Пепел, ставший отражением

Phantogram - Black Out Days (Slowed + Reverb)

***

Понедельник наступил, как наступает неизбежное похмелье после короткого, обманчивого счастья. Серый, промозглый, пропитанный мелкой моросью, которая, казалось, проникала сквозь одежду и оседала прямо на костях. Союн проснулась раньше будильника — старая привычка, выработанная годами. В комнате было холодно. Отопление работало вполсилы, экономя газ. Союн выбралась из-под одеяла, поёжилась и первым делом, ещё до того, как идти умываться, опустилась на колени перед комодом. Отодвинула его. Поддела половицу. Телефон лежал там же, где она оставила его вчера вечером. Выключенный. Молчаливый. Она провела пальцами по гладкому чёрному экрану, на котором отразилось её собственное лицо — бледное, с припухшими от недосыпа веками. Вчера она уснула только под утро, прокручивая в голове его фотографии. Чёрный байк. Его лицо. Его руки. И этот лайк. Маленькое красное сердечко, которое жгло её изнутри сильнее, чем ожог на груди. Она задвинула половицу обратно, придвинула комод. Нет. В школу она его не возьмёт. Даже думать об этом страшно. Достаточно было представить, что кто-то — Сорин, Ынчжи, Миджо или кто-то из парней — увидит у неё новенький айфон. Последний модели. Тот самый, что стоит больше, чем её мать зарабатывает за месяц на двух работах. Они бы сразу поняли: она не могла его купить. Значит, украла. Или — ещё хуже — ей подарили. Кто мог подарить такой телефон такой, как она? Нет. Телефон останется здесь. В тайнике. Как запретный плод, к которому она будет возвращаться только по вечерам, когда мать на работе, а дверь заперта на замок. Только тогда она позволит себе эту маленькую, опасную слабость — листать Instagram, смотреть на чужие жизни и делать вид, что она тоже часть этого мира. Она оделась быстро. Старая школьная блузка с разномастными пуговицами — та самая, которую она зашивала после того вечера в переулке. Юбка, чулки, пиджак, который был ей великоват. Волосы собрала в привычный тугой пучок на затылке, заколола старой, погнутой заколкой. Бросила взгляд в зеркало. Обычная. Незаметная. Серая мышь. Так безопаснее. Мать уже ушла — на столе стояла тарелка с остывшим рисом и записка: «Поешь. Хорошего дня. Мама». Союн быстро проглотила несколько ложек, запила холодной водой и выскользнула за дверь. Дорога в школу была долгой и тоскливой без музыки в наушниках. Она шла, опустив голову, глядя под ноги на мокрый асфальт, и считала шаги. Раз, два, три... Тысяча двести сорок семь шагов от дома до ворот школы «Ёнхва». Она знала это число наизусть. В школе всё было как всегда. Шум, гомон, толкотня в коридорах. Она прошла к своему шкафчику, переобулась, стараясь не встречаться ни с кем глазами. На неё не обращали внимания. Привыкли. Она была частью интерьера — как старый автомат с газировкой в углу столовой или треснувшая плитка на полу в вестибюле. Первый урок — математика. Она села за свою парту у окна, достала учебник и тетрадь. Учитель ещё не пришёл, класс гудел. Сорин и её свита сидели на задних рядах, обсуждая что-то, взрываясь смехом каждые полминуты. Союн не слушала. Она смотрела в окно на серое небо и думала о том, что сегодня вечером снова пойдёт в ларек. Госпожа Ким просила выйти на дополнительную смену — кто-то заболел. Это были лишние деньги. Может, даже удастся купить маме те самые носки. Она почувствовала его взгляд раньше, чем увидела. Это было физическое ощущение — словно кто-то прикоснулся к её затылку холодными пальцами. Она вздрогнула и инстинктивно повернула голову. Чон Чонгук сидел через два ряда, чуть позади. Он не отводил глаз. Смотрел прямо на неё — тяжело, изучающе, не мигая. Его лицо, как всегда, было непроницаемым. Ни тени эмоций. Только взгляд — острый, как лезвие. Союн быстро отвернулась, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Сердце забилось быстрее. Она уставилась в учебник, не видя ни строчки. Буквы расплывались перед глазами. Что ему нужно? Почему он смотрит? Она снова рискнула бросить взгляд в его сторону — украдкой, через плечо, делая вид, что поправляет волосы. Он всё ещё смотрел. Но теперь его взгляд переместился ниже. На её руки, лежащие на парте. На пустой край стола, где у других учеников лежали телефоны. У неё телефона не было. Его бровь чуть заметно дрогнула и изогнулась. Всего на секунду. Микровыражение, которое она уловила только потому, что смотрела на него слишком пристально. Он заметил. Заметил, что она снова без телефона. Без его телефона. Внутри у Союн всё похолодело. Она опустила голову ещё ниже и не поднимала глаз до самого конца урока.

***

Дни потекли в странном, тревожном ритме. Чонгук больше не заговаривал с ней. Не подходил. Не прижимал к стене в коридоре. Но его взгляд стал постоянным, почти осязаемым. Она чувствовала его на уроках, на переменах, в столовой, даже когда выходила в туалет — ей казалось, что он смотрит ей вслед, прожигая спину своими тёмными, нечитаемыми глазами. Каждый раз, когда она случайно встречалась с ним взглядом, его бровь снова чуть приподнималась. Немой вопрос. Где телефон? Почему ты его не носишь? Он не произносил этого вслух, но Союн читала это в его глазах так же ясно, как если бы он кричал. Она не могла объяснить ему. Не могла подойти и сказать: «Я боюсь. Боюсь, что твоя девушка увидит. Боюсь, что меня обвинят в воровстве. Боюсь тебя. Боюсь того, что происходит между нами, хотя я даже не понимаю, что именно происходит». Поэтому она просто избегала его. Ещё старательнее, чем раньше. Опускала глаза, сворачивала в другие коридоры, задерживалась в классе после звонка, чтобы не столкнуться с ним в дверях. Но вечерами, дома, она доставала телефон из тайника. Включала. Листала Instagram. Смотрела на его фотографии. На чёрный байк. На его лицо. На его руки в кожаных перчатках. И ненавидела себя за то, что не может перестать.

***

Четверг. Вечер. Ларек госпожи Ким. За окном моросил дождь, пластиковые шторки на входе хлопали от порывов ветра. Внутри было холодно и пусто. Четверг — не самый прибыльный день, покупателей мало. Госпожа Ким, как обычно, ушла «по делам», оставив Союн одну. Она сидела за прилавком, закутавшись в старую кофту, и смотрела на экран телефона. Да, сегодня она взяла его с собой. Впервые. В ларьке было тоскливо, в эти долгие, пустые часы, телефон был спасением. Она спрятала его под прилавком, на коленях, готовая в любой момент задвинуть в ящик, если кто-то войдёт. Она листала Instagram. Чужие жизни мелькали перед глазами — яркие, глянцевые, недосягаемые. Кто-то постил фото из кофейни, кто-то — с новой сумкой, кто-то — с вечеринки. Союн смотрела на это с горьким, щемящим чувством, похожим на голод. Не тот, что можно утолить рисом. Другой голод. По нормальной жизни. По безопасности. По возможности просто быть. Она уже собиралась выключить телефон и заняться пересчётом сигарет, когда экран мигнул. Уведомление. Instagram Direct. @jk_jeon_97: Почему не носишь телефон в школу? Союн замерла. Пальцы, державшие телефон, побелели. Сердце ухнуло куда-то вниз, в живот, и там забилось часто-часто, как пойманная птица. Он написал ей. Чон Чонгук написал ей в Instagram. Она смотрела на сообщение и не знала, что делать. Ответить? Проигнорировать? Заблокировать? Каждый вариант казался одинаково опасным. Если ответить — он поймёт, что она читает, что она доступна, что между ними устанавливается какая-то связь. Если проигнорировать — он может разозлиться. А злить Чон Чонгука она боялась больше всего на свете. Прошла минута. Две. Пять. Сообщение висело в чате, как незакрытый гештальт. Она не могла отвести от него глаз. Почему не носишь телефон в школу? Он заметил. Конечно, заметил. Он смотрел на неё каждый день, прожигая взглядом, и каждый раз его бровь приподнималась в немом вопросе. А теперь он задал его прямо. Дрожащими пальцами она набрала ответ. Стерла. Набрала снова. Снова стёрла. Что написать? Правду? Что она боится? Что её могут обвинить в воровстве? Что его девушка может увидеть? Нет. Это звучало бы жалко. Или вызывающе. Или и то, и другое сразу. Она набрала коротко: @soyoon_lee: Боюсь, что разобьют. Отправила. И сразу же пожалела. Зачем она это сделала? Зачем вступила в этот диалог? Теперь он знает, что она читает. Что она отвечает. Что она доступна. Ответ пришёл почти мгновенно. @jk_jeon_97: Он твой. Делай с ним что хочешь. Но я купил его не для того, чтобы он лежал дома. Союн перечитала сообщение три раза. Он твой. Делай с ним что хочешь. Это звучало... почти как разрешение. Как приказ. Как что-то среднее. Она не знала, как это интерпретировать. Но одно было ясно: он хотел, чтобы она носила телефон с собой. Чтобы была на связи. Чтобы он мог... что? Писать ей? Смотреть на неё в школе и знать, что вечером она прочитает его сообщение? Она не ответила. Просто выключила экран и засунула телефон в карман. Руки дрожали. Внутри всё дрожало. Она чувствовала себя так, словно ступила на тонкий лёд, и теперь под ногами разбегаются трещины, грозящие в любой момент поглотить её целиком.

***

После того первого сообщения он стал писать ей регулярно. Не каждый день, но часто. Короткие, рубленые фразы. Никаких смайликов, никаких эмодзи, никаких лишних слов. @jk_jeon_97: Ты ела сегодня? @soyoon_lee: Да. @jk_jeon_97: Врёшь. И она действительно врала. В тот день у неё не было денег на обед, и она просидела всю перемену в библиотеке, делая вид, что читает учебник. @jk_jeon_97: Почему ты всегда одна? На это она не ответила. Слишком больной вопрос. Слишком очевидный ответ. @jk_jeon_97: Твои пуговицы на блузке разные. Я заметил. Она перечитала это сообщение раз десять. Я заметил. Он заметил её дурацкие, разномастные пуговицы, которые она пришила после того вечера в переулке. Того самого вечера, когда он тушил об неё сигарету. Он заметил деталь, на которую большинство людей даже не обратили бы внимания. Потому что большинство людей вообще не смотрели на неё. А он — смотрел. Это настораживало. Пугало. И — стыдно признаться самой себе — вызывало какое-то странное, болезненное тепло где-то глубоко внутри. Там, где она давно запретила себе что-либо чувствовать. Она не понимала его. Не понимала, зачем он это делает. Чего он хочет. Это какая-то игра? Новый, изощрённый вид издевательства? Или что-то другое? Она не знала. И от этого было ещё страшнее.

***

Школа. Третий урок — литература. Союн сидела за своей партой, пытаясь сосредоточиться на объяснениях учительницы о поэзии Ким Соволя, но мысли разбегались. Она снова чувствовала его взгляд. Тяжёлый, пристальный, прожигающий затылок. Он смотрел на неё уже несколько минут, не отрываясь. Она знала это, потому что научилась чувствовать его взгляд кожей. Сорин сидела рядом с ним, положив голову ему на плечо, и лениво листала что-то в своём телефоне. Её рука лежала на его колене — собственнический жест, заявляющий права. Но его взгляд был не на ней. Его взгляд был прикован к затылку Союн, к её тугому пучку волос, собранному старой заколкой. Союн не видела этого, но чувствовала. И, видимо, не только она. Сорин подняла голову, проследила за его взглядом и нахмурилась. Её идеально очерченные брови сошлись на переносице. Она посмотрела на Союн, потом снова на Чонгука. Тот даже не заметил, что его девушка отвлеклась от телефона. Он продолжал смотреть. — Чонгук-а, — голос Сорин прозвучал тихо, но с явным напряжением. — Что ты там такое интересное увидел? Он моргнул. Медленно, словно выходя из транса, перевёл взгляд на Сорин. Его лицо осталось непроницаемым. — Ничего. — Ты пялишься на эту, — она кивнула в сторону Союн, даже не пытаясь понизить голос. — Придумал что-то интересное? Новую шутку? Расскажи, я тоже посмеюсь. В её голосе звучал вызов. Ревность. Требование объяснений. Она ждала, что он скажет что-то вроде: «Да, думаю, как бы её ещё унизить» или «Придумываю план». Что-то, что вернёт его в привычную роль — её парня, её сообщника, её собственности. Но Чонгук ничего не сказал. Он просто отвёл взгляд — сначала от Сорин, потом от Союн — и уставился в окно. Его челюсть была сжата. Он молчал. И это молчание было красноречивее любых слов. Сорин отшатнулась от него, словно получила пощёчину. Её глаза сузились. Она снова посмотрела на Союн — долгим, оценивающим, ледяным взглядом. В этом взгляде было обещание. Обещание боли. Союн почувствовала этот взгляд спиной и вжала голову в плечи. Внутри всё похолодело. Она знала этот взгляд. Знала, что за ним последует. И она оказалась права.

***

После уроков Союн, как всегда, вышла из школы одной из последних. Она специально задержалась в классе, делая вид, что переписывает домашнее задание, чтобы не столкнуться с Сорин и её компанией в коридоре или у ворот. Когда школа опустела, она наконец собрала вещи и вышла. Дорога домой проходила через несколько узких переулков — она всегда выбирала этот путь, потому что так было быстрее. И потому что на главных улицах было больше шансов встретить одноклассников. В переулках было тихо, пустынно, безопасно. Так она думала. Она не услышала шагов за спиной. Только когда чья-то рука грубо схватила её за рюкзак и дёрнула назад, она поняла, что попалась. Их было трое. Сорин, Ынчжи и Миджо. Они стояли в узком проходе между глухой кирпичной стеной и ржавым гаражом, перегораживая путь. У Сорин в руках были ножницы. Большие, портновские, с острыми лезвиями, блестящими в тусклом свете уличного фонаря. Союн попятилась, но сзади была стена. Бежать некуда. — Стоять, — голос Сорин был спокойным, даже ленивым. — Разговор есть. Ынчжи и Миджо схватили Союн за руки, прижали к стене. Она не сопротивлялась. Смысла не было. Она знала: чем меньше сопротивляешься, тем быстрее всё закончится. Сорин подошла вплотную. Её лицо было искажено холодной, расчётливой яростью. Она не кричала, не визжала, как обычно. Это было хуже. Это означало, что она действительно в бешенстве. — Знаешь, Союн-и, — протянула она, играя ножницами, — я долго думала, что ты просто мусор. Пустое место. Ты была никем. А теперь... теперь ты стала проблемой. Она подняла свободную руку и коснулась тугого пучка на затылке Союн. Потянула за заколку. Волосы рассыпались по плечам — тёмные, густые, слегка волнистые на концах. Сорин смотрела на них с брезгливым интересом, как на редкое насекомое. — Он смотрел на тебя, — произнесла она тихо, почти шёпотом. — Мой парень. Чон Чонгук. Он смотрел на тебя. На твои волосы. Всю неделю. Я наблюдала. И знаешь что? Мне это не нравится. Союн молчала. Её губы дрожали, но она не произносила ни звука. В горле стоял комок. Она смотрела на ножницы в руках Сорин и понимала, что сейчас произойдёт. И ничего не могла с этим сделать. — Ты думаешь, он мог бы посмотреть на тебя иначе? — Сорин усмехнулась, но в её глазах не было веселья. Только ярость. — Думаешь, если распустишь свои патлы, он заметит в тебе что-то, кроме грязи? Ну давай проверим. Она схватила прядь волос Союн — длинную, тяжёлую, пахнущую дешёвым шампунем — распустила их и поднесла ножницы. — Нет, — выдохнула Союн. Это был даже не крик. Скорее, хриплый, сдавленный шёпот. — Пожалуйста... не надо... Она любила свои волосы. Это было единственное, что ей нравилось в собственной внешности. Единственное, что она не считала уродливым. Мама всегда говорила: «У тебя волосы, как у меня в молодости — густые, красивые». Это была единственная ниточка, связывающая её с образом матери до того, как та сломалась под грузом жизни. Единственное, что она берегла. Сорин увидела страх в её глазах. И улыбнулась. Широко, торжествующе. — Боишься? Правильно. Лезвия сомкнулись с тихим, отвратительным хрустом. Пряди волос — длинные, тёмные, живые — падили на грязный асфальт. Союн дёрнулась, но Ынчжи и Миджо держали крепко. Сорин взяла следующую прядь. Хруст. Ещё одна. Хруст. И ещё. Она резала неаккуратно, неровно, с каким-то садистским наслаждением. Волосы падали на плечи Союн, на землю, в лужи. Она смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то умирает. Что-то маленькое, хрупкое, что ещё оставалось от прежней Ли Союн — девочки, которая когда-то верила, что всё может наладиться. — Вот так, — Сорин отступила на шаг, любуясь своей работой. — Теперь ты выглядишь так, как заслуживаешь. Как пугало. Она отрезала волосы примерно до линии подбородка, оставляя неровное, рваное каре. Спереди пряди были короче, сзади — длиннее. Выглядело это ужасно. Словно ребёнок играл в парикмахера. — Пошли, — бросила Сорин своим подручным, отбрасывая ножницы в сторону. — Здесь воняет. Они ушли так же внезапно, как появились. Их шаги и смех стихли в глубине переулка. Союн осталась одна. Она опустилась на колени прямо в лужу, не чувствуя холода. Её руки дрожали, когда она подняла с асфальта первую прядь волос. Длинную, тёмную, мёртвую. Она смотрела на неё и не могла поверить, что это часть её. Часть, которую у неё отняли. Слёзы пришли не сразу. Сначала была пустота. Звенящая, абсолютная пустота. А потом — первая слеза скатилась по щеке. За ней вторая. Третья. Она плакала, сидя на холодном, грязном асфальте, прижимая к груди отрезанные пряди, и не могла остановиться. Она плакала о своих волосах. О своей жизни. О том, что никогда, никогда не вырвется из этого круга. Когда слёзы кончились, она заставила себя подняться. Ноги не слушались, колени дрожали. Она собрала отрезанные волосы с асфальта — зачем, сама не знала, — и выкинула их в ближайшую урну. Потом, пошатываясь, побрела прочь из переулка. Она не пошла домой. Не могла. Мать не должна видеть её такой. Не должна знать, что с ней сделали. Это убьёт её. Или заставит пойти в школу, устроить скандал, после которого станет только хуже. Нет. Мать не должна знать. Союн шла по улице, не разбирая дороги, пока не увидела вывеску. Маленькая парикмахерская на первом этаже старого дома. «Волосы и душа». Дешёвое заведение для таких, как она, — старушек из бедных кварталов и рабочих, которым нужно просто подстричься, без изысков. Она толкнула дверь. Внутри пахло шампунем и старостью. Пожилая женщина с уставшим лицом и натруженными руками подняла глаза от журнала. — Деточка? Что с тобой? Союн не ответила. Она подошла к креслу, села и посмотрела на себя в зеркало. Из отражения на неё смотрело чужое лицо. Бледное, заплаканное, с рваными, неровными прядями волос, торчащими в разные стороны. Пугало. Сорин была права. — Подровняйте, пожалуйста, — голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Чтобы красиво было. Женщина ничего не спросила. Только вздохнула, взяла расчёску и ножницы — другие, не те, портновские, а нормальные, парикмахерские — и принялась за работу. Союн сидела неподвижно, глядя в зеркало, и смотрела, как падают на пол остатки её волос. Те, что пощадила Сорин, теперь убирала эта женщина, выравнивая, придавая форму. Каре выходило коротким, чуть ниже подбородка. Ровным, аккуратным. Почти стильным. — У тебя хорошие волосы, — тихо сказала женщина, работая ножницами. — Густые, здоровые. Жалко так коротко стричь. Союн молчала. Женщина больше не заговаривала. Когда всё было закончено, она достала из кармана мятые купюры — часть денег, отложенных для матери — и положила на столик. Женщина взяла только половину. — Иди, деточка. Береги себя. Союн вышла на улицу. Холодный ветер коснулся теперь открытой шеи, и она поёжилась. Непривычно. Пусто. Но в зеркале парикмахерской она видела: каре ей шло. Делало черты лица мягче, моложе, открывало скулы. Она выглядела... другой. Не лучше, не хуже. Просто другой. Она пошла домой, не оглядываясь.

***

Следующий день в школе был пыткой. Она шла по коридору, и на неё смотрели. Все. Одноклассники, учителя, случайные прохожие. Кто-то удивлённо, кто-то насмешливо, кто-то равнодушно. Она чувствовала себя голой. Её шея, теперь полностью открытая, казалась беззащитной, уязвимой. Она ловила на себе взгляды и мечтала провалиться сквозь землю. Сорин, увидев её в классе, удовлетворённо улыбнулась. Ынчжи громко хмыкнула. Миджо, как всегда, промолчала, но в её пустых глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. А Чонгук... Чонгук смотрел на неё весь день. Она чувствовала его взгляд постоянно — на уроках, на переменах, в столовой. Но теперь этот взгляд был другим. Не изучающим, не холодным. В нём появилось что-то новое. Что-то тяжёлое, тёмное, почти... голодное. Он смотрел на её открытую шею. На линию подбородка. На то, как короткие пряди касались скул, когда она наклоняла голову. Его глаза скользили по ней, и в них было что-то, от чего у Союн перехватывало дыхание. Она не могла понять, что именно. Но это пугало её даже больше, чем его прежний холод. Сорин тоже это заметила. Союн видела, как та бросает на Чонгука злые, ревнивые взгляды. Видела, как сжимаются её кулаки под партой. Но Сорин молчала. Ждала. Вечером, когда Союн, обессиленная, добралась до дома и достала телефон из тайника, её ждало сообщение. @jk_jeon_97: С новой прической тебе лучше. Она смотрела на эти слова, и внутри всё переворачивалось. Лучше. Он сказал, что ей лучше. После того, как его девушка отрезала ей волосы. После того, как она плакала на грязном асфальте, собирая пряди. После того, как отдала последние деньги, чтобы привести себя в порядок. Он смотрел на неё весь день. И ему понравилось. Союн не ответила. Она выключила телефон, засунула его под подушку и легла, глядя в потолок с паутиной трещин. В горле стоял комок. В груди — пустота и странное, жгучее чувство. Он написал, что ей лучше. А она не знала, что чувствовать по этому поводу. Боль? Благодарность? Ненависть? Всё сразу. Она закрыла глаза и попыталась уснуть. Но перед глазами стояло его лицо. Его взгляд, скользящий по её открытой шее. И его слова. Тебе лучше. В этом было что-то неправильное. Что-то сломанное. Что-то, что связывало их всё крепче, хотя она отчаянно пыталась разорвать эту связь. Но не могла. Потому что он был её отражением в тёмной воде. И она начинала бояться, что тонет в нём.