Аромат вишни и табака

Приглашение

Субботний вечер в Сторибруке выдался на удивление тихим и томным. Августовское солнце, устав от дневной суеты, медленно клонилось к горизонту, окрашивая небо над Миффлин-стрит в оттенки спелого персика и бледной лаванды. В воздухе пахло скошенной травой и пылью, прибитой недавним коротким дождем. В особняке 108, где безраздельно правила Реджина Миллс, царила безупречная, почти стерильная чистота, которую нарушал лишь едва уловимый аромат яблочного пирога, доносившийся из кухни, да приглушенные звуки какой-то видеоигры, доносящиеся из гостиной. Реджина стояла у гранитного кухонного островка, нервно поправляя и без того идеально лежащую скатерть. Её пальцы, унизанные парой изящных серебряных колец, подрагивали. Прошла уже почти неделя с тех пор, как она в последний раз видела Эмму. Неделя, наполненная мучительным самоанализом и трусливым избеганием. Каждый раз, когда телефон вибрировал, высвечивая имя «Свон», сердце Реджины пропускало удар, а затем начинало колотиться с утроенной силой. Она сбрасывала звонки, отвечала на сообщения сухими, односложными фразами, находя любые предлоги, чтобы не пересекаться со спасительницей Сторибрука. Она пряталась за делами мэрии, за выдуманными неотложными встречами, за всем, что могло послужить баррикадой между ней и невыносимой, пугающей, всепоглощающей правдой, которую она так старательно хоронила внутри себя. Но сегодня Генри был непреклонен. Его просьба, озвученная за завтраком, была не просто капризом одиннадцатилетнего мальчика, а стратегически выверенным ударом. «Мам, сегодня суббота. Я пригласил Ма на ужин. Ты же не против? Мы так давно не собирались все вместе. Просто втроем. Пожалуйста?» Его глаза, такие же большие и выразительные, как у неё самой в детстве, смотрели с той мольбой, которой невозможно было противиться. Он был чертовски умен, ее сын. Он чувствовал образовавшуюся между его матерями трещину и, как юный, но опытный дипломат, делал все возможное, чтобы возвести мосты. Отказать ему значило бы признать свое поражение, свой страх. И Реджина сдалась, мысленно проклиная свою слабость. Ровно в шесть вечера, словно по волшебству (хотя какое в Сторибруке волшебство, когда дело касалось пунктуальности Эммы Свон?), раздался звонок в дверь. Мелодичный звонок эхом разнесся по холлу. Реджина вздрогнула, поправила идеально сидящую темно-бордовую блузку и, собрав всю свою волю в кулак, направилась к двери. Она распахнула ее с тем фирменным выражением царственного спокойствия на лице, которое годами оттачивала до совершенства. На пороге стояла Эмма. Несносная, предсказуемая в своей непредсказуемости, но такая невероятно комфортная блондинка. На ней были потертые джинсы, облегающие стройные бедра, простая белая футболка и неизменная красная кожаная куртка, небрежно переброшенная через плечо. В одной руке она держала бутылку красного вина, которую, очевидно, посоветовала взять Руби, а в другой — букет полевых ромашек, купленный явно в последний момент в цветочной лавке. Её светлые локоны были собраны в небрежный хвост, а на лице сияла та открытая, немного смущенная улыбка, которая всегда имела над Реджиной странную власть. — Привет, Реджина, — произнесла Эмма, и ее голос прозвучал мягче, чем обычно. Она явно чувствовала возникшее за последнюю неделю напряжение и старалась его разрядить. — Я не опоздала? — Мисс Свон, твоя пунктуальность — единственное, в чем ты сегодня превзошла себя, — сухо ответила Реджина, отступая в сторону, чтобы пропустить гостью в дом. Это был ее защитный механизм — сарказм, возведенный в ранг искусства. — Проходи. Генри, услышав голос Эммы, вихрем скатился по лестнице. — Ма! Ты пришла! — завопил он, бросаясь в объятия биологической матери. — Смотри, Мама испекла свой фирменный яблочный пирог! И мы приготовили лазанью! По рецепту мамы. По секретному рецепту! — Звучит потрясающе, малыш, — улыбнулась Эмма, взъерошив Генри волосы и протягивая Реджине вино и букет. — Это тебе. За ужин. Реджина приняла подарки, стараясь, чтобы их пальцы случайно не соприкоснулись. Она пробормотала сдержанное «Спасибо» и поспешила на кухню, чтобы поставить цветы в вазу и открыть вино, чтобы оно «подышало». Весь вечер она старалась держаться отстраненно. Она грациозно раскладывала лазанью по тарелкам, поддерживала светскую беседу о школьных успехах Генри и о новой книге, которую он читал, но избегала прямых взглядов Эммы. Когда же их глаза встречались, Реджина чувствовала, как внутри все сжимается в тугой узел. Ужин, несмотря на напряжение, прошел удивительно хорошо. Лазанья была восхитительной, вино — терпким и согревающим, а Генри болтал без умолку, заполняя неловкие паузы рассказами о своей новой теории заговора насчет того, что их учитель математики на самом деле — бывший пират, проклятый Питером Пеном. Эмма смеялась, искренне и заливисто, и от этого смеха у Реджины теплело где-то в районе солнечного сплетения. После ужина они все вместе убрали со стола. Реджина мыла посуду в перчатках, опасаясь за свой маникюр, а Эмма, закатав рукава, вытирала тарелки большим льняным полотенцем, подшучивая над излишней, на ее взгляд, любовью Реджины к стерильности. Генри крутился рядом, вытирая вилки, и чувствовал себя абсолютно счастливым. После уборки Генри потащил Эмму в гостиную. — Ма, давай в «Марио Карт»! Я тренировался всю неделю! Ты и двух кругов не продержишься! — азартно заявил он, вручая ей джойстик. Реджина осталась в дверях гостиной, наблюдая за ними с безопасного расстояния. Она прислонилась плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди, и на ее губах помимо воли заиграла легкая улыбка. Эмма, высунув кончик языка от усердия, гоняла на экране принцессу Пич, в то время как Генри, управляя Донки Конгом, отчаянно пытался срезать путь через лавовые поля трассы Луиджи. Это была жестокая битва. Эмма выиграла первый заезд на последних секундах, выбросив красный панцирь прямо перед финишем. Во втором заезде она обошла Генри, ловко дрифтуя на поворотах. На третьем заезде Генри уже почти побеждал, но на финишной прямой Эмма использовала ускорение и вырвалась вперед на долю секунды, оставив сына с открытым ртом смотреть на экран. Четвертый заезд стал окончательным разгромом — Эмма победила с отрывом в полкруга. — Четыре-ноль, Генри! — торжествующе воскликнула Эмма, отбрасывая джойстик и поднимая руки в победном жесте. — И кто тут говорил про два круга? — Ты жульничала! — запротестовал Генри, хотя его глаза сияли от восторга. — Ты использовала какой-то чит-код спасительницы! — Единственный мой чит-код — это годы практики, пока ты делал уроки, — подмигнула ему Эмма. Она бросила быстрый взгляд на Реджину, ища в ее глазах поддержки. Реджина лишь театрально закатила глаза, стараясь скрыть, как сильно ее умилила эта сцена. — Ладно, юный гонщик, — произнесла она, отлипая от косяка. — Время отправляться в постель. Уже десять. Почисти зубы и не забудь про пижаму. — Ну ма-а-ам! — простонал Генри, но, увидев строгий, не терпящий возражений взгляд Реджины, вздохнул и поплелся к лестнице. — Ладно, спокойной ночи, ма. Спокойной ночи, мам, — сказал он, по очереди обнимая обеих женщин. — Это был лучший субботний вечер. Когда его шаги стихли наверху, в гостиной повисла звенящая тишина. Волшебство присутствия Генри рассеялось, оставив двух женщин наедине с недосказанностью. — Пойду, поменяю воду у твоих ромашек, — бросила Эмма, чувствуя необходимость чем-то занять руки. — И проверю, как там Генри. Ты не против? — Конечно, — коротко ответила Реджина, не глядя на нее. Ей нужно было срочно бежать. Прятаться. Дышать. Как только Эмма скрылась наверху, Реджина схватила с полки в прихожей пачку сигарет и выскользнула через стеклянные двери гостиной на задний двор.

Признание в саду

Сад позади особняка был ее гордостью и ее убежищем. Здесь, в окружении тщательно подстриженных кустов жасмина, величественных яблонь, с которых начиналась их общая с Эммой история, и пышных чайных роз, Реджина чувствовала себя в относительной безопасности. Она прошла по мощеной дорожке к небольшому деревянному крыльцу, ведущему в сад с задней стороны дома, и тяжело опустилась на верхнюю ступеньку. Вечерний воздух был напоен ароматами цветов и влажной земли. Дрожащими пальцами она вытащила из пачки тонкую черную сигарету Captain Black Cherise. Это была ее тайная, постыдная слабость. Она не была заядлой курильщицей, презирала эту привычку и никогда не позволила бы себе курить в доме или при Генри. Но в моменты, когда нервы были натянуты до предела, когда контроль, который она так ценила, ускользал, одна-единственная сигарета с ароматом вишни была ее сделкой с самой собой. Сегодня этот предел был достигнут и перейден. Она нервничала, словно девчонка перед первым балом. Весь вечер она старалась держать ледяную маску, отвечать односложно, не прикасаться к Эмме. Но Генри, ее смышленый, проницательный мальчик, чувствовал все. Каждое его действие — просьба порезать хлеб вместе с Эммой, совместная уборка, предложение поиграть в игру, где они болели друг за друга — было тонкой, но настойчивой попыткой заставить их взаимодействовать. Он словно сталкивал их лбами, вынуждая контактировать. Чиркнула зажигалка, и в темноте сада расцвел оранжевый цветок. Реджина сделала глубокую затяжку, чувствуя, как легкий, сладковатый дымок с отчетливым ароматом вишни наполняет легкие. Она медленно выпустила дым, наблюдая, как он тает в прохладном воздухе. Тишину ночи нарушали лишь стрекот сверчков да далекий, приглушенный лай чьей-то собаки. Сторибрук спал. Она не услышала шагов. Лишь когда половица крыльца тихо скрипнула, Реджина поняла, что она больше не одна. Сердце ухнуло в пятки. Сзади послышалось мягкое движение, и в следующее мгновение Эмма Свон опустилась на ступеньку рядом с ней. Так близко, что Реджина почувствовала тепло, исходящее от ее тела, и легкий аромат ее шампуня, смешанный с запахом уличной свежести. Несколько секунд Эмма молча смотрела в темноту сада, на беседку, увитую плющом, на кусты роз, которые они вместе высадили несколько месяцев назад. Розы «Свон». Эмма тогда смеялась над ее сентиментальностью. Реджина же про себя называла их «Розы Надежды». Затем Эмма повернулась к ней. — Можно мне сигарету? — спросила она тихо. Это был не вопрос о сигарете. Это был вопрос-ключ, попытка открыть дверь, которую Реджина захлопнула перед ее носом. Реджина молчала, глядя на тлеющий огонек. Затем, не поворачивая головы, протянула ей свою, почти докуренную. Эмма приняла ее, их пальцы на секунду соприкоснулись. Реджина вздрогнула, словно от удара током. Она снова полезла в карман за пачкой и зажигалкой, выудила еще одну сигарету для себя. Эмма затянулась и слегка поморщилась — вишневый табак был для нее непривычен. На несколько секунд между ними повисла вязкая, густая тишина. Она была наполнена звуками спящего района, стрекотом сверчков и биением двух сердец, которые, казалось, бились в унисон. — Почему ты избегаешь меня? — спросила Эмма. Ее голос прозвучал прямо, без недосказанности, но в нем не было агрессии. Только усталость и легкая, едва уловимая боль. Реджина наконец повернулась к ней. В лунном свете черты лица Эммы казались мягче, а зеленые глаза блестели особенно ярко. Она смотрела с таким неподдельным беспокойством, что у Реджины сжалось горло. — Мне страшно, — выдохнула она, и слова, которые она так долго держала в себе, вырвались наружу как непрошеное признание. Эмма удивленно приподняла брови. Она ожидала чего угодно — гнева, сарказма, новой порции обвинений, но не этого. Не тихого, сдавленного «Мне страшно» от женщины, которую когда-то боялся весь город. Эмма издала смешок, который был скорее нервным, чем веселым. — Ты боишься меня, что ли? — спросила она, пытаясь перевести все в шутку. Реджина закатила глаза, и этот привычный жест вернул ее к реальности. — Нет, идиотка. Я не боюсь тебя, — фыркнула она, но в голосе не было яда. — Но чего тогда ты боишься? — тут же перебила Эмма, подавшись вперед. Она не дала ей снова спрятаться за ширмой сарказма. — В городе всё тихо уже год. Никто не плетет заговоров, никто не пытается открыть портал в Подземный мир или наложить темное проклятие. Все живут спокойной жизнью. Тебя никто не боится и не хочет убить, Реджина. Я бы точно знала, будь это не так. Более того, все детишки в округе тебя обожают, после того как ты стала их воскресной феей-крестной для чтения сказок в библиотеке. Так что случилось, Джина? Вот оно. Это имя. «Джина». Произнесенное мягко, с теплотой, с какой-то домашней интонацией, которую Эмма использовала только в моменты особой близости. По телу Реджины табуном побежали мурашки. Они пронеслись от затылка до самых пят. Она любила, когда Эмма ее так называла. Это звучало не как сокращение, а как ласка. Так, будто Эмма тоже… любит. Эта мысль была настолько болезненной и желанной одновременно, что Реджина зажмурилась. Она помолчала, отвернувшись, и стала смотреть в сад, пытаясь унять дрожь в руках. Эмма не торопила. Она просто сидела рядом, докуривая вишневую сигарету, и ее присутствие было якорем для Реджины, раздираемой эмоциональным штормом. — Знаешь, — начала Реджина, и ее голос предательски дрогнул. Она запнулась, судорожно подбирая слова, которые должны были разрушить всё или… подарить ей новую жизнь. — Я боюсь потерять тебя, если скажу всё. — Но ты не потеряешь меня, — тихо, но твердо произнесла Эмма. Она повернулась и положила свою ладонь поверх руки Реджины, лежащей на колене. Жест был простым, но полным обещания. — Я всегда буду рядом с тобой и с Генри. Вы же моя семья. Моя самая настоящая, странная, безумная, но семья. И чтобы ты мне ни сказала, я никуда не денусь. Я не уйду. Это прикосновение и эти слова сломали в Реджине последний барьер. Она сделала последнюю, самую глубокую затяжку, выпустила душистый дым в ночное небо и затушила сигарету о подошву туфли. Набрав в грудь побольше воздуха, словно перед прыжком в ледяную воду, она начала говорить. Слова полились потоком, который уже невозможно было остановить. — Я люблю тебя, Эмма. — Она произнесла это громко и четко, будто ставила точку в затянувшемся споре с самой собой. Она по-прежнему не смотрела на Эмму, боясь увидеть в ее глазах жалость или насмешку. — Я люблю тебя не как подругу, с которой делю родительские обязанности. И не только как мать нашего сына. Я люблю тебя. Всю тебя. Я люблю твою несносность, твою способность появляться без стука и есть мои яблоки прямо в гостиной, оставляя огрызки. Я люблю твою неуклюжесть, то, как ты вечно спотыкаешься о порог моего кабинета. Твое невежество в вопросах этикета и винных карт, которое почему-то меня не раздражает, а умиляет. То, какая ты задорная. Как ты можешь радоваться мелочам, вроде победы в глупой видеоигре. Я не знаю, когда это случилось. Реджина резко встала, чувствуя, что не может больше сидеть на месте. Ей нужно было взять дистанцию, чтобы не смотреть в эти пронзительные зеленые глаза. Она сделала несколько шагов в сторону кустов роз, обхватив себя руками. — Это было неожиданно для меня самой, когда в животе запорхали бабочки от любого твоего взгляда. От любого мимолетного прикосновения, когда ты поправляешь мне воротник или случайно касаешься моей руки, передавая чашку кофе. Мне хочется быть в твоих объятиях всегда. Когда ты обнимаешь меня — в знак благодарности или поддержки — я чувствую себя в них лучше, чем где-либо еще. Чувствую безопасность. Настоящую. Не ту, что обеспечивают охранные чары, а ту, что идет изнутри. А то, как ты называешь меня Джиной… — ее голос дрогнул, и она вынуждена была перевести дыхание. — Я люблю эту форму имени, только когда ты ее используешь. Потому что от тебя она звучит так, будто… будто ты тоже меня любишь. Но на это я даже не надеюсь. Ведь у злодеев не бывает хорошего конца. Она замолчала, и внезапно на сад обрушилась звенящая тишина. Сверчки, казалось, и те затихли. Реджина, наконец, заставила себя обернуться и посмотреть на Эмму. Ее последние слова эхом повисли в воздухе, горькие и полные смирения. «У злодеев не бывает хорошего конца». Эмма смотрела на нее, замерев. Рот ее был слегка приоткрыт, сигарета давно потухла и была забыта где-то на ступеньках. Она была в шоке. Абсолютном, космическом шоке. Она ожидала признания в каком-то новом заклинании, в том, что Реджина снова скрывает какую-то проблему, чтобы решить ее в одиночку. Она ожидала чего угодно из репертуара «Реджина против всего мира». Но услышать это… Услышать, как самая сильная, красивая, гордая и царственная женщина из всех, кого она знала, говорит, что любит ее, «блондинистую идиотку», было за гранью ее воображения. Она медленно, словно во сне, поднялась на ноги и сделала шаг к Реджине. Но Реджина, увидев ее движение, инстинктивно пошатнулась и отступила на шаг назад, выставляя руку в защитном жесте. Ее глаза, полные слез, были глазами загнанного зверя, ожидающего удара. — Ты можешь замереть на месте и послушать меня? — мягко, но настойчиво сказала Эмма, останавливаясь. — Я выслушала тебя. Теперь твоя очередь, Джина. Просто послушать меня. Не убегать. Тон Эммы, мягкий, но полный силы, подействовал на Реджину отрезвляюще. Она замерла, опустив руки. Эмма воспользовалась этой заминкой и в два быстрых шага сократила расстояние между ними. Она взяла руки Реджины в свои, нежно, но крепко. Ладони у брюнетки были ледяными. — Я не думала, что наш разговор будет таким, — начала Эмма, и на ее губах заиграла та самая смущенная, немного кривоватая улыбка, которую Реджина так любила. — Даже представить не могла, что такая шикарная, невероятная, умопомрачительная женщина будет стоять тут и говорить мне, что любит меня. Меня, блондинистую идиотку, которая постоянно влезает в неприятности. Которая считает, что гамбургер — это праздничный ужин. Я-то думала, что заслужила лишь твое вечное неодобрение. — Кто назвал тебя идиоткой? — вскинула Реджина, мгновенно выходя из роли жертвы и становясь собой — яростной защитницей. Ее глаза грозно сверкнули. — Только я могу такое говорить. Ты моя идиотка. Эмма тихо рассмеялась. Это был добрый, переполненный облегчением смех, который эхом разнесся по ночному саду. А Реджина, поняв, что только что ляпнула, смущенно улыбнулась и опустила голову, пряча лицо. Она чувствовала, как к щекам приливает предательский румянец, яркий, как те самые чайные розы. Эмма, не переставая нежно улыбаться, подняла ее голову за подбородок, заставляя посмотреть в глаза. — Я тоже тебя люблю, Джина, — сказала она просто. Эти слова, такие простые и такие долгожданные, упали в тишину сада, как звезды с неба. — И именно поэтому я искала с тобой встречи всю эту неделю. Ты избегала меня, как огня, а я преследовала тебя, как идиотка, потому что хотела пригласить тебя на свидание. У Реджины перехватило дыхание. — Что? — выдохнула она. — Свидание, — повторила Эмма, все еще держа ее лицо в своих ладонях. — Самое настоящее. С цветами, которые я уже, кстати, подарила, с вином. Я хочу пригласить тебя на милое свидание. И если ты не против, я сделаю это прямо сейчас. Потому что ждать больше нет сил. Я больше не хочу быть просто твоей со-матерью и совладелицей сада. Я хочу быть твоей. Эмма заглянула в самые глубины ее карих глаз, в которых плясали золотые искорки от света из окон дома. — Реджина Миллс, согласна ли ты сходить со мной на лучшее свидание в твоей жизни? Реджина замялась лишь на долю секунды. Вся ее жизнь пронеслась перед глазами: боль, потери, тьма, искупление. И все это привело ее сюда. В свой сад. К этой женщине. — Согласна, — прошептала она, и в этом шепоте было больше счастья, чем во всех ее победных речах. Эмма просияла. Она наклонилась ближе и, вместо того чтобы поцеловать в губы, нежно, едва касаясь, поцеловала Реджину в кончик носа. Жест был настолько интимным и полным обожания, что у Реджины на глаза снова навернулись слезы. — Ты очень милая, когда смущаешься, Джина, — прошептала Эмма. Реджина шмыгнула носом, чувствуя себя абсолютно уязвимой и в то же время в полной безопасности. — Можно мне получить мои объятия? — спросила она тихо-тихо, почти по-детски, умоляюще глядя на Эмму. — Конечно, можно, — тепло ответила блондинка. И Эмма обняла ее. Крепко, надежно, заботливо. Она заключила ее в кольцо своих рук, прижимая к себе и начиная медленно, успокаивающе поглаживать по спине. Реджина уткнулась носом в изгиб ее шеи, туда, где пахло мылом и домом, и сделала глубокий, судорожный вдох. Напряжение всей недели, всего прошлого года, всей ее жизни — уходило, растворяясь в этом тепле. — Если ты хочешь, я могу остаться здесь с тобой, — прошептала Эмма куда-то в макушку Реджины. — Сегодня. На ночь. — Ты будешь обнимать меня всю ночь? — спросила Реджина, не поднимая головы от ее плеча. Ей нужно было знать, что это не сон. Что это тепло не исчезнет с рассветом. — Да, буду, — Эмма поцеловала ее в висок. — И не только ночью. Но и всегда, когда ты захочешь. И даже когда не захочешь, я, наверное, все равно буду, потому что от тебя теперь не отлипну. Я, знаешь ли, Спасительница — если уж спасла кого, бросать не привыкла. Реджина тихо рассмеялась ей в шею, и смех этот был влажным от слез. — Хорошо, тогда ты можешь остаться со мной? — спросила она, наконец-то поднимая голову и глядя в глаза цвета летней листвы. — Могу и хочу, — твердо ответила Эмма. И Реджина, бывшая Злая Королева, гроза всего Зачарованного Леса, снова уткнулась носом в плечо своей Спасительницы и облегченно, блаженно выдохнула. Все кусочки пазла, который она безуспешно складывала годами, наконец встали на свои места. — Спасибо, — только и смогла пробормотать она, прижимаясь к Эмме еще ближе, словно пытаясь врасти в нее, стать с ней одним целым. Где-то наверху, в окне второго этажа, за занавеской стоял Генри, который «случайно» забыл закрыть окно. Увидев, как его мамы обнимаются в саду под луной, он тихо хмыкнул, отчаянно стараясь сдержать довольную улыбку, и на цыпочках прокрался обратно в кровать, под одеяло. — Наконец-то, — прошептал он в подушку, закрывая глаза. Его операция «Романтик» прошла успешно. А в саду, под стрекот сверчков и легкий аромат вишневого табака, смешанный с запахом роз «Свон», закончилась одна история и началась другая. Гораздо более счастливая.