Возвращение в Снежную

      Снег плавно падал вниз, ровным слоем покрывая крыши домов Снежнограда. Дым от сигареты лениво тянулся вверх, к облакам, таким же серым, как и он сам.       Панталоне глубоко затянулся. Да… Вне всякого сомнения, он скучал по этому ощущению. Не брать сигареты в Сумеру было не ошибкой, а удачным стечением обстоятельств. После такого перерыва горький запах табака стал ощущаться совсем иначе.       Сумеру… Иронично, что именно эта дикая, невыносимо жаркая страна уже дважды решила его судьбу: в первый раз, много лет назад, она подкинула Панталоне шанс в лице Доктора, а затем, столетия спустя, она же его и забрала, оставив Дельца разгребать проблемы в одиночку. Как несправедлива, однако, судьба! Нужно бежать изо всех сил, чтобы не склониться перед ней, а чтобы сорвать её оковы, придётся бежать как минимум вдвое быстрее.       Дотторе не добежал всего несколько метров. Наверное, крайне обидно было умирать с осознанием, насколько близок он был к цели. Панталоне и представить себе не мог, какую боль должен чувствовать человек, воочию наблюдающий за собственным крахом. Да и не хотел представлять, только впустую тратить время. Доктор пал жертвой собственных амбиций — так пусть же покоится с миром.       А снег всё падал и падал, такой холодный и такой безразличный. Панталоне думал, что ему тоже будет безразлично, и оказался прав: мысли о Дотторе улетучились из головы, стоило только покинуть Сумеру. “Закончился день, закончилось горючее, закончился человек,” — сказал себе Делец, покидая гавань Бейда, пока вдали догорали последние остатки Ирминсуля. Пепел ещё долгое стоял в воздухе, и каждое утро на юго-востоке занималось алое зарево, словно отголоскок того злополучного дня. Но вскоре и от него не осталось и следа, как не осталось и следа от величайшего гения, мечтавшего сотрясти мир.       Да, Панталоне думал, что ему будет безразлично, а меж тем поймал себя на мысли, что напевает ту самую мелодию, которую Дотторе играл ему в их последнюю встречу вживую. Лёгкая, непринуждённая, она была призвана отвлечь Дельца от слишком внимательного чтения контракта. Было бы там что читать, может, этот план и сработал бы. Странно… Почему она вспомнилась именно сейчас?       Пам, пам-пам-пам-пам-пам, пам.       Панталоне закурил ещё одну сигарету. Какую по счёту? Он уже и забыл. Ах, Дотторе бы это не понравилось. Он бы, вне вского сомнения, высказал Дельцу, что думает о его вредных привычках, пожаловался, что ему снова проводить операцию. А Панталоне засмеялся бы и продолжил курить… Минуточку. Почему он вообще снова думал о Дотторе, которого давно нет?       Странно. Его нет… А ощущение осталось. Оно появлялось снова каждый раз, когда Панталоне проходил мимо лаборатории Доктора, каждый раз, когда Пьеро созывал оставшихся Предвестников, и взгляд Дельца обращался к дверям, словно в ожидании чего-то или кого-то… К чему было это пустое ожидание? Он, как никто другой, знал, что ждать больше нечего, что нужно идти дальше. В конце концов, у них были другие, куда более насущные проблемы, и следовало бы сосредоточиться на них вместо того, чтобы ворошить прошлое.       Панталоне попытался сосредоточиться. И не смог. Что-то накатило вдруг… сродни осознанию. Как будто до этого он двигался по инерции, а теперь наконец открыл глаза — и увидел.       Дотторе больше не было. Совсем. Ни в лаборатории, ни в общем зале, ни даже в далёком Сумеру. Не осталось даже праха, чтобы похоронить где-нибудь. Ничего, кроме воспоминаний. А они вдруг нахлынули все разом: первая встреча, совместная работа, ссоры на почве денег, договор и взаимовыгодное сотрудничество, как любил говорить Делец… Что-то закололо внутри. Кажется, следовало бы попросить Дотторе заменить ещё парочку органов, прежде чем отпускать его на смерть. Досадный просчёт со стороны Панталоне.       Впрочем, пускай. Не настолько он зависел от Доктора. Вполне мог разобраться и сам. Делец ведь с самого начала знал, что план чересчур амбициозен даже для такого человека, как Дотторе, и заранее был морально готов к провалу. Или убедил себя, что был готов. В конце концов, когда рушатся целые замки, сложно утверждать, что ожидал этого, даже если сам бросил первый камень. Или заложил.       А снег всё падал, морозил пальцы даже в перчатках… Панталоне сам не заметил, насколько крепко сжал перила перед собой, пытаясь удержать равновесие - и не только физически. Холод подлой змеёй заползал под шубу, поднимался выше по рукам, будто хотел заморозить самую душу — и, признаться, преуспевал в этом. Медленно-медленно лёд растекался по венам, проникал в самые дальние уголки тела, паутиной обволакивал сердце, которое билось всё тише, теряя всякое желание продолжать сопротивляться.       И весь мир как будто тоже остановился. Догорело пламя – прекратилось движение, замерли дома, люди, облака, застыла сама жизнь, словно кто-то встал с утра и забыл завести пружину. А может, никто её не завёл, потому что и некому было? И до сих пор она крутилась лишь по инерции, а вместе с ней по инерции жил и Панталоне, пока у его пружинки не кончился завод, пока тело не истратило топливо, пока у фонаря в его руке не погас фитиль. А вокруг — темнота. И звать на помощь бесполезно. Больше никто не придёт.       Снег ровным слоем покрывал крыши домов Снежнограда. Дым от сигарет давно затерялся где-то в облаках.       Даже когда Тарталья насильно затащил Панталоне в тепло, даже когда они с Пульчинеллой вместе усадили его у камина и принялись отогревать, они не смогли разбить лёд, сковавший остывшее сердце. Спустя недели на далёком севере наконец утих оследний отголосок Сумерского пожара.