Пепел, ставший отражением

billie eilish - nda best part (slowed+reverb)

***

Запах вареного риса и дешевого отбеливателя въелся в стены этой квартиры намертво. Он был таким же привычным, как и скрип половиц в коридоре, которые Ли Союн научилась обходить на цыпочках еще в детстве, чтобы не разбудить мать после ночной смены. Союн стояла перед облупленным зеркалом в ванной, где на раковине лежал почти пустой тюбик зубной пасты, придавленный расческой. Она вглядывалась в свое отражение, но видела не глаза с тяжелыми веками от недосыпа, а расчеты в голове. Сегодня пятница. Значит, вечером нужно бежать в ларек госпожи Ким, разгружать коробки с «Чокопай» и рамёном. За это платят наличными, тридцать тысяч вон. Тридцать тысяч — это на газ в этом месяце, или возможность купить маме новые носки вместо тех, что заштопаны уже в пятый раз. — Союн-а, ты опоздаешь, — голос матери прозвучал глухо из-за тонкой фанерной двери. Голос уставший, но упрямо сохраняющий ту нотку бодрости, которую мать включала каждое утро, словно заевшую пластинку. Выйдя в крошечную кухню, служившую одновременно и гостиной, Союн увидела её. Мама, Ли Миок, сидела за столом, подперев щеку рукой. Перед ней стояла чашка растворимого кофе. На вид ей можно было дать лет на десять больше, чем было на самом деле. Виноваты были не годы, а двойные смены в прачечной отеля, мытье полов в офисном центре и ежеквартальные звонки коллекторов, которые до сих пор искали покойного отца. Отец. Ли Джэхван. Для Союн это имя звучало как ругательство. Человек, который оставил им не воспоминания о счастливом детстве, а кипу долговых расписок и запах ацетона в их старой квартире. Он умер два года назад — нелепо, захлебнувшись рвотными массами в каком-то подвальном притоне. Мать плакала тогда не от горя, а от страха перед будущим и от облегчения, в котором сама себе боялась признаться. Долги остались, но ежедневный ад прекратился. — Ешь быстрее, — мать подвинула к ней миску с супом из пророщенной сои, где плавало лишь символическое количество тофу. — На улице похолодало. Ты свитер взяла? — Взяла, мам, — соврала Союн, торопливо глотая обжигающе горячий бульон. Она не взяла свитер, потому что тот школьный свитер, что у них был, окончательно протерся на локтях, а покупать новый в магазине школьной формы — непозволительная роскошь. Она надела под блузку тонкую водолазку, надеясь, что этого хватит. Торопливо домыв за собой посуду, Союн подхватила потертый рюкзак. У двери она на секунду задержалась, взглянув на связку писем с красными штампами, торчащую из ящика в прихожей. — Я приду попозже, ларек. Мать кивнула, не поднимая глаз от чашки. Она знала, почему дочь задерживается, и от этого ей было так же больно, как и от того, что она не может просто сказать: «Не ходи, мы справимся без этих копеек». Но они не справлялись.

***

Школа «Ёнхва» возвышалась над районом как глянцевый надгробный памятник. Здесь учились дети из семей среднего класса и выше, те, кто приезжал на папиных «Дженезисах» и носил кроссовки за четыреста тысяч вон как одноразовую обувь. Попасть сюда Союн удалось благодаря стипендии за отличную учебу, которую она выгрызала зубами из скудных учебников. Ирония заключалась в том, что именно эта школа, дающая ей шанс на поступление в колледж, превратила её жизнь в ежедневную пытку. Первые два года всё было терпимо. Смешки за спиной, шепот «пахнет жареной требухой», брезгливые взгляды, когда она доставала алюминиевый бокс с кимпабом из дешевого риса. Она научилась становиться невидимой. Ходить вдоль стен, опускать глаза, не отвечать на оскорбления. Но в выпускном классе что-то изменилось. Звери почуяли запах крови слабого, запертого в одной клетке с ними на последний год. Королевой этой своры была Хан Сорин. Девушка с идеально прямыми волосами цвета воронова крыла и губами, всегда тронутыми дорогим тинтом. Сорин не нужно было кричать, чтобы унизить. Ей достаточно было улыбнуться одними уголками губ, и её свита, словно стая гиен, бросалась исполнять приказ. Её правая рука — Пак Ынчжи, пухлая девушка с визгливым смехом и жестокостью человека, который сам боится оказаться на месте жертвы. И третья — Кан Миджо, молчаливая тень с глазами пустыми, как у куклы. Парни держались особняком, но всегда неподалеку. Пак Дохван — ленивый увалень с вечно скучающим выражением лица, которому, казалось, наскучило жить. Сон Джихо — на вид весельчак с открытой улыбкой, но смех его резал слух холодом металла. И, наконец, Чон Чонгук. Чонгук был парнем Сорин. Высокий, с широкими плечами пловца и взглядом, который редко на чем-то фокусировался. Он был капитаном их компании, её молчаливым стержнем. До этого дня Союн ни разу не чувствовала на себе его прикосновения. Он всегда стоял в стороне, прислонившись плечом к стене, курил в окно туалета или просто смотрел в экран телефона, пока его друзья глумились. Он был наблюдателем. И это позволяло Союн сохранять крошечную, жалкую иллюзию безопасности. Она думала: если он не трогает, значит, не всё так страшно. В конце концов, он выглядел не настолько угрожающе, будто имел хоть каплю сдержанности. Но в то утро в коридоре произошел эпизод, который стал звоночком. Союн, торопясь в класс, случайно задела плечом Сорин, стоявшую в компании Чонгука. Учебник Союн выпал из рук, раскрывшись на странице с формулами, исписанными синей ручкой. — Смотри под ноги, отребье, — процедила Сорин, брезгливо отряхивая рукав дорогого пиджака, будто на него попала грязь. — Чонгук-а, помоги ей поднять. Союн уже сама наклонилась, но замерла. Чонгук посмотрел не на книгу, а на неё. Его взгляд скользнул по её дешевой заколке, по воротничку блузки, который отличался оттенком белого от остальной формы, она стирала его отдельно с отбеливателем, чтобы скрыть желтизну, но вышло только хуже. Он медленно поставил ногу на разворот учебника. Кроссовок «Nike Air Max» оставил четкий грязный след прямо поперек теоремы Пифагора. — Ой, извини, — сказал он совершенно ровным голосом, без тени улыбки. Сорин засмеялась, обхватив его локоть. В этом жесте было больше собственничества, чем любви. Вся компания двинулась дальше, оставив Союн смотреть на грязный след на странице. Она стояла на коленях в пыльном коридоре, пытаясь стереть грязь рукавом, и чувствовала, как внутри холодеет. Что-то пошло не так. Наблюдатель сошел с пьедестала.

***

Смена в ларьке госпожи Ким тянулась медленно. Холодный осенний ветер задувал под пластиковые шторки, пахло жареным соусом ттокпокки и дизелем от проезжающих автобусов. Союн пересчитывала пачки сигарет, расставляла бутылки с соджу по полкам и пыталась отогнать дурное предчувствие. Руки дрожали, и она никак не могла ровно поставить банку с кофе. Она вышла в половине одиннадцатого. Зарплата за смену — двадцать восемь тысяч вон. Госпожа Ким вычла две тысячи за якобы медленную работу, Союн не спорила. Идти нужно было через сеть узких переулков, где не горела половина фонарей, но это был единственный короткий путь до автобусной остановки. Она услышала их шаги раньше, чем увидела. Цоканье каблуков Сорин по асфальту эхом разнеслось между бетонных стен, завешанных ржавыми кондиционерами и спутанными проводами. — Союн-и! — пропела Ынчжи, выходя из-за мусорного контейнера. — Далеко собралась? Уже поздно, а мамочка не волнуется? Или она опять моет чей-то унитаз? Путь к бегству был отрезан. Сзади стояли Джихо и Дохван. Союн вжала голову в плечи. Обычный ритуал. Сейчас посмеются, толкнут пару раз, может, вытрясут рюкзак в лужу. — Стой смирно, — приказала Сорин, подходя ближе. В свете единственной тусклой лампочки над черным ходом ресторана её лицо казалось фарфоровой маской. — Слушай, а ты сегодня странно выглядишь. Что у тебя под блузкой? Складки какие-то. Союн инстинктивно прикрыла грудь рукой. Там, под тонкой тканью школьной блузки, проступал рельеф её позора. Это была не водолазка, она сняла её в подсобке, потому что было жарко работать. Это был лифчик. Но не гладкий, бежевый «бесшовный» за тридцать тысяч вон, как у Сорин. Это был тот самый лифчик, который мама купила на распродаже в подземном переходе станции «Чонно-3-га». — А ну-ка, покажи, — Сорин махнула рукой. Дохван схватил Союн за локти сзади, выкручивая их так, что плечи заныли. Она не кричала. Кричать было бесполезно — в этом районе в такое время никто не выйдет на шум. Она лишь сцепила зубы, чувствуя, как от страха немеют кончики пальцев. Ынчжи с Миджо подошли вплотную. Они не стали возиться с мелкими перламутровыми пуговичками, какие ставят на дешевых блузках. Ынчжи просто рванула ворот в стороны. Раздался противный треск ткани и звонкий стук отлетающих пуговиц, которые запрыгали по грязному асфальту, словно горошины. Холодный ветер ударил в обнаженную грудь, прикрытую только лифчиком. — О Боже! — взвизгнула Ынчжи. — Вы только посмотрите! Джихо громко заржал, хлопнув себя по бедру. Дохван, продолжая держать Союн, наклонился и заглянул через плечо, его дыхание пахло мятной жвачкой. Лифчик был кошмарным. Ярко-розовый, с огромными, как яблоки, чашечками, украшенными безвкусными черными кружевными бантами. Ткань была блестящей, синтетической, с явной стойкостью к истиранию — из тех вещей, что покупают старухи на рынке, думая, что это красиво. Он был на два размера больше, чем нужно, и смотрелся гротескно на худой фигуре Союн, как дешевое порно на религиозном канале. Мама купила его, потому что он был самый дешевый в той куче и, как ей казалось, «яркий и веселый, как ты, доченька». — Это что, подарок бабушки из деревни? — Сорин прищурилась, разглядывая бантики. — Снимай. — Что? — выдохнула Союн, пытаясь вырваться из хватки Дохвана. Слезы уже подступили к глазам, застилая свет фонаря радужной пеленой, но она все еще держалась. — Снимай, говорю. Выбросим это убожество. Пусть идет домой без него. Холодно сегодня, правда? — Сорин зябко повела плечами в своей кофточке. — Замерзнешь, зато поймешь, что нельзя носить такое дерьмо. Это же преступление против хорошего вкуса. Миджо протянула руку и больно щелкнула ногтем по пластиковой застежке между чашечек. Ынчжи уже тянулась к лямке, готовая спустить её с плеча Союн. Унижение было абсолютным. Стоять с голой грудью перед этими гиенами, на холодном ветру, под смех парней. — Хватит, — раздался негромкий, спокойный голос. Все замерли. Даже Дохван чуть ослабил хватку. Из тени, от кирпичной стены, отделился Чон Чонгук. Он все это время стоял там. Союн не видела его, но он был здесь, курил, прислонившись к водосточной трубе. Чонгук не спеша прошел мимо Сорин, которая удивленно на него уставилась. Он не смотрел на лицо Союн. Он смотрел на ярко-розовую ткань лифчика, туго натянутую на её бледной коже, на пупырышки, выступившие от холода и страха на ключицах, на уродливые черные банты, пришитые толстыми нитками. В правой руке у него дымилась сигарета. Союн ждала, что он скажет Сорин, что это перебор, и они уйдут. На секунду, на одну крошечную секунду, она поверила, что он вмешался, чтобы остановить их. Что в этом красивом, жестоком звере проснулось что-то человеческое. Он остановился вплотную. От него пахло табаком и дорогим парфюмом — сандалом и мускусом. Союн подняла на него глаза. В них не было ни злости, ни веселья, ни жалости. Это был взгляд ребенка, который рассматривает жука под микроскопом перед тем, как поджечь его лупой. — Не снимайте, — бросил он через плечо девушкам. В голосе прозвучала сталь приказа, и Сорин послушно опустила руку. Парни затихли. А затем он медленно поднял руку с сигаретой. Уголек на кончике был ярко-оранжевым в полумраке. Союн дернулась, но Дохван держал крепко. Чонгук аккуратно, почти нежно, коснулся пальцами левой руки края розовой чашечки, чуть оттягивая её вниз, открывая бледную, незагорелую ложбинку между грудей, туда, где от холода выступили вены. Он не сказал ни слова. Не улыбнулся. Не засмеялся. Он просто прижал тлеющую сигарету точно в центр, между грудями. Время остановилось. Союн услышала шипение собственной плоти раньше, чем почувствовала боль. Это был звук, похожий на капли воды на раскаленной сковороде. А потом пришла боль. Не резкая, не острая. Она была тупой, всепоглощающей, сводящей с ума. Запах паленой плоти и фильтра сигареты ударил в ноздри. Чонгук держал сигарету ровно две секунды. Две вечности. Он смотрел ей прямо в глаза, пока тушил её. Его зрачки были расширены, но лицо оставалось непроницаемым. Когда он убрал руку, на бледной коже, чуть ниже линии лифчика, остался круглый, идеально ровный белесый ожог с крошечными черными крапинками пепла по краям. Сорин первой нарушила тишину. Она издала странный звук, похожий на смешок и всхлип одновременно. — С ума сошел? — спросила она, но в голосе не было возмущения. Было что-то другое. Удовлетворение, смешанное с легким испугом от того, что сделал её парень. Чонгук выбросил окурок в лужу и, не оборачиваясь, пошел прочь по переулку. — Пошли, — бросил он. Дохван разжал руки. Ноги Союн подкосились, она упала на колени прямо на холодный, грязный асфальт. Компания потянулась за Чонгуком. Их шаги и смех постепенно стихали, растворяясь в гуле ночного города. Союн осталась одна. Вокруг валялись пуговицы от школьной блузки. Грудь саднило так, будто туда вогнали раскаленный гвоздь. Ветер холодил обнаженную кожу и впивался в свежий ожог тысячей ледяных игл. Она не плакала. Слезы замерзли где-то внутри. Она сидела на коленях, прижимая разорванные полы блузки к груди, и смотрела на ржавую решетку ливневки. Там, в темной воде, плавал фантик от конфеты. Она думала только об одном. Мама купила ей этот лифчик. И теперь на коже останется шрам. Маленький, круглый, уродливый шрам, который всегда будет напоминать ей об этой минуте. И о взгляде Чон Чонгука. Взгляде, в котором не было ни ненависти, ни сочувствия. Но в котором уже зарождалось что-то пугающее и темное, как вода в той ливневке.