей, и медленно опустил карту. Местные обычно старались не смотреть ему в глаза. Эта — смотрела. ​Кто она вообще такая? И почему смотрела так, будто перед ней не немецкий офицер, а редкая лесная зверушка? ​Губы генерала снова тронула холодная, едва заметная усмешка. Он медленно поправил козырёк фуражки, пряча глаза в тени, и негромко произнёс в пустую чащу: ​— Interessant.